Текст книги "Инквизитор. Охота на дьявола"

Автор книги: Ольга Колотова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Ты не христианин! – возразил пират. – Ты сам дьявол!

– Понятно, – улыбнулся Бартоломе. – Видимо, это убеждение избавит тебя от угрызений совести.

– Я убью тебя!

– В твоем возрасте еще рано быть столь самонадеянным, – заметил Бартоломе. – Запомни одно, мальчишка: если бы я действительно тебя опасался, ты был бы сейчас в камере, а не на свободе.

– Ты меня недооценил, святой отец!

– Действительно. Я думал, ты умнее и не станешь искать неприятностей.

– Нечего его слушать! – воскликнул Диас, хватаясь за шпагу. – Кончайте с ним, парни!

Бартоломе действовал с молниеносной реакцией опытного фехтовальщика. Оттолкнув одного из матросов, он отпрыгнул, обнажил шпагу и прижался спиной к двери, тем самым обезопасив себя от нападения сзади. К счастью для Бартоломе, двое из нападавших были вооружены только навахами[17]17
  Наваха – испанский складной нож.


[Закрыть] – оружием уличных потасовок, кинжал и шпага были лишь у Диаса. Пользуясь преимуществом своего длинного клинка, Бартоломе мог держать матросов на расстоянии, однако не мог проникнуть в дом: для того, чтобы отпереть дверь ключом, нужно было повернуться спиной к нападавшим. Бартоломе несколько раз ударил в дверь каблуком сапога в надежде, что Санчо услышит и придет на помощь.

– Шли бы вы домой, щенки, – посоветовал Бартоломе парням, которые кружили вокруг него, как волки вокруг добычи, пытаясь обнаружить слабое место в его защите. – Вам же хуже будет.

– Вперед! – скомандовал Диас своим приятелям. – Я отвлеку его!

Однако пират явно недооценил своего противника. Отбив выпад Диаса кинжалом, клинком своей шпаги Бартоломе полоснул по лицу одного из парней. Вскрикнув и схватившись за щеку, тот отскочил в сторону и припустил прочь. Второй противник поплатился проколотой правой рукой.

Наконец опомнился Санчо и выскочил на улицу, вооруженный двумя пистолетами. Но теперь ему оставалось только наблюдать за поединком своего хозяина и контрабандиста. Стрелять он не мог, потому что рисковал попасть в своего господина. Впрочем, Санчо за свою жизнь настолько привык к дуэлям Бартоломе и скандальным похождениям брата Себастьяна, что не удивился и не испугался.

– Эй, хозяин! – крикнул он. – Могли бы сперва всех убить, а потом постучаться, как человек, а не колотить в дверь так, как будто за вами гонится тысяча чертей! Я вижу, вы и без меня прекрасно справились!

Диас привык действовать абордажной саблей в схватках на тесных корабельных палубах, он был молод, ловок, силен, но никогда не учился благородному искусству фехтования. И сейчас его натиск и горячность сослужили ему плохую службу. Он бросался вперед, как одержимый, но встречал расчетливый и холодный отпор. Бартоломе уверенно и хладнокровно парировал все его выпады и сам перешел в атаку. Его клинок пронзил левое плечо пирата и вышел со спины. Диас с тихим проклятием повалился на мостовую.

– Боже, что мы будем делать с трупом?! – воскликнул Санчо.

И тут, как нарочно, в гулкой тишине городских улочек послышался мерный топот и бряцание оружием: приближался ночной дозор. Бартоломе не испытывал ни малейшего желания объясняться со стражниками по поводу только что происшедшей потасовки.

– Быстрее!

Инквизитор и слуга подхватили раненого и втащили его в дом. Контрабандист негромко стонал и ругался.

– К счастью, он еще не труп, – сказал Бартоломе. – Санчо! Сейчас же из-под земли достань мне врача! Этот парень нужен мне живым!

* * *

Наконец-то брат Эстебан дождался праздничного дня. Наконец-то он мог довольно потирать свои пухлые ручки. Наконец-то он мог удовлетворить свою тайную страсть. Правда, вместо юной девушки или стройного юноши он получил грубого мужчину и, по-видимому, очень крепкого. «Наверное, де Гевара не будет выть и кричать», – огорченно вздыхал толстый монах. К тому же, брат Себастьян опять испортил брату Эстебану настроение. В виду важности дела он снова пожелал сам присутствовать при пытке колдуна.

Как всегда, брат Эстебан молча проглотил обиду, тем более, что на этот раз у него была довольно веская причина не слишком сердиться на главного инквизитора. В душе брат Эстебан побаивался де Гевару, впрочем, как и других приспешников дьявола. Ходили слухи, что де Гевара очень сильный колдун. Конечно, церковь считала, что все чародеи теряют свою волшебную силу, как только попадают в руки правосудия, и все же… чем черт не шутит… На всякий случай брат Эстебан принимал меры предосторожности: почаще осенял себя крестным знамением, надевал на шею ладанку, в которой, как утверждал продавший ему эту реликвию мошенник, хранился клок волос самого Иоанна Крестителя. Брат Эстебан также хорошо знал, что если ведьма или колдун первыми взглянут на собеседника, то приобретут власть над ним. Во избежание такого рода казусов брат Эстебан распорядился, чтобы в зал для допросов обвиняемых вводили спиной вперед.

Бартоломе не мог не улыбнуться, когда в камеру пыток де Гевара вошел, пятясь задом.

– Сын мой, – обратился к нему инквизитор, – у вас есть последняя возможность раскаяться и добровольно признать свою вину.

– Мне не в чем каяться, – решительно ответил колдун.

Бартоломе кивнул брату Эстебану, тот, в свою очередь, – палачу.

– Раздевайтесь, сын мой, – блаженно улыбнувшись, сказал узнику брат Эстебан.

Палач и его подручный сорвали с колдуна одежду.

Как правило, перед началом пытки тело жертвы тщательно осматривалось. Это делалось для того, чтобы, во-первых, обнаружить печати дьявола, ведь нечистый, как известно, метит своих приверженцев, прикасаясь к ним когтем. В таких местах остаются родинки, шрамы, пятна или бородавки. Печати дьявола лишены чувствительности и при ранении кровь из них не идет. Для обнаружения дьявольских печатей в распоряжении святой инквизиции был старый и давно проверенный способ. В подозрительные участки тела втыкали специальную иглу, больше похожую на шило. Если обвиняемый ничего при этом не чувствовал, а кровь из ранки не текла, инквизитор мог быть удовлетворен: дьявольская метка обнаружена. Человек, помеченный когтем сатаны, само собой, являлся колдуном, и судьба его была решена.

Во-вторых, во время допроса узники могли прятать на теле какой-нибудь крохотный талисман, опять-таки полученный от дьявола. Такой амулет делал их нечувствительными к страданиям и помогал выдержать любые пытки. Понятно, что подобные талисманы, зачастую представлявшие собой лишь маленький клочок бумаги, нужно было во что бы то ни стало обнаружить. Обвиняемый мог их прятать где-нибудь под кожей или за щекой.

Дни заключения еще не сказались на здоровье узника. Перед судьями и палачами предстал крепкий, полный сил, загорелый и мускулистый атлет. Правда, особой красотой де Гевара похвалиться не мог: плечи были слишком широкими, руки – слишком длинными, ноги – слегка кривоватыми. И волосатым он был, как обезьяна. К тому же, на спине де Гевары буквально не было живого места: ее вдоль и поперек пересекали шрамы. Тут были и давние рубцы и еще свежие, едва затянувшиеся следы от ран.

– Ого! – воскликнул брат Эстебан, даже не пытаясь скрыть радости. – Щедро же дьявол метит своих приспешников!

И, зажав в кулаке иглу для прокалываний, тучный монах с поразительной резвостью подскочил к обвиняемому. Брат Эстебан никому не доверял столь ответственное дело, как распознавание дьявольских печатей.

– Ну-ка, посмотрим! – брат Эстебан облизнулся, как кот, и воткнул иглу в плечо де Гевары.

Колдун не содрогнулся, лишь струйка крови побежала по его спине.

– Больно? – брат Эстебан вопросительно заглянул узнику в глаза и в то же время вонзил иглу ему под лопатку.

Де Гевара не издал ни звука.

Бартоломе молча смотрел, как брат Эстебан мягко и бесшумно кружил около заключенного, точно огромная хищная черная птица, которая выбирает, куда бы вонзить свои когти. Раз двадцать игла впивалась в спину де Гевары, и ни разу этот мужественный человек не застонал и не вскрикнул. Только мускулы его лица слегка подергивались.

– Видите?! – наконец торжествующе объявил брат Эстебан. – Он не чувствует боли, значит, он отмечен печатями дьявола, и, значит, он колдун!

– Вы ошибаетесь, – возразил Бартоломе. – Из ранок идет кровь, следовательно, не лапа дьявола оставила эти следы… И, кроме того, ему больно…

Бартоломе попросил де Гевару объяснить, где он получил эти шрамы, но колдун словно не заметил его вопроса. Он выказывал полное презрение к своим мучителям.

– Даже если бы он что-нибудь ответил, я бы все равно ему не поверил! – заявил брат Эстебан. – По-моему, он все-таки ничего не чувствует… Наверно, спрятал где-нибудь дьявольский амулет, он-то и помогает ему переносить боль… А ну, – крикнул толстый инквизитор помощнику палача, – подай мне факел!

Бартоломе понял, что собирается делать брат Эстебан: спалить все волосы на теле де Гевары, чтобы потом как следует его осмотреть в поисках волшебного талисмана.

Бартоломе опустил голову, сделав вид, что увлечен разбором бумаг. Смотреть на предстоящую процедуру было выше его сил. Он решил присутствовать при допросе с пристрастием в надежде объяснить де Геваре, что запирательство бессмысленно, что этим он ничего не выиграет, а лишь осудит себя на мучения. Его признают упорствующим еретиком – только и всего. Но на деле все выходило совершенно иначе. События развивались как будто совершенно независимо от воли главного инквизитора. Бартоломе не мог смотреть на мучения другого человека, он испытывал при этом тошноту и головокружение, но вынужден был скрывать свою брезгливость и слабость под маской холодности и равнодушия. Бартоломе не мог отменить пытку, этим он бы потворствовал еретику. Он упустил бы шанс добыть признание. Он ничего больше не мог поделать. Ему оставалось только поступать так, как на его месте повел бы себя любой инквизитор. Ему оставалось лишь ждать развязки событий.

– Терпелив, – вздохнул брат Эстебан, только что опаливший свою жертву, как курицу перед разделкой. – Видно, дьявол все еще ему помогает… А потому я предлагаю, минуя пытку водой, сразу же перейти к дыбе…

– Оставляю на ваше усмотрение, брат мой, – только и смог вымолвить Бартоломе.

«Провалиться мне сквозь землю, если я еще хоть раз вмешаюсь в это дело! Пусть толстяк вешает, поджаривает, колет, режет, рвет на части, пусть делает, что захочет!.. Я сюда больше ни ногой! Никогда!

Вот-вот, – возразил он тотчас же самому себе, – положись на брата Эстебана и вместо обвиняемых и свидетелей получишь калек и уродов, которые не смогут пошевелить ни рукой, ни ногой, ни языком!»

– Приступайте! – велел он, надеясь, что голос его не выдаст.

Колдуну связали руки за спиной.

– Еще раз обращаюсь к вам, сын мой. Покайтесь!

– Вы же видите, добром от него ничего не добьешься! – взвизгнул брат Эстебан. – Начали!

Палач и его подручный потянули за веревку, перекинутую через блок. Мгновение – и де Гевара повис на вывернутых руках.

– Взгрейте-ка его как следует!

Палач с помощником взялись за кнуты.

Удар! Плеть обвилась вокруг туловища де Гевары, оставив красную полосу. Еще удар, еще… Допрашиваемый не кричал, только при каждом ударе закрывал глаза и невольно морщился.

Сначала кнут опускался на спину и плечи де Гевары с сухим, резким щелчком, потом, по мере того как тело истязаемого превращалось в кровавое месиво, со звуком, похожим на чавканье…

Брат Эстебан стоял так близко, что разлетавшиеся брызги крови запятнали его сутану, руки, лицо и даже лысину. Он весь подался вперед, его грузная фигура содрогалась, но то была дрожь наслаждения. Он притоптывал ногой в такт ударам. Он тяжело дышал, как упившийся кровью вампир. Обычно тупое и невыразительно лицо монаха преобразилось… Его глаза были широко раскрыты, ноздри хищно раздувались…

– Что скажешь? – шипел он. – Хорошо, да? Молчишь? А ну, вспомни, убивал ты младенцев? Они были некрещеными? Они кричали, когда ты их резал? Громко? Они корчились в судорогах? Они мучились? Мучились?! Так же, как ты сейчас!

Каждый вопрос брата Эстебана сопровождался щелчком кнута.

– Ты приготовлял мазь из трупиков детей?

– Ты расчленял эти трупы?

– Ты варил их целиком или по частям?

– Какие части ты использовал чаще всего? Сердце, да? Сердце?

– Ты делал мазь из костей мертвецов?

– Или из крови летучих мышей?

– Или из слюны жаб?

– Ты натирался ею перед полетом на шабаш?

– Часто ты посещал бесовские сборища? Один раз? Два? Десять?

– Кого ты там встречал? Кого?!

– Председательствовал сам дьявол?

– Как он выглядел?

– Как громадный козел?

– Как пес?

– Как бык?

– У него была одна голова? Или три?

– Куда ты целовал своего господина-дьявола? В зад?

– У тебя был личный демон-покровитель?

– Как его звали?

Колдун молчал.

– Встряхните его, – махнул рукой брат Эстебан.

Палач ослабил веревку, и де Гевара полетел вниз. Но веревка опять натянулась, и узник повис, чуть-чуть не коснувшись ногами пола. От резкого толчка руки вышли из суставов.

– Еще разок! – взвизгнул толстый монах.

Трижды колдуна подтягивали к потолку и сбрасывали вниз. И каждый раз де Гевара издавал только глухой стон.

– Похоже, от дыбы мало проку, – заключил брат Эстебан, окинув оценивающим взглядом полуживого узника. – Ну-ка, мастер, накали щипцы!

– Поверьте моему опыту, – доверительно сообщил брат Эстебан главному инквизитору. – Огонь действует куда лучше плетки.

– Верю, – только и произнес Бартоломе.

Он силился подавить подкатывающую к горлу тошноту.

«Боже мой, как мне плохо! Но я должен сохранять хладнокровие… Должен! Черт побери, должен! Наверно, я боюсь больше, чем колдун… А этот чертов Эстебан с ума сходит от удовольствия. Живоглот! Держаться! Держаться! Если этот ублюдок поймет, что я трушу, я навсегда потеряю его уважение. Он меня боится. Пока он меня боится, он не опасен. Он меня боится, пока уважает. Держаться! Сейчас он будет терзать де Гевару раскаленным железом… Только бы не видеть!»

Раздался ужасный, дикий крик, крик человека, чье тело рвут на части раскаленными щипцами. Де Гевара дернулся, но тотчас обмяк и повис, как мешок.

Бесчувственное тело отвязали и бросили на пол. Подручный палача выплеснул на голову колдуна ведро воды. Де Гевара слегка пошевелился и застонал, то есть что-то среднее между вздохом и слабым стоном сорвалось с его запекшихся губ.

Бартоломе встал, опершись ладонями о стол. Голова кружилась, словно он только что порядком выпил.

– Я думал, он крепче, – с обидой вздохнул брат Эстебан. – И двух часов не выдержал…

– Черт побери, вам этого мало?!

– Но ведь мы ничего от него не добились!

– Видимо, ваше искусство оставляет желать лучшего, – попытался усмехнуться Бартоломе.

Брат Эстебан по-настоящему оскорбился. Подумать только, его мастерство поставили под сомнение!

– Да я же… изо всех сил… как могу… на благо святой матери-церкви, – залепетал он. – И если надо… я еще… Вот только приведем его в чувство, и…

– Не надо, – отмахнулся Бартоломе. – Теперь дело за врачом, а не за палачом. И, черт возьми, – добавил он тихо, – если врач не поставит его на ноги, и ты, скотина, переусердствовал, я спущу шкуру с тебя самого!

– Что вы, что вы, – пробормотал брат Эстебан. – Разве я не знаю, как надо? Ничего с ним не сделалось! Истинный крест!

Но Бартоломе не стал его слушать. Нетвердыми шагами он направился к выходу, чувствуя, как пол качается у него под ногами.

* * *

В свои тридцать два года донья Анна де Гевара, несчастная жена колдуна, выглядела уже глубокой старухой. Ее былая красота поблекла, щеки ввалились, под глазами залегли синие тени, а кожа приняла какой-то серый, землистый оттенок. Черное, как будто монашеское одеяние, подчеркивало ее худобу. Она двигалась медленно, нетвердой походкой, точно ноги уже не держали ее и колени вот-вот должны были подогнуться. Войдя в зал для допросов, она невольно оглянулась вокруг, словно искала место, где могла бы присесть.

Бартоломе указал ей на простую скамью посреди зала. Она села с видимым облегчением, точно ей трудно было стоять без чьей-либо поддержки. Однако ни волнения, ни страха не заметил Бартоломе в ее потухших глазах. Донья Анна была спокойна, но это было спокойствие мумии или спокойствие существа, которое осознает себя скорее трупом, чем живым человеком.

По утомленному виду, по одышке Бартоломе определил, что у бедной женщины, вероятно, больное сердце.

– Я знаю, вы велели мне прийти, чтобы расспросить о моем муже, – тихо заговорила она. – Мы с Фернандо были помолвлены с тринадцати лет… Наши родители договорились о предстоящем браке, когда мы были еще детьми. Наверно, я даже любила его… Тогда Фернандо казался мне добрым, отзывчивым, даже простодушным… Как жестоко я ошибалась! А может, он просто очень сильно переменился… Это случилось после того, как погиб его брат Лоренсо… Через полгода после этого мы обвенчались… Потом Фернандо пришлось пережить еще более тяжкое горе – смерть отца и матери… И все же… первые пять лет нашей совместной жизни были не так уж плохи… Правда, с каждым днем я замечала, что он все более и более холоден со мной… Потом он стал исчезать… Сперва на несколько дней, потом на несколько недель… Позже я узнала, что он работал в своей подземной лаборатории… И вот однажды, я хорошо помню этот день, это было десять лет назад, 23 сентября… Он пришел ко мне поздно вечером… Я едва узнала его… Он был странно возбужден, глаза горели. «Я добился своего! – воскликнул он. – Сегодня я наконец добился своего! Я овладел силами ада! Сегодня сам дьявол явился ко мне! Он сказал, что будет помогать мне в моих замыслах!» Я не поверила своим ушам. Тогда де Гевара схватил меня за руку и потащил вниз, в подземелье… До этого он никогда еще так грубо не обращался со мной… Потом это стало обычным… Я никогда не забуду, какое жуткое впечатление произвела на меня его лаборатория, когда я оказалась там в первый раз… Он втолкнул меня в магический круг и стал выкрикивать заклинания… Сперва я подумала, что он помешался, но затем поняла, что дело обстоит куда хуже… Мой муж отрекся от Христа, продал свою душу дьяволу!

– Что же дальше? Он вызвал дьявола?

– Да. Не знаю, как ему это удалось, но я вдруг увидела ужасное, косматое чудовище… Я потеряла сознание… Очнулась я у себя в спальне… Со мной была только старая служанка Инесилья. Наверно, она и привела меня в чувство.

– Как я понимаю, де Гевара не оставил вас в покое?..

– Да. На следующий день он пришел снова. Я отказалась идти с ним и указала на распятие, которое висело у изголовья моей кровати. Тогда он сорвал распятие со стены и ударил меня, – донья Анна невольно коснулась рукой виска, словно все еще ощущала боль. – И я опять лишилась чувств… С этого времени и начались мои мучения… Я превратилась в пленницу, в заключенную… Де Гевара думал, что я могу выдать его, и больше не позволял мне выходить из дома. Когда он исчезал, он оставлял старого слугу, преданного ему, как пес, стеречь меня…

Бартоломе не задавал ей вопросов. Он дал возможность этой женщине, в течение десяти лет обреченной на одиночество и молчание, высказать все, что было у нее на душе. Донья Анна не проклинала, не плакала, не жаловалась. Ее голос звучал тихо и монотонно, а частые паузы были вызваны отнюдь не волнением, а тем, что ей просто не хватало воздуха. Но от этого ее простой, безыскусный рассказ становился еще ужаснее. Точно призрак, вставший из могилы, повествовал о своей загубленной жизни. Бартоломе невольно почувствовал, что у него у самого сжимается сердце от жалости к этой страдалице. К сожалению, он почти ничего не мог для нее сделать.

Донья Анна не смотрела на инквизитора. Она смотрела прямо перед собой, но так, словно ничего вокруг не видела. Слезы уже много лет не бежали из этих потускневших глаз – они давно были выплаканы. Ни гнев, ни досада не оживляли ее взгляда. Тот, кто слишком много страдал, в конце концов перестает ощущать страдания.

– Иногда он приносил свои чертовы зелья, – продолжала она, – те, что ему удавалось сварить в подземелье, и испытывал на мне их действие… Он заставлял меня глотать эту отраву… Однажды я заболела… Целую неделю у меня был жар, я не могла ничего есть… Ине-силья думала, что я не выживу… Но Бог не допустил… В другой раз, глотнув еще какой-то гадости, я опять потеряла сознание… Как-то я отказалась пить… И тогда де Гевара разжал мне зубы кинжалом… И я глотала отвар пополам с собственной кровью…

– Боже мой, почему же вы до сих пор никому ничего не рассказывали?! Почему не поделились со своим духовником?! Почему не пожаловались властям, наконец?!

– Я же объясняла, мне не позволялось никуда выходить… Господи, десять лет я не могла исповедоваться и причаститься! Только через Инесилью поддерживала я связь с этим миром!.. Если не считать моего мужа, конечно… До сих пор не знаю, почему он не убил меня… Может быть, я была ему нужна для его опытов. Может быть, он боялся разоблачения, боялся: догадаются, что я умерла не своей смертью… Впрочем, едва ли он чего-нибудь боялся… Скорее, ему просто нравилось ощущать свою власть надо мной, нравилось меня мучить… Что проку в бессловесном трупе? Ему нравилось терзать живого…

– Дочь моя, – сказал Бартоломе, – я прошу вас ответить лишь на пару вопросов, после этого вы можете быть свободны. Разумеется, я буду вынужден вызвать вас еще раз или два, но постараюсь не беспокоить вас напрасно. Скажите мне, откуда у вашего мужа эти ужасные шрамы?

– Шрамы? – донья Анна непонимающе посмотрела на него.

– У него вся спина исполосована. Вид такой, словно его немилосердно стегали плеткой. И, может быть, не однажды.

– Не знаю, – растерянно ответила она. – Возможно… Но я ничего не знаю.

– Как же так?

– Видите ли, последние десять лет мы не жили, как супруги. Наверно, у де Гевары были любовницы. Наверно. А может быть, это были суккубы[18]18
  Суккуб – дьявол в женском обличье.


[Закрыть]… Да, скорее всего, так оно и было…

– И вы никогда не видели у него этих шрамов?

– Никогда.

– И не можете предположить, кто бы мог его так избить?

– Не знаю. Кто угодно. Он никого не любил. Его тоже никто не любил. Кроме, разве что, собаки…

– Собаки?

– Да, единственное существо, к которому мой муж, по всей видимости, был привязан, это его борзой пес. Он назвал его Цербером. Даже собаке он дал адское имя! Цербер никого не признавал, кроме де Гевары… Но, я думаю, предел терпения есть у всех, даже у животных… В конце концов, даже он изменил дону Фернандо. Я слышала, он искусал своего хозяина.

– Да, действительно, – подтвердил Бартоломе, – у де Гевары есть следы от укусов на правой руке. Так вы говорите, Цербер бросился на него? Взбесился? Может, дон Фернандо на собаке тоже испытывал свои зелья?

– Нет, едва ли. Просто есть Бог на свете. И рано или поздно все должны были отвернуться от такого злодея. Все!

– Предел терпения, – задумчиво повторил Бартоломе. – Дочь моя, это вы написали донос?

– Да, – кивнула она.

– Вы хотели отомстить за все причиненные вам страдания?

– Нет, – покачала головой донья Анна. – Я не думала о мести. Я лишь сделала то, что мне надлежало сделать. Я лишь выполнила свой долг христианки.

– Как же вам это удалось?

– Однажды Инесилья вернулась из города и рассказала об учреждении святого трибунала. И я поняла, что пришел мой час. Этой же ночью я написала донос. Я изложила все, что мне было известно. К счастью, де Гевара в ту ночь меня не побеспокоил… Утром я наказала Инесилье тайно вынести бумагу из дома и отдать ее первому же встречному монаху-доминиканцу. Он бы догадался, что с ней следует делать. Инесилья спрятала донос в корзине для покупок… Вот и все.

– Вы поступили правильно, дочь моя, – сказал Бартоломе и про себя добавил: «Черт побери, этот мерзавец и в самом деле заслужил костер!» Он даже перестал раскаиваться, что подверг де Гевару пытке.

– Я лишилась всего, – добавила донья Анна, – здоровья, благосостояния, даже доброго имени, ведь в глазах света я теперь жена колдуна. Но, поверите ли, после стольких лет мучений я, наконец, счастлива. Я спокойна. Вы не представляете себе, какое это счастье – жить спокойно. Бывало, я месяцами не видела де Гевару. Но каждую минуту я ждала, что он вот-вот появится, и мои мучения возобновятся. Я вздрагивала при каждом шорохе, прислушивалась к каждому стуку… А сейчас я знаю: он не придет. Я могу лечь спать, не боясь, что очнусь в аду… Он не придет. Он в тюрьме. Я думаю, мне осталось жить считанные месяцы, а может быть, недели, даже дни… Но эти дни я буду жить спокойно. Я буду спокойно спать, спокойно молиться… Он не придет. Он не придет, не правда ли?

– Он не придет, – успокоил ее Бартоломе. – Он не придет, обещаю вам. И если я еще сомневался в его виновности, то ваши слова вполне убедили меня.

* * *

Долорес не ошиблась. Он пришел. Она ждала, ждала, сама не зная, надеется она на эту встречу или боится ее. Но однажды вечером, услышав стук в дверь, она сразу поняла: это он. Поздним гостем не мог быть Рамиро: вечера он обычно коротал со своими товарищами в таверне. Это не могла быть приятельница Франсиски: после того как мать и дочь побывали в застенках инквизиции, соседи стали избегать их. Это не могла быть подруга Долорес: она бы не отважилась гулять так поздно.

– Вы пришли за своей шляпой? – спросила Долорес и тотчас вспыхнула, потому что поняла, что сказала глупость.

– Нет, – улыбнулся Бартоломе, – за тобой.

О, как она боялась его усмешки! Как боялась показаться маленькой, смешной и глупой!

Собственные слова показались ей еще более нелепыми потому, что Бартоломе был в шляпе. В черной шляпе, с пером, прикрепленным пряжкой с рубином. Инквизитор никогда не изменял черному цвету, только на этот раз черное сочеталось с красным. На плечи Бартоломе был наброшен черный шелковый плащ[19]19
  Действие романа происходит в правление короля Филиппа III (1598–1621). Следующий король, Филипп IV (1621–1665) принял законы против роскоши, и, в частности, запретил мужчинам носить шелковые плащи.


[Закрыть] на алой подкладке. Алая ткань виднелась сквозь прорези на рукавах камзола. Красная вышивка змеилась по перевязи.

Он подал ей руку, и Долорес, протянув ему свою, шагнула за порог как была, в простом белом платье. Она даже не подумала вернуться, чтобы накинуть мантилью. В этот момент она не вспомнила ни о чем и ни о ком.

Долорес не просто переступила порог своего дома, она сделала шаг навстречу судьбе. Или это был шаг к пропасти? Долорес не задумалась. Она не могла бы сказать, чему подчинилась: своему желанию или силе, призывающей ее извне.

Она даже не поняла, как они оказались на берегу: то ли пришли сюда случайно, то ли направление ненавязчиво выбирал Бартоломе.

У причала покачивалась на волнах шлюпка. Четверо моряков как будто поджидали кого-то.

– Мы могли бы прокатиться до мыса Сан-Висенте, – предложил Бартоломе, казалось, совершенно безразличным тоном, но Долорес заметила, что глаза его насмешливо сверкнули. – Сегодня прекрасная погода, море спокойно…

– Наверно, они кого-то ждут, – робко возразила Долорес.

– Ребята, вы кого-нибудь дожидаетесь?

– Того, кто нам заплатит, – ответили матросы.

– В таком случае, я вас нанимаю.

Бартоломе вопросительно посмотрел на Долорес. Девушка колебалась.

– Откуда вы, парни? – вновь обратился он к морякам.

– С «Гальеги», – последовал ответ.

– Кто ваш капитан?

– Вальдес, – ответили они. – Его тут каждый знает.

– А ты? – спросил Бартоломе Долорес.

– Да, конечно. Он был другом моего отца.

– Я не настаиваю, – помолчав, заметил Бартоломе. – Если тебе страшно…

– Ничуть! – возразила она.

– В таком случае…

Долорес не успела сказать ни «да», ни «нет». Сильные руки подхватили ее, и в мгновение ока она оказалась на корме. Вслед за девушкой в шлюпку вскочил Бартоломе, в то же время оттолкнув ее от берега.

Гребцы дружно налегли на весла. Они не спросили, куда плыть, и Бартоломе не отдал им никаких приказаний. Значит, они знали!

Беспокойство снова овладело Долорес. «К берегу! Поворачивайте к берегу!» – захотелось крикнуть ей. Но послушались бы ее?

Она украдкой взглянула на Бартоломе, и ей показалось, что он укоризненно покачал головой: ты все еще мне не доверяешь?

– Куда мы плывем?

– Увидишь, – улыбнулся Бартоломе.

Во всяком случае, они направлялись не в сторону мыса Сан-Висенте. Скорее, к горловине залива, где лежала в дрейфе бригантина, готовая в любую минуту выйти в открытое море.

Поведение капитана и матросов еще более убедило Долорес в том, что все подстроено заранее. Едва гости поднялись на палубу судна, Вальдес отдал приказ ставить все паруса. Впрочем, Бартоломе уже ничего не скрывал.

– Ты простишь мне маленький обман? – шепнул он Долорес. – На этот вечер бригантина – наша…

– Куда же мы плывем? – повторила она.

– Куда прикажет капитан, – ответил Бартоломе.

Долорес поискала глазами старого моряка.

– Нет, – рассмеялся Бартоломе. – Сегодня капитан «Гальеги» – это ты… Приказывай! Если скажешь вернуться, мы вернемся…

Первая мысль, которая пришла ей в голову, была: «Святой отец нарочно заманил меня сюда, чтобы мне некуда было бежать». Девушка оглянулась вокруг, и сама засмеялась над своей догадкой. Если бы Бартоломе по-прежнему преследовал ее, ему проще было бы затащить ее к себе домой. Во второй раз ее не спасло бы никакое чудо. Здесь же, на глазах у старого друга капитана Альварадо, на глазах у нескольких матросов, ее никто не тронет…

И она не пожелала вернуться. Она велела взять курс на мыс Сан-Висенте. И ее воля тотчас была выполнена. Бригантина развернулась и, подгоняемая бризом, полетела над волнами, как белокрылая птица.

Между тем быстро стемнело. Взошедшая луна начертила на воде светящуюся полоску. Долорес показалось, что бригантина плывет по этой серебристой дорожке туда, где темно-синее небо сливается с темносиним морем.

Скользя под звездным пологом небес бригантина уходила в ночь.

Долорес стояла на корме, положив ладони на планширь. А рядом с ней был человек, которым она восхищалась и которого опасалась, под чью власть она попала, сама не осознавая того, человек, который казался ей то борцом с силами ада, то самим воплощением дьявола.

– Правда ли, – спросила она, – что когда человек рождается, Господь зажигает на небе звезду, а когда умирает, то она гаснет?

– Что? – Бартоломе словно очнулся ото сна. – Нет, едва ли…

– А правда ли, что звезды влияют на наши судьбы?

– Нет, маленькая еретичка, это неправда.

В темноте Долорес не видела его лица, но догадалась, что он улыбается.

– Для чего же тогда они горят?

– Чтобы эта ночь была прекраснее, – тихо ответил Бартоломе.

– Интересно, на что они похожи вблизи? На свечи? На факелы?

– Находятся люди, которые утверждают, что звезды – это другие миры.

– Такие же, как наш? – удивилась Долорес.

– Ну, наверное, не совсем такие…

– И там тоже живут люди?

– Не знаю.

– Вы в это не верите?

– Нет, не верю.

– Так же, как в дьявола? – прошептала она.

Бартоломе хотел сказать, что существование дьявола – это церковная догма, а существование других миров – это ересь, но не счел нужным объяснять девушке эти различия.

– От кого вы про это узнали?

– Про что?