355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ольга Крючкова » Роза Версаля » Текст книги (страница 1)
Роза Версаля
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 20:17

Текст книги "Роза Версаля"


Автор книги: Ольга Крючкова



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Ольга Крючкова
«Роза Версаля»
Первая история о поручике Полянском

Пролог

Герцогиня де Сен-Реми пробудилась в дурном расположении духа. Несмотря на то, что время близилось уже к полудню, после вчерашнего бала в Версале, который она посетила по приглашению Его Величества короля Франции Людовика XIV, блистательная красавица чувствовала себя совершенно разбитой и опустошённой. Дело в том, что король порой – невольно, сам того не подозревая, или же, напротив, намеренно: кто знает?! – доверял герцогине свои сердечные тайны. Вот и вчера, на балу, грациозно выписывая фигуры менуэта, «король-солнце» как бы невзначай намекнул госпоже де Сен-Реми, что очарован своей кузиной, Генриеттой Английской.

Герцогиня оценила вкус Его Величества: действительно, Генриетта Английская, двоюродная сестра французского короля Людовика XIV, дочь казнённого английского короля Карла I и французской принцессы Генриетты-Марии, была женщиной чрезвычайно активной, живой и остроумной. Она всегда и везде появлялась в окружении самых элегантных кавалеров и самых красивых девушек и охотно приближала к себе талантливых поэтов и драматургов. Жизнь в её свите буквально бурлила, радуя с утра до вечера различными увеселениями, будь то купание, охота, ловля бабочек или театральные представления.

Кроме того, кузина короля была ещё и на редкость красива: высокая стройная грациозная брюнетка с нежно-розовой кожей и яркими голубыми глазами. Не удивительно поэтому, что «король-солнце» предпочитал проводить время именно в её обществе, а уж никак не со своей набожной и тощей супругой – испанской принцессой Марией-Терезией.

Попутно Людовик признался герцогине де Сен-Реми, что в молодости едва не женился на Генриетте, и даже выказал сожаление, что матримониальные и политические соображения помешали ему тогда воплотить эту мечту в жизнь.

Умная, проницательная интриганка герцогиня де Сен-Реми сразу же поняла, куда клонит Его Величество: она прекрасно знала, что Генриетта давно стала своего рода разменной монетой между французским и английским дворами. Даже её брак с Филиппом Орлеанским был по сути своей лишь фикцией, ибо драгоценный супруг Генриетты, что ни для кого уже не являлось секретом, предпочитал очаровательной красавице-жене… мужчин.

В отличие от Филиппа, которому в силу собственных комплексов нравилось унижать и обижать Генриетту, Людовик XIV всячески старался утешить кузину, когда та в очередной раз посещала свою родину. На сей же раз роман между королём и красавицей-принцессой развивался на глазах у всего двора.

Мария-Терезия сочла себя оскорблённой и лично отписала Филиппу Орлеанскому, причём во всех подробностях, чем занимается во Франции его супруга со своим кузеном, блистательным «королём-солнцем». Как ни странно, но «рогоносец», если его вообще можно так назвать, тоже счёл себя оскорблённым и потребовал немедленного возвращения неверной супруги в Англию. Однако Генриетта, несмотря на то, что тучи в Версале постепенно над нею сгущались, возвращаться не торопилась.

Не удовлетворившись письмом Филиппу, Мария-Терезия пожаловалась ещё и своей свекрови, Анне Австрийской. Мария-Терезия отлично знала, какое огромное влияние Анна Австрийская имеет на сына, и потому рассчитывала на её поддержку.

Она не ошиблась. Между сыном и матерью состоялся нелицеприятный разговор, после которого Людовик достаточно долго пребывал в дурном настроении. Мария-Терезия ликовала: соперница устранена! Увы, здесь она ошибалась… На самом деле Людовик просто обдумывал, каким образом продолжить встречи с Генриеттой, не вызывая при этом ревности жены и раздражения матери.

Выслушав короля, умудрённая в амурных делах герцогиня де Сен-Реми во время очередной замысловатой фигуры, выписываемой её стройными ножками, подала Его Величеству блестящую идею: Людовик должен сделать вид, будто увлёкся совсем другой дамой, но – из числа фрейлин Генриетты! Разумеется, ему придётся прилюдно оказывать «новой пассии» подобающие знаки внимания, возможно – даже приблизить к себе… Зато тем самым истинные любовники, Генриетта и Людовик, получат возможность встречаться и впредь, не вызывая более ревности Марии-Терезии, гнева Филиппа Орлеанского и раздражения дражайшей матушки.

От гениальной простоты решения проблемы король пришёл в восторг и тут же попросил герцогиню поспособствовать с поисками подходящей кандидатуры на роль новой «фаворитки». Госпожа де Сен-Реми мило улыбнулась в ответ, в душе уже сознавая, что дала королю несколько опрометчивый совет: увы, все фрейлины из свиты Генриетты были весьма привлекательны собой, и любая из них не только примет ухаживания короля с радостью, но и попробует заменить свою госпожу полностью. Для задуманной же интриги требовалась женщина совершенно иного склада. И таких при королевском дворе герцогиня пока не видела…

Именно поэтому она и проснулась на следующее после бала утро с головной болью и в совершенном изнеможении. Во время утреннего туалета герцогиня лихорадочно перебирала в уме всех знакомых дам подходящего возраста, но, увы, никак не могла вспомнить ни одной скромной и застенчивой по природе девушки, способной не претендовать на сердце короля, а лишь органично вписаться в задуманную интригу.

И вдруг герцогиню осенило: ну, конечно же, её дальняя родственница – Луиза де Лавальер! Вот уж действительно подходящая кандидатура для фрейлины Генриетты, призванной исполнить роль «ширмы». Мало того, что девушка родилась в провинции и потому скромна, непритязательна и стеснительна, так она ещё вдобавок ко всему далеко не красавица и – самое главное! – хромоножка!

…Луиза де Лавальер родилась в Турени, в семье троюродного брата герцогини де Сен-Реми. C раннего детства девочка обожала лошадей. Она великолепно держалась в седле, ежедневно и в любую погоду совершала многочасовые конные прогулки, легко управлялась даже с молодыми необъезженными скакунами. К сожалению, именно это пристрастие к лошадям и привело в итоге к несчастью: в возрасте одиннадцати лет Луиза упала с коня, сломав ногу и повредив позвоночник. Правда, сие печальное обстоятельство никак не повлияло на её дальнейшую любовь к лошадям, однако сделало чрезвычайно застенчивой и замкнутой, явно стыдящейся своего физического недостатка. Теперь Луиза предпочитала уединение, сделалась не по возрасту задумчивой и молчаливой. Даже в одежде она начала придерживаться серо-белых тонов, не желая привлекать к себе излишнего внимания…

Госпожа де Сен-Реми попыталась припомнить, когда же последний раз видела Луизу. Судя по всему, почти шесть лет назад. Да-да, как раз после того прискорбного падения с лошади… Вняв мольбам своего обедневшего родственника и искренне пожалев девочку, она приехала тогда в Турень вместе с искусным лекарем. Увы, лекарь оказался бессилен: троюродная племянница обречена была остаться хромой на всю жизнь…

Герцогиня оживилась, головная боль отступила. Слуги принесли ей письменные принадлежности, и она тотчас принялась за написание письма своему троюродному брату в забытый богом Турень. В послании герцогиня настаивала, чтобы Луиза, как молодая девушка на выданье, немедленно прибыла к ней в Париж, обещая, в свою очередь, устроить её судьбу.

Письмо троюродной тётушки вернуло Луизу, можно сказать, к жизни, ибо она, не надеясь более ни на какие мирские радости, приняла уже решение уединиться в самое ближайшее время в монастыре Босоногих Кармелиток. Окрылённая обещаниями знатной родственницы девушка тотчас отписала ответ, в котором выразила свою безмерную благодарность, припомнив даже о печальном случае шестилетней давности, когда «…вы, тётушка, были столь добры, что не только навестили меня лично, но даже предоставили своего лекаря».

Отправив послание и упаковав весь свой нехитрый гардероб, Луиза простилась с отцом и отбыла в Париж, где её с нетерпением дожидалась госпожа де Сен-Реми.

Интуиция и на сей раз не обманула прожжённую интриганку – она увидела в прибывшей родственнице-провинциалке именно то, что ожидала: кротость, робость, подкупающую наивность и… хромоту, которую не скроешь ни одним, пусть даже самым шикарным, платьем. Спустя несколько дней госпожа де Сен-Реми заказала у одной из известных парижских модисток несколько весьма приличных нарядов для племянницы (теперь она называла Луизу «воспитанницей») и приступила к обучению девушки светским манерам. Увы, Луиза оказалась неважной ученицей – слишком уж простодушной для той утончённой хитрости, которая требовалась при дворе.

Сей факт всё чаще приводил герцогиню в отчаянье. Ей становилось жаль и времени, загубленного на эту «серую мышку», как она за глаза прозвала свою воспитанницу, и немалой суммы денег, потраченной на её содержание, а главное – герцогиня опасалась, что разочарует своим выбором короля. Людовик же, в свою очередь, всё настойчивее требовал представить ему новую «избранницу», за которой, согласно искусно задуманному сценарию, ему предстояло ухаживать на глазах у всего двора и которая не должна была вызвать у окружающих ни ревности, ни раздражения, а лишь снисхождение и сочувствие.

Когда отчаяние госпожи де Сен-Реми достигло апогея, она, на свой страх и риск, представила Луизу де Лавальер сначала Генриетте Английской. Та, увидев девушку, истинное воплощение скромности и наивности, тотчас пришла в неописуемый восторг и, отведя герцогиню в сторону, выразила благодетельнице безмерную благодарность, добавив, что сия юная особа – наилучшая «ширма» от ревности Марии-Терезии и гнева Филиппа Орлеанского.

Английский «рогоносец» действительно получил вскоре очередное послание от Марии-Терезии, в котором та, не скрывая сарказма, поведала ему о новом увлечении своего супруга – на сей раз некой хромоножкой Луизой де Лавальер, над которой потешается весь Версаль. «Даже меня, супругу одного из самых красивейших мужчин Европы, – добавила Мария-Терезия, – подобный адюльтер нисколько не задевает». Филипп Орлеанский ликовал: его распрекрасная супруга унижена в очередной раз! И где?! – на своей же родине! И кем?! – собственным кузеном и бывшим любовником! После этого письма он не настаивал более на возвращении Генриетты в Англию.

Генриетта же наслаждалась покоем. Ей казалось, что зачислением Луизы де Лавальер в свою свиту она полностью застраховала себя и от упрёков мужа, и от ревности Марии-Терезии, и, разумеется, от измен любвеобильного венценосного кузена. Однако с последним, увы, прекрасная принцесса жестоко просчиталась…

«Король-солнце» исправно играл свою роль, демонстративно оказывая Луизе должные знаки внимания. Девушка же всякий раз краснела и терялась, чем доставляла окружающим немалое удовольствие. Особенно сие обстоятельство забавляло прекрасную Генриетту: подчас она едва сдерживалась, дабы не рассмеяться вслух.

На том достопамятном балу Людовик пообещал госпоже де Сен-Реми щедрое вознаграждение за оказанную услугу, поэтому вскоре после знакомства с Луизой приказал министру финансов Фуке выдать герцогине десять тысяч ливров. Подобная щедрость несколько озадачила Фуке – казна была практически пуста! Однако, попытавшись довести до сведения венценосной особы, что в королевстве существуют более важные задачи, нежели выплаты искусным интриганкам, навлёк на себя гнев и немилость: Людовик заподозрил в расхищении государственных средств самого министра. Фуке уже и не рад был, что позволил себе излишнюю дерзость… По Версалю поползли слухи, что дни министра финансов сочтены.

Король и прежде неоднократно выражал недовольство тем, сколь неумеренно черпает Николя Фуке деньги из вверенной ему казны, тратя их на покупку себе земель, дворцов, произведений искусства и любовниц. Более того, Людовик давно уже подумывал избавиться от Фуке, столь ценимого Анной Австрийской и покойным кардиналом Мазарини. К тому же он не любил, когда подданные перечат его желаниям.

Изрядно занервничавший Фуке, опасаясь ещё большего гнева короля, решил устроить в своём дворце Во-ле-Виконт роскошное празднество в честь Его Величества и приближённых к нему особ. Увы, с его стороны это стало очередным опрометчивым шагом, послужившим лишним подтверждением казнокрадства. Король, воочию увидев расточительность, непозволительную простому смертному, окончательно укрепился в своём решении: место министра финансов – в Бастилии.

Пока гостей развлекали актёры – по сцене порхали лесные нимфы, которых преследовали полуголые фавны, – явно заскучавший Людовик изъявил желание прогуляться по парковым аллеям и, в сопровождении нескольких придворных, покинул павильон. Удалившись от летнего театра на некоторое расстояние, он услышал приглушённые женские голоса, один из которых узнал несомненно – голос принадлежал Луизе де Лавальер. Жестом отправив сопровождающих прочь, Людовик, осторожно ступая по траве и стараясь остаться незамеченным, направился к беседке.

Уютно уединившись с фрейлиной Орой де Монтале, Луиза делилась с новой подругой девичьими секретами, и в момент, когда «король-солнце» приблизился к скрываемой боскетами[1] беседке почти вплотную, Луиза как раз признавалась, что любит в Людовике не Величество, а его самого… Король, растроганный услышанным, неожиданно почувствовал к этой «серой мышке» прилив нежности и… желания. Потихоньку, дабы не смутить дам, он покинул своё укрытие и вернулся в театральный павильон.

К Его Величеству тут же подошла Генриетта Английская, однако Людовик встретил её равнодушно-милостивой улыбкой. Проницательная женщина, заметив очевидную холодность любовника, осторожно поинтересовалась её причиной, и король без обиняков сообщил, что влюбился во фрейлину, назначенную, по прихоти судьбы, прикрытием их романа. Генриетта почувствовала себя дурно и поспешила покинуть гостеприимный дворец Фуке.

От наблюдательного министра не ускользнула размолвка короля с Генриеттой. Фуке понял, что настал момент вернуть расположение короля, и быстро удалился в свои покои. Сняв с шеи заветный ключ, он открыл потайную дверцу за картиной, изображавшей полнотелую Данаю[2], и извлёк из тайника небольшую бархатную коробочку. Фуке открыл её и в последний раз взглянул на розовый бриллиант, полученный им несколько месяцев назад в качестве взятки от известного парижского ювелира, обнадёженного, что министр поспособствует ему в приобретении замка Монтей и окрестных земель. Ювелир поведал Николя Фуке и историю бриллианта: тот в своё время принадлежал знатной мавританской семье, бежавшей во Францию от преследований Изабеллы Арагонской. Министр не сомневался: этот камешек доставит королю удовольствие, и тот позволит ему остаться у кормила власти!

Когда Фуке вернулся с заветной коробочкой в театральный павильон, представление подходило к завершению. Гости, пресытившись полуголыми нимфами и фавнами, а также их излишне откровенными действами, скучали. Министр взглянул на Людовика: тот тоже не скрывал безразличия к происходящему на сцене, явно высматривая кого-то в разноцветном скоплении гостей. При виде появившейся на аллее Луизы де Лавальер король оживился, и Фуке догадался, что именно эта хромоногая фрейлина из свиты блистательной Генриетты Английской завладела теперь его сердцем. Улучив подходящий момент, когда король, видимо, уже пребывал во власти любовных фантазий, министр обратился к нему:

– Ваше величество!

Людовик равнодушно воззрился на подданного:

– Что вам угодно, Фуке?

– Простите меня за дерзость, Ваше величество… Я просто хотел преподнести вам небольшую безделушку, дабы она послужила достойным украшением той, которая в данный момент более всего занимает ваши мысли.

Король удивлённо вскинул брови и вновь посмотрел на аллею: Луиза и Ора шли медленно, слишком медленно…

– А вам, Фуке, известны мои мысли? – усмехнулся Людовик.

Министр поклонился.

– Что вы, Ваше величество, как можно?! С моей стороны это было бы неслыханной дерзостью! Прошу простить меня… – и, не тратя более слов, министр распахнул бархатный футляр. Взору Людовика предстал розовый бриллиант дивной красоты, огранённый розой[3].

– Прелестная вещица! – воскликнул король и, не удержавшись от соблазна, потянулся за бриллиантом.

– Ах, Ваше величество, я безмерно рад, что угодил вам! Конечно, размерами сей камень не может соперничать с бриллиантами Великих моголов и индийских раджей, но обратите внимание на его дивный розовый цвет! И на его прозрачность! Сей алмаз просто призван украсить самую прелестную и нежную шейку, – Фуке многозначительно посмотрел на короля.

Людовик с явным удовольствием любовался ценным подношением. Повернувшись к арке, буйно обвитой розами, он посмотрел на цветы сквозь камень.

– Своими окраской и огранкой бриллиант напоминает цветок розы, – заметил монарх. И неожиданно воскликнул: – Так пусть же он станет отныне Розой! Розой Версаля!

Фуке согнулся в поклоне, стараясь не обнаружить улыбку, озарившую его довольное лицо, а Людовик поспешил навстречу Луизе де Лавальер, которой и суждено было стать обладательницей столь необычного бриллианта.

* * *

Увы, но «Роза Версаля» не спасла министра финансов от заточения в замок Пиньероль – всего лишь отсрочила сие печальное событие. Так что белочка, стремительно карабкающаяся по гербу бретонца Николя Фуке вверх, – Quo non ascendam? [4] – в конце концов, всё-таки сорвалась вниз …

Обладательнице же «Розы Версаля» повезло несколько больше: она почти десять лет оставалась главной фавориткой короля и даже родила от него троих детей. Однако всё когда-то проходит; прошла и любовь Людовика к Луизе де Лавальер.

Прождав однажды короля почти до рассвета и интуитивно догадавшись, что он разлюбил её и больше не придёт, Луиза в отчаянии накинула самый скромный плащ, прикрыла лицо капюшоном, вышла из дворца Тюильри и пешком отправилась в монастырь Шайо, захватив с собою единственный и самый дорогой сердцу подарок возлюбленного – бриллиант «Роза Версаля».

Настоятельница монастыря, увидев перед собой заплаканную придворную даму в изысканном платье под старым плащом, была потрясена. Не зная, как поступить, она разрешила Луизе помолиться в одной из часовен монастыря. Отчаяние молодой женщины оказалось столь велико, что она просто улеглась на холодные каменные плиты перед статуей Мадонны и пролежала так много часов, молясь и плача.

Король, узнав впоследствии о местонахождении Луизы, бросил государственные дела и примчался в Шайо, умоляя её вернуться. Однако Луиза осталась непреклонна: она уже знала, что Людовик всерьёз увлёкся молодой красавицей Атенаис де Монтеспан, и прекрасно понимала, что не в состоянии будет противостоять напористой графине, не брезговавшей, по слухам, прибегать даже к чёрным мессам.

И всё же Людовик убедил Луизу не покидать, по крайней мере, светской жизни. Он подарил бывшей любовнице особняк недалеко от Пале-Рояль и первое время даже навещал её. Когда же Атенаис де Монтеспан окончательно овладела всеми его помыслами, Людовик – во искупление вины – пожаловал бывшей фаворитке титул герцогини и обширные поместья Вермандуа, где та и поселилась вместе с младшей дочерью Мари-Анной.

Лишь сполна насладившись величием и покоем замка Вермандуа, Луиза де Лавальер приняла-таки решение постричься в монахини и провести остаток жизни в монастыре Босоногих Кармелиток. Незадолго до полного отречения от мирской жизни она, опасаясь за судьбу «Розы Версаля» (ибо не могла взять камень в монастырь), поместила драгоценный подарок в шкатулку саксонского фарфора с секретом и вместе с другим имуществом, движимым и недвижимым, передала во владение своей дочери – Мари-Анне де Леблан де Лавальер.

«Кто может сравниться с Матильдой моей?..»

Из оперы «Иоланта»

Глава 1

1827 год, Москва

Алексей Фёдорович Полянский сидел за столом, печально созерцая видавшую виды скатерть и чашку с надколотым краем, в которую Глаша налила чаю. Алексей Фёдорович тяжело вздохнул, взял чашку, подул на чай и слегка отхлебнул.

– А что, Глаша, нет ли чего-нибудь к чаю? Ну, не знаю… бубликов хотя бы… – спросил Полянский и виновато посмотрел на прислугу.

Глаша, намеревавшаяся уже ретироваться на кухню, застыла на месте, а затем укорительно и без обиняков начала выговаривать хозяину:

– Вы, Алексей Фёдорович, меня удивляете! Где ж мне их взять, бубликов-то?! Я бы тоже их с удовольствием сейчас покушала, а приходится вон пустой чай хлебать… Да и то спитой уж два раза[5]!

Полянский сконфузился и робко спросил бойкую прислужницу:

– А что, Глаша, в булочной уже в долг не дают?

Глаша хмыкнула.

– Нет, барин, не дают! Приказчик сказал, что покуда весь долг не отдадите – ничаво не получите.

Алексей Фёдорович, отхлебнув чайку ещё разок, задумался: «Какой стыд! Я – бывший артиллерист, поручик, еле-еле свожу концы с концами на жалкую свою военную пенсию… А ведь были времена, когда меня ценили! В том же восемьсот двенадцатом хотя бы… Да-а-а, никому не нужен стал хромой поручик …»

Полянский встал из-за стола.

– Глаша, приготовь-ка мне сюртук, который поприличней… Надеюсь, таковой найдётся?

Глаша задумалась.

– Вот разве что коришневый ещё не шибко протёрся на рукавах, барин…

– Ну, давай коричневый, – послушно согласился Полянский.

Однако Глаша отчего-то не торопилась выполнять распоряжение хозяина. Она стояла, явно собираясь с духом, дабы сказать нечто важное. Полянский это заметил.

– Говори уж… Что ещё случилось?

– Ухожу я от вас, Алексей Фёдорович. Уж не обессудьте. Мне место в купеческом доме предложили. Пусть и на кухне, зато жалованье обещают исправно платить. Вот! – выпалила Глаша на одном дыхании.

Полянский застыл от удивления.

– Глаша, помилуй! Как же я без тебя?! Ты уж, поди, лет восемь мне служишь, я привык к тебе…

Краешком замусоленного передника женщина смахнула набежавшую слезу.

– И я к вам привыкла, Алексей Фёдорович! Хороший вы хозяин… Добрый… Никогда не обидите, зря не накричите… Токмо ведь и мне кушать хочется, а на вашу крохотную пенсию, сами знаете, не проживёшь…

Полянский помрачнел. В душе он был согласен с Глашей.

– Когда ж уходишь?

Глаша встрепенулась:

– Если отпустите, то прямо через пару дней и уйду…

Полянский вздохнул.

– Что ж, не смею тебя задерживать. Но сюртук всё ж таки приведи в порядок.

* * *

Полянский вышел из дома и, опираясь на тросточку, медленно побрёл по Скатерному переулку. День выдался тёплый; стоял конец апреля, но солнце припекало уже по-летнему.

Алексей Фёдорович свернул в Хлебный переулок, где любил посидеть на скамейке, особенно в тёплое время года. Расположившись под деревьями, уже начавшими выпускать на свет молодые листочки, он по-старчески опёрся руками о трость и задумался о своей жизни.

Размышления были безрадостными. По всему получалось, что он – Алексей Фёдорович Полянский, поручик в отставке, тридцати пяти лет от роду, – влачил жалкое существование в крохотной квартирке с минимальными удобствами, где, ко всему прочему, ещё и клопы по ночам заедали… Даже вон прислуга не выдержала такой жизни, нашла себе хлебное место в купеческом доме. И что теперь делать? Где найти другую? Глаша была терпеливой, много не требовала… Пойди теперь, поищи такую же… Где уж!..

Мимо Полянского прошла супружеская пара. Женщина примерно лет тридцати, одетая по последней московской мещанской моде, крутила в руках кружевной зонтик, а её солидный спутник ей что-то рассказывал. Та с интересом слушала, кивала, от души смеялась…

Алексей Фёдорович поймал себя на мысли, что хотя и не стремился никогда прежде к семейным узам, однако сейчас, к вящему своему удивлению, отчего-то завидует этому солидному прохожему. По всему было видно, что жизнь у мужчины удалась: и достаток налицо, и жена симпатичная… Наверняка и детишки есть…

И лишь он, несчастный, один-одинёшенек на белом свете, даже друзей всех растерял… Впрочем, не всех! Полянский вспомнил вдруг про Андрея Генриховича Грачёва. Правда, почти два года уж как не виделись… Да и разговор в последнюю встречу состоялся меж ними отнюдь не из приятных.

…Как раз тогда, два года назад, Андрей Генрихович поступил на службу во 2-ю экспедицию жандармерии[6]. Прежде он был неплохим врачом, но, увы, практика как-то не задалась, а в жандармерии ему положили приличное жалованье и, коли он выказал бы таковое пожелание, выдали бы и казённый сюртук. Однако Андрей Генрихович предпочитал гражданскую одежду и от мундира отказался.

При встречах с давним своим другом Полянским Грачёв не раз предлагал тому последовать его примеру и поступить на службу во 2-е отделение жандармерии. Алексей Фёдорович долго отшучивался, но однажды не выдержал: сорвался и нагрубил Андрею Генриховичу. Высказался, что, дескать, служить в жандармерии не позволяет ему гордость. Грачёв обиделся: он же служит! Это что же получается: он, значит, поступился своей гордостью? Позвольте, а на что же семью содержать?! Дочерей и обувать, и одевать надо, и сносное образование им обеспечить! Причём здесь гордость?!

Однако Полянский был неумолим. Хотя и понимал в душе, что существование на одну лишь военную пенсию ещё более ущемляет его гордость. Да что там гордость? Человеческое достоинство и дворянскую честь!

И вот теперь, почти два года спустя, Алексей Фёдорович пришёл к выводу, что и чёрт бы с ней – с гордостью! Кушать-то каждый день хочется! Да и надеть уже нечего стало – все сюртуки поизносились… Уж Глаша их штопала-штопала…

На поручика накатила смертельная тоска: «Не жизнь, а жалкое прозябание… Всё, хватит! Пойду к Грачёву, извинюсь, попрошу посодействовать. И, если получится, начну ловить убийц, сектантов и мошенников. Возможно, это окажется куда интереснее, чем я полагаю. Да и о деньгах, опять же, не придётся постоянно думать…»

* * *

На следующий день, ранним воскресным утром, Полянский проснулся с твёрдой решимостью немедленно отправиться к Андрею Генриховичу. Попил жидкого чаю с неизвестно откуда взявшимся бубликом (да-а-а, Глаша порой умела творить чудеса; жаль, что до недавнего времени он о том не задумывался!) и, облачившись в последний приличный – коричневый – сюртук и прихватив залоснившуюся от времени шляпу, отправился ловить извозчика.

Постояв недолго на свежем воздухе, Алексей Фёдорович решил, что до Трубниковского переулка, пожалуй, не так уж и далеко, так что вполне можно пройтись и пешком. И он, поудобнее перехватив тросточку и придав лицу доброжелательное выражение, с некоторой долей уверенности направился к старинному знакомому…

Андрей Генрихович только что плотно и весьма недурственно позавтракал и посему пребывал в отличном расположении духа. Поэтому, когда слуга доложил о прибывшем господине Полянском, лишь удивлённо хмыкнул и коротко бросил:

– Проси!

Полянский вошёл в гостиную. Со времени его последнего визита в дом Грачёва здесь заметно прибавилось и мебели, и картин на стенах, отделанных уже новыми – модными, итальянскими! – обоями… Поручик растерялся и заметно занервничал.

Андрей Генрихович человеком был незлопамятным, давно забыл о последнем неприятном разговоре с другом, поэтому, как ни в чём не бывало, воскликнул:

– Любе-е-езный, Алексей Фёдорович! Рад, весьма рад, что нашли время навестить меня! Прошу, присаживайтесь… Прикажу подать нам чаю с французскими пирожными.

При упоминании о французских пирожных голодный Полянский нервно сглотнул, затем бочком присел на предложенный стул напротив хозяина.

Грачёв опытным взглядом заправского жандарма (недаром прослужил два года во Втором отделении!) смерил гостя и сразу понял, что тот балансирует между бедностью и нищетой. Потому и не торопился расспрашивать о цели визита, покуда друг не отведает чаю с изрядным количеством пирожных. Наконец, насытившись, Полянский сам перешёл к сути дела, ради которого явился.

– А помните ли вы, Андрей Генрихович, наш разговор почти двухлетней давности?

Грачёв поморщился: ему не хотелось ворошить прошлое.

– Это когда вы мне про дворянскую честь и гордость вещали?

Полянский сник:

– Да… Именно так всё и было…

– Ну что вы, право слово, стушевались, Алексей Фёдорович? Вы же бывший боевой офицер! А тут теряетесь, словно девка на выданье… Между прочим, очень многие отставники считают так же, как и вы: лучше, мол, с голоду подохнуть, нежели жандармом служить…

Алексей Фёдорович, внутренне собравшись, решительно ответствовал:

– Верите или нет, но я изменил своё мнение! И… и готов служить, если это ещё возможно…

Грачёв удивлённо приподнял брови.

– Ах, вот как?.. Что ж, любезный друг, буду рад вам содействовать. Думаю, всё получится: вы – дворянин, офицер, участник недавней войны… Да и возраст у вас для нашего дела подходящий… Граф Николай Егорович Цукато, начальник московской жандармерии, таким, как вы, доверяет. Я же, в свою очередь, напишу ходатайство по всей форме: что, мол, знаю вас много лет и только с лучшей стороны…

* * *

Андрей Генрихович не обманул друга: уже на следующий день, сразу по прибытии на службу, составил ходатайство на имя графа Цукато. Приложив к нему прошение, написанное Полянским за вчерашним чаем, он отправил всё это с курьером в Центральное управление жандармерии.

…Минуло уже десять дней, а Алексей Фёдорович по-прежнему пребывал в неведении. Глаша, как и сулила, ушла в купеческий дом, так что он и вовсе оказался теперь в затруднительном положении, пытаясь в меру мужских своих способностей приобщиться к ведению домашнего хозяйства.

Полянский почти не выходил из дома, похудел и осунулся. Сегодня он с ужасом вдруг представил, как по просьбе владельцев булочной и ближайшей мясной лавки к нему за взысканием долгов пожалуют вскоре судебные приставы, и ему стало не по себе. Не выдержав, Алексей Фёдорович упал на колени пред образами, висевшими в углу:

– Господи всемогущий! Помоги! Устал я от нищеты, сил более нет терпеть! Готов ловить и воров, и мошенников, и мерзавцев всяких, лишь бы за приличное жалованье… да на благо общества…

Полянский стоял на коленях и истово крестился. Неожиданно вспомнилась ему родная деревенька, полностью сгоревшая во время войны… отец, безвременно скончавшийся, не выдержав разорения… матушка, последовавшая вслед за мужем буквально через несколько дней…

Алексей Фёдорович заплакал и ещё громче запричитал:

– Уж лучше бы меня французы на войне убили! Не испытывал бы теперь ни стыда, ни нужды…

Вдруг в дверь постучали. Решив, что ему померещилось, Полянский не откликнулся. Однако стук повторился, причём уже более настойчиво.

Поручик медленно поднялся с колен и, прихрамывая, направился к двери. На пороге стоял бравый молодец в казённом мундире.

– Имею ли я честь видеть господина Полянского Алексея Фёдоровича? – поинтересовался визитёр.

– Это я… – промямлил растерявшийся Полянский. – Чем обязан?

– Вам письмо из Управления жандармерии. Будьте любезны, распишитесь в получении, – курьер протянул обомлевшему от изумления поручику квитанцию.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю