Текст книги "Преобразователь"

Автор книги: Ольга Голосова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 14
Бухара-2

Итак, я ждал проводника. Прошло уже пять дней с намеченного срока, а его все не было. Правда, легитимность свою я доказал тем, что принес завещание. Даже отксерил в трех экземплярах, чтобы никому не было обидно, и раздал заинтересованным лицам. Читайте на здоровье духовную моего папаши. Может, чего и поймете. Лично я так ничего и не понял. Да и что понимать, если препарат в тайнике, а формулы расписывать в нотариальной конторе папа не пожелал? Кремень-мужик все-таки. Всех достал и помер безнаказанно.

Чем больше я узнавал своего папеньку, тем больше чуял во всей этой истории какой-то подвох. Какой? У меня никак не получалось его постичь. Мне не верилось, что магистр хотел совершенно безвозмездно осчастливить крыс и людей. Может, таким хитрым способом он просто решил их разом притравить? Очистить мир от заразы? Присочинил новое бактериологическое оружие, а мы, как придурки, ищем его себе на голову. Нет, что-то здесь не так. Откуда вообще возникла идея превращения крыс в людей посредством лекарства?

Вот не верю, что химическое вещество превратит зверя в человека. Может быть, преобразователь расставит точки над «i»? Человек останется человеком, а животное станет тем, кем оно и является? Обыкновенной крысой? Вдруг отец придумал, как устранить путаницу, и каждый получит по заслугам?

Крысы перестанут ездить в лимузинах и управлять людьми, присосавшись к нефтяным скважинам, алмазным трубам и финансовым потокам, а люди осознают высшее предназначение и станут хорошими?

А если магистр искренне мечтал об освобождении человечества от паразитов? Крысолов он, в самом деле, или кто? И кому первому пришла в голову нелепица, что при помощи укола и косметики можно превратить зверя в человека? «Каждому воздастся по делам его» – разве не так?

Как бы только при приеме лекарства люди не стали превращаться в крыс – вот в чем вижу проблему. Не хотелось бы увеличивать поголовье крысиного вида за счет людей – боюсь, помоек и подвалов на всех не хватит.

Я посмотрел в окно на минарет.

Что ж, я уколов не боюсь, если надо – уколюсь. Мне хочется стать самим собой. И я питаю слабую надежду, что отец не обманет сына. Тогда стану я тем, кем был сотворен, – грызуном с неиспорченным культурой сознанием.

Назад к природе, как говаривал старина Руссо!

К исходу пятых суток мне осточертело сидеть в номере, и я решил выйти к народу. Мир посмотреть и себя показать. Поскольку народ во всех его проявлениях удобнее наблюдать на площадях и торжищах, то туда я, ничтоже сумняшеся, и направил свои стопы.

Восточный базар – это прекрасно. Самое незабываемое впечатление на меня произвел цыганский рынок в Стамбуле, сиречь Константинополе. Теперь-то я понимаю, за что я сразу полюбил этот город. Он приятно напоминал мне видовую среду обитания – вечную крысиную свалку, восторжествовавшую над останками великой цивилизации, но не сумевшую окончательно похоронить ее под наслоениями мусора – высоток дрянной архитектуры из стекла и бетона да бесконечных уродливых трущоб, теснившихся, как гниды, в паху допотопного гиганта. Люди воистину уподобились крысам, если успели так загадить мир. Человеки шныряли по земле в поисках наживы и непрерывной возней походили на стадо моих голохвостых братцев.

Кстати, поразительна исламская культура! Пожалуй, когда я стану начальником крыс, я велю им исповедовать ислам! Ничего не создав, эта религия, как прямая кишка, засосала в себя завоеванные достижения иных культур и извергла… нет, увы, вовсе не синтез мировой мудрости. Это ж умудриться надо – за тысячу лет не изобрести даже отбойного молотка, я уж молчу о письменности или алфавите. И не надо приписывать мусульманам то, что изобрели покоренные ими народы задолго до появления Магомета и уж всяко без участия их муфтиев. Зато какой у бедуинов полет, какие претензии! Какая дисциплина, какое трогательное единомыслие, столь необходимые моим серым родственникам в новой жизни!

Нет, я выбираю ислам: что может быть удобнее для войны и катаклизмов, чем эта незатейливая вера в собственную непогрешимость? Да, Великий инквизитор отдыхает перед этим железным бичом, гонящим человечество к счастью.

Хотя… Вот есть еще Восток, который Дальний. Желтая угроза и все такое… Мне кажется, все-таки наши корни там – в бесконечной массе послушных солдат, уважающих своих предков… Нет, надо еще подумать немного. Чайная церемония и увядшие хризантемы, Конфуций и фэн-шуй…

Милые, милые образы…

Размышляя, я остановился перед прилавком с медными котлами и кумганами. Неожиданно мои раздумья грубо прервали.

Я обернулся, предчувствуя призыв к милосердию, и приготовился послать просителя к аллаху.

Рядом приплясывал грязный цыганенок лет десяти – двенадцати и бесцеремонно дергал меня за рукав.

– По субботам не подаю – время покоя.

– Зачем подать? Подать хорошо, иди за мной.

– А ты кто?

– Я? От тети Розы.

Поскольку я решил ничему не удивляться, я и не удивился.

– Куда идти-то?

– На свадьбу пойдем. Свадьба у нас. Там все скажут.

Мои мытарства в поисках преобразователя все больше напоминали сиквелл «Рукописи, найденной в Сарагосе ⁵⁸»: куда бы я ни шел, меня непременно отправляли обратно. Очень хотелось прервать эту дурную бесконечность и добраться до прямолинейного вектора движения.

Пацан настойчиво тянул меня за рукав, и я невольно, чтобы не остаться без пиджака, сделал вслед ему несколько шагов.

– Послушай, я здесь не один. Я должен предупредить людей.

– Зачем не один? Не надо людей. Позвонишь потом с моего телефона. А сейчас пойдем или тебе ничего не надо?

Столь категорично поставленный вопрос загнал меня в логический тупик, и, почувствовав себя плывущей по течению какашкой, я устремился за юнцом, который нырнул в какой-то просвет между воняющими тухлятиной ящиками и углом контейнера с затейливой арабской вязью. Из туннеля между ящиками и отбросами мы вынырнули на совершенно незнакомую мне старую улочку, состоящую из высоких, обмазанных глиной заборов и нависающих над улицей скрюченных деревьев. Пройдя метров сто, мы завернули в калитку, прошли мимо узбеков в тюбетейках, пьющих под деревом чай и проводивших нас невозмутимыми взглядами раскосых глаз, нырнули в облако дыма от горящего бараньего сала, протиснулись между раскаленными плитами и спинами мужчин с ножами, виртуозно рубивших лук для самсы, выскочили во двор, где унылый юноша в полосатом халате и фартуке сцеживал кровь с зарезанного барана, вышли в еще одну калитку и оказались в таких трущобах, каких свет не видывал, хотя свет, возможно, и видывал, но я уж точно не наблюдал.

Выкрашенные в голубой цвет будки, крытые ржавыми листами железа, чередовались с подпертыми досками, заваливающимися набок хижинами, на чьих порогах сидели на корточках женщины, все до единой напоминающие старух. Мимо них прямо по улице бежала в неглубокой канавке вода, желтая от глины и нечистот. Удушающая влажная жара немедленно окутала меня липким покрывалом, и даже пронзительные вопли бритых наголо, одетых только в рваные штаны мальчишек прорывались ко мне словно сквозь вату. Я представил себе, что должен буду провести среди этих пахнувших бараниной, луком и чесноком людей несколько часов, и мне нестерпимо захотелось сбежать обратно в номер. Нет, не то чтобы я так плохо переношу неделикатные запахи, просто все это бы– ло нестерпимо чужим и невозможно ненужным.

Но цыганенок по-прежнему цепко держал меня за руку и по-прежнему тащил за собой. И вот мы уже миновали какую-то деревянную дверцу в высоком, обмазанном глиной заборе и оказались внутри вытоптанного, как армейский плац, двора, в центре которого росла старая и кривая чинара, смахивающая на козлиную ногу. Вокруг чинары на белесых от пыли коврах сидели мужчины, одетые по последнему слову российских фильмов, и на чьих лицах не выражалось ничего кроме дикого желания брать все, что плохо лежит.

Они как по команде повернули ко мне бритые и косматые головы и дружно воззрились на меня колючими черными глазами. Цыганенок еще раз страстно дернул меня за рукав и что-то затараторил на гогочущем и рэкающем наречии. Воспользовавшись ситуацией, я осторожно освободил свой рукав и мило улыбнулся. Боялся ли я их? Да ни фига не боялся. В какой-то момент этих бесконечных шатаний под палящим солнцем в удушающей липкой жаре страх покинул меня, сменившись здоровым чувством презрительного пофигизма. Происходящее отделилось от меня и стало похоже на фильм. К тому же я окончательно осознал, что не люблю людей. Было ли это новым доказательством моей крысиной сущности или примитивной идиосинкразией?

Тем временем один из мужчин поднялся и указал мне на место рядом с ними.

– Садись, гостем будешь, – произнес он ритуальную фразу, и я, подтянув джинсы на коленках и оставив пыльные ботинки возле помоста, приземлился на ковры рядом с почтенной компанией.

– Как дорога? Как ехали? Как родные? – традиционные вопросы сквозь призму акцента и мутного от зноя воздуха казались чудны́ми и бессмысленными. Мне подали крошечную синюю пиалу с глотком зеленого чая. Чем меньше пиала и ничтожнее количество влаги в ней – тем больше уважение к гостю. Хозяин будет то и дело наполнять ее, демонстрируя к вам уважение.

Я догадался, что я почетный гость, а не жертва киднепинга, и еще более щедро улыбнулся.

– Мать похоронил два года назад, – я опустил голову. – А отец…

– Да, да. Твой отец был уважаемый человек, и ты должен отомстить за его смерть. – Только шакалы убивают мужчину, боясь посмотреть ему в глаза.

– Хорошо, что ты приехал. Ты найдешь обидчика, а мы поможем тебе.

И мужчины согласно закивали.

– Я Ахмет. Моя сестра была женой твоего отца, – вдруг сказал один из мужчин, выделявшийся среди бритоголовых соплеменников буйной шевелюрой. – Твой отец оказал ей уважение, заплатил калым, какого не помнят в этом городе. Умирая, она просила нас помогать ему. Он был нам как старший брат, он помог табору, и нам стыдно, что его убили, а мы до сих пор не нашли обидчика.

– Мы знаем, – заговорил другой, лысый мужик лет сорока с таким носом и такими глазами, что мне стало страшно, – что Гильдия не трогала твоего отца. И твои сородичи не хотели его смерти. Он был очень-очень уважаемый человек. И сын такого человека будет сыном для нас. Наш отец тоже умер, но смерть его была честной: он умер от старости в своей постели, окруженный сыновьями и внуками. Но, умирая, он велел нам хранить честь рода и завещал нам долг твоему отцу. Мы хорошие сыновья, и мы отдаем долги.

– Ты пришел за тем, что твой отец оставил для тебя. Эй, Аслан, принеси пакет сюда.

Один из мужчин, по виду самый младший, поднялся и прошел в дом. Все замолчали, и только Ахмет подлил мне зеленого чая, который после употребления немедленно выделялся из меня и аккуратными ручейками стекал по спине между лопаток.

Мы сидели, синее небо куполом мечети, опрокинутое над нами, было недвижно, воздух не шевелился, и даже пыль на дворе застыла барханчиками. Громко скрипнула дверь, и во двор вышел Аслан, неся в руке предмет, завернутый в полиэтиленовый пакет.

Я впился в него взгядом, и в ту же секунду неподвижный воздух лопнул, взорвался и рассыпался автоматной очередью. Захлебываясь кровью, брызнувшею из груди, Аслан упал, протягивая мне сверток. Пули с визгом и треском рассыпались веером, я прыгнул и, вырвав пакет из рук уже мертвого Аслана, упал на землю и пополз к дереву. Тут бы мне и остаться, но кто-то из хозяев бросился на меня сверху, закрывая собой, и я почувствовал, как пули входят в его плоть, спасая мою. В ноздри ударил запах свежего плова, потянуло теплой кровью, завоняло пороховой гарью. Из дома, на ходу вскидывая оружие, уже выбегали другие мужчины, но вдруг чьи-то сильные руки схватили меня и вытащили из-под человеческих тел. Я вскрикнул от боли, ощутив, как в спину мне воткнули иглу, увидел, как люди в камуфляже, отстреливаясь, бегут к калитке и потерял сознание. Опять двадцать пять!

Глава 15
Побег

Очнулся я…

М-да. Кажется, так я уже начинал. Короче, лежал я на кафельном полу, прикованный за руку к металлической трубе, похожей на водопроводную, и перед моими глазами высилась оштукатуренная стена с небольшим, забранным решеткой оконцем. Конура была размеров от силы шесть квадратов, с низким, крашенным масляной краской потолком. Почему именно масляной?! Вот они, стереотипы мышления… Вдруг, ощутив позывы внизу живота, я разволновался. Как можно справлять нужду в таком, не побоюсь этого слова, статичном положении? Нет, справлять, конечно, можно и в таком, только кто потом убирать будет? Или меня так и оставят лежать в собственном дерьме? Может, это пытка такая? Прочли господа экстремисты книгу писателя Сорокина ⁵⁹ и решили пытать по-новому, творчески, литературно, можно даже сказать, культурно так пытать? Я громко вздохнул и натужно застонал (рот мне добрые люди не заклеили).

Через минуту дверь, к коей я лежал ногами, лязгнула, из чего я сделал вывод, что она стальная. С утробным скрежетом она отворилась, и на пороге возник мужик в камуфляже. Стесняться, по-видимому, было уже некого, и посему маску он снял. Милее он от этого не сделался, ибо его несколько квадратная бритая голова ничуть не украшала столь же квадратное (не знаю, бритое ли) туловище. Он ухмыльнулся, и я сразу догадался, что смеется он надо мной. Не знаю, какие выводы относительно меня он сделал, но я предположил, что передо мной представитель неких спецслужб, причем отнюдь не происламски настроенных. Ибо такие розовые щеки, белесая щетинка на макушечке и выцветшие голубые глазки бывают только у наших… Может быть, эти черты противны мусульманам бессознательно, но даже нанимать они предпочитают не хохлов, а кого‑нибудь… не так похожего на поросенков, что ли… Впрочем, это мое частное мнение, не претендующие на экспертную оценку и не являющееся официальной точкой зрения моей корпорации.

Итак, сей добрый человек подошел ко мне поближе и от души пнул меня тупым армейским (не вру – настоящим!) ботинком под ребро. Я взвизгнул (как и положено) от боли и громко застонал. Искренне, между прочим, потому что от боли у меня даже в носу засвербело. Я мысленно прикинул размер гематомы и невольно застонал еще раз.

– Ну что, придурок, говорить будешь сам или помочь? – мужик наклонил голову и с интересом посмотрел мне в глаза.

– Скажи, о чем говорить, – там увидим, – просипел я, несколько сомневаясь в собственном мужестве. Под ребрами подвывало.

– Шутишь? – мужик медленно отвел ногу и с удовольствием ударил меня по селезенке. Во рту пересохло, из глаз брызнули (суки!) слезы. – Ну, шути, шути. Смотри не переборщи, а то тряпками отсюда тебя смывать будем. Дошло? Ладно, вижу, кажись, дошло. Сейчас сюда человек придет, вопросы задаст. Правильно ответишь – может, живым останешься. Мужик снова посмотрел мне в лицо и легонько пнул в то же самое место. Я взвыл и согласно закивал.

Выть мне было не жалко. Если людям нравиться, когда воют, – могу и повыть. Тем более выплеснутые эмоции – профилактика инфаркта.

Тяжело ступая, мужик удалился, лязгнув дверью. Я оценил первый сет и подумал, что, если игра будет продолжаться в таком же духе, долго я не выдержу. Не то что бы все расскажу, а просто подохну или стану калекой. Ибо такие ребята не любят останавливаться на полдороге, а мне совершенно нечего предложить им взамен. Если я правильно понимаю, завещание и так у них, а мне известно намного меньше, чем им. Значит – кирдык. Я вздохнул и подтянул туловище повыше, пытаясь хоть немного оживить кровообращение в затекших конечностях.

Жаль, что я ни в кого не верю, ибо, задницей чую, сейчас было бы самое время помолиться. Только вот кому в случае чрезвычайных ситуаций молятся грызуны?

Я вздохнул. Кажется, моя песенка спета. Мне даже умирать достойно не хотелось, а хотелось недостойно долго жить. Позор и ужас. Вот если бы они сняли наручники, тогда… Ха, так-таки они и сняли! Дураки, что ли? Я б на их месте и не подумал… Хотя…

В этот момент дверь с лязгом растворилась, и на пороге возник тот же охранник с новым мужиком в джинсах и льняном пиджачке. Стильно и со вкусом. Мужику было лет под пятьдесят. Он быстро окинул меня пронзительными зелеными глазами и провел рукой по абсолютно седым, классно подстриженным волосам. Так в ФСБ не стригут, скорее, Интерпол или внешняя разведка… Черт их разберет, но не солдафон, точно. Какой-нибудь эксперт долбаный на мою голову. Они будут спрашивать, а мне нечего отвечать… Я глубоко и скорбно вздохнул, проверяя ребра и селезенку. Они отозвались, но пока были целы.

– Здравствуйте, Сергей Георгиевич… Чернов, я не ошибся?

– К сожалению, нет.

– Вот и славно. Можете звать меня Владимиром Николаевичем. Дело в том, – мужчина оглянулся в поисках стула, но, не найдя его, недовольно передернул плечами и подошел ко мне ближе еще на один шаг, впрочем, не так близко, чтобы я мог дотянуться до него, – дело в том, что мы очень давно пытаемся разобраться с некоторыми проблемами, возникшими у нас не по вашей вине, но при вашем опосредованном участии. Я понятно излагаю?

Я кивнул.

– Так вот, сегодня, в некотором роде благодаря вам, нам наконец-то удалось получить в свое распоряжение некоторые бумаги, которые, как нам кажется, должны пролить свет на некоторые, м-м-м… вопросы. Но чтобы внести в дело окончательную ясность, нам необходима ваша помощь.

Собака какая, от его витийства у меня мозги набекрень съехали.

– Вы понимаете, о чем я?

– Если честно, не совсем. Я приехал к старым друзьям моего отца, о существовании которого услышал совсем недавно, и хотел от них разузнать о нем побольше. А тут этот гоп-стоп…

Владимир Николаевич хмыкнул.

– Позвольте вам не поверить…

– А, сколько угодно… – я вдруг отчетливо представил себе, что сейчас меня будут бить, и мне расхотелось поддерживать эту комедию.

– Так вот. Сейчас я покажу вам некую бумагу, а вы скажете мне, что она значит. В противном случае мне придется прибегнуть к крайним мерам. Надеюсь на ваше благоразумие…

С легкостью двадцатилетнего юноши мужчина опустился передо мной на корточки и на вытянутой руке поднес к моим глазам бумагу, на которой было отпечатано:

Роспатент, № 2339АОД4589. Без анализа крови не действительно. Спросить на вахте.

Бедняга Владимир Николаевич не знал, что у меня фотографическая память. При всем при этом на моем лице, по-видимому, отразилось удивление, поэтому Владимир Николаевич с той же легкостью поднялся на ноги и быстро спрятал бумагу в карман.

– Итак, Сергей Георгиевич, чтобы это могло значить?

– Ума не приложу, – со всей возможной искренностью ответствовал я. – Скорее всего, это код или шифр.

– Это номер патента, под которым ваш батюшка зарегистрировал свое изобретение. Но нам не нужен патент. Нам нужна формула. И мы хотим знать, как нам ее от вас получить?

– Без понятия, – ответил я и по лицу визави догадался, что ответ неверный.

– Ну что ж. Сейчас сюда придут…

– И эта акула узнала,

что значит румяные парни

из третьей ремонтной бригады ⁶⁰… —

продекламировал я и подумал, что это конец. «Таких не берут в космонавты».

– Продолжим минут через пятнадцать, – ответил Владимир Николаевич после секундной паузы и вышел.

Пять секунд – это много или мало? Как медленно они тянулись, пока мысли мои в смертной тоске метались в поисках спасения, как быстро они истаяли, прежде чем удар подкованного ботинка в грудь опрокинул меня на стену. Хрустнули, но выдержали ребра, во рту стало солоно и горячо. Следующий удар пришелся в почки, потом в живот, потом снова в ребра… Били с удовольствием, а я нелепо прикрывал лицо свободной рукой, хотя в лицо-то и не били. Возможно, я еще что-то орал, или выл, или плакал, кажется, я обмочился и обгадился, но отключился в тот момент, когда, захлебываясь собственной рвотой, не смог увернуться от удара ногой в ухо…

Очнулся я от того, что меня за шиворот куда-то волокли по кафельному полу. Ворот рубашки, купленной по случаю в Лондоне, никак не хотел отрываться и впился мне в шею, перерезая кадык. От боли я ничего не соображал и все хотел вздохнуть, издавая всхлипы и стоны… Меня волокли и материли.

– Вот гад, обоссался. Теперь мой его, а то шеф и не подойдет.

– Давай обдадим его водой из пожарного шланга, там во дворе валяется. Им сегодня Паша свою тачку мыл.

– А что, вещи с него статскивать?

– Ну его на хер, м…ка.

– Так воняет от него, как от…

– А че, ты и стаскивай.

– Во…, говнюк…

– Блин… сраное… – и меня пнули под ребра.

От боли я закричал.

– Смотри, очнулся… Ну ща мы его освежим.

От боли и ужаса я почти ничего не видел и не соображал, хотя понимал, что по голове они меня все-таки не били, иначе бы я не смог понять даже этого…

Меня бросили на землю, грубо сорвав одежду, и через секунду я снова заорал от новой боли, холода и неожиданности. Мощная струя ледяной воды обрушилась на меня, отбросив и покатив меня впереди себя. Я почувствовал, как в тело мне впиваются камни, а струи, острые как ножи, рассекают мне кожу. Я спрятал голову в ладони и закричал, пытаясь уйти, спрятаться от дикой всепроникающей боли, потерять сознание, раствориться, провалиться сквозь землю, прочь от этого кошмара, этих судорог, сотрясающих мое тело, от расползающейся печени, разрывающейся селезенки, сломанных ребер, отбитых почек и… от этих страшных, отвратительных, злых и тупых людей… за что они меня так, за что?

Ведь я не могу ничего с этим сделать, мне просто больно, а они меня мучают, я больше совсем‑совсем не могу терпеть, и…

И в этот момент воду выключили.

Меня начала бить дрожь, отчего новые спазмы боли прокатились от горла до ступней.

– Хорошего понемножку, – сказал кто-то.

– Хватит с засранца, здесь вода дороже денег. Опять полковник вонять будет, что воду извели. Ее же в цистерну полдня заливали.

– Юрец, доложи боссу, что можно продолжать. Кажись, наш придурок очухался.

Над моим ухом скрипнул гравий. Удар в живот опрокинул меня на бок, и я заплакал:

– Больно, как больно, больно-больно-больно‑больно…

– Вот засранец, еще и ноет.

На меня смачно плюнули.

Но даже сквозь боль я почувствовал, как мышцы мои накрыла первая волна судорог. Изо рта тонкой струйкой побежала слюна.

Поблизости зазвонил чей-то мобильный. Вежливый голос сказал:

– Алло. Что?! – голос из вежливого мгновенно превратился в угрожающий. – Как не нашли? Они не могли уйти далеко, перекройте все, найдите их, или я… – тут голос затих, а потом разразился воплем:

– Суки, идиоты, кто разрешил поливать его водой? Вы что сделали??! Молитесь теперь, чтобы…

Но глаза мои уже не различали цветов. Я слышал, как медленно выплескиваются из людей слова, как тихо стекают из шланга последние капли воды, как отчетливо хрустят песчинки, перекатываясь под ногами… Медленно-медленно черная капля крови выкатилась у меня из ноздри и упала на землю, едва не утопив муравья, который… Тело мое выгнулось и подбросило меня кверху. На лицах окружающих меня мужчин я прочел изумление, я успел рассмотреть их расширившиеся зрачки и сжимающиеся кулаки, прежде чем два моих пальца с хрустом вошли в глаза тому самому, первому, кто ударил меня в ребра. Коронный удар сработал. Брызнула кровь. Потом я перебил кадык второму, прежде чем третий успел ударить меня ногой в бедро. Тот, седой, побежал, как мне показалось, очень медленно. Как порхает бабочка. Потом я зачем-то оторвал третьему голову и закинул ее себе за спину. Мне стало весело и легко, тело почти не болело, и обида куда-то девалась. Как это нелепо – быть беспомощным и обиженным, не так ли? Мы не созданы для этого. Мы созданы для радости и полета.

Седой куда-то спрятался, и я пошел его искать. Но тут я встретил еще одного, из тех, он бежал к машине, серебристой и вытянутой, как стрела. Красивая машина, я бы такую полюбил. Вначале я оторвал человеку руку, просто так. Потом выдавил глаза и разорвал рот, а потом он мне надоел. Он всего меня облил своей кровью. Я отбросил его в сторону и хотел было сам прокатиться на такой классной машине, но мир еще раз переменился, и мне ничего не оставалось, как опуститься на четвереньки, задрать морду вверх и запеть. Ко мне уже бежали новые люди, но они теперь не видели меня. Я прошмыгнул между колес машины и, заметив щель между гаражом и воротами, нырнул туда. Глупые, злые, во всем виноватые люди, как жаль, что я не попробовал вашей крови на вкус. Она пахнет совсем по-другому, чем моя.

* * *

Хотелось пить. Крыса задрала морду и стара тельно обнюхала воздух. Водой пахло только с той стороны, откуда пахло человеческой кровью и смертью. Грязная слипшаяся шерстка на загривке зверька встала дыбом, зубы угрожающе оскалились. Крыса фыркнула и переступила лапками. Ей очень была нужна вода, без нее измученный ранами организм не мог справиться с жаром. И, прижавшись к земле, крыса быстро, приволакивая поврежденную лапу, побежала туда, куда толкала ее жажда.

Как это? Зачем мне туда? Они поймают меня и убьют! Я не должен этого делать!

Крыса замерла в жесткой, поросшей неровными клоками траве и снова принюхалась. Воздух нес с собой запахи крови, пота, мокрого песка, человеческих испражнений, а главное, застывшего в воздухе тягучего страха, густым облачком повисшего над мокрым пятачком земли. Надо осторожно обойти открытое место, нельзя, чтобы ее заметили. В траве шныряли ящерицы, прыгала огромная саранча. При случае можно перебиться и такой пищей. Но сейчас нельзя. Надо другое. Крыса отвернулась от жирной ящерицы, задремавшей на солнцепеке, и побежала дальше. А вот и вода! Небольшая лужица еще не успела испариться, задержавшись в окаменевшей от жары глиняной выбоине – неглубокой сточной канаве. Осмотревшись, крыса прошмыгнула к луже и жадно припала к воде. Ее горло судорожно пульсировало в такт глотка́м, облезлая шерсть не скрывала просвечивающей голубоватой кожи. Лапки тряслись от слабости и возбуждения, хвост нервно подрагивал. Ей было очень страшно на открытом месте, но надо было пить.

Вдруг уши зверька беспокойно вздрогнули и развернулись вперед. Сюда кто-то шел. Крыса сделала последний быстрый глоток и метнулась в сторону спасительных зарослей алычи. Самым страшным для нее сейчас были не люди – эти колоды двигались слишком медленно и неуклюже, к тому же ничего не замечали вокруг, – самыми страшными были животные, из тех что служат человеку. О, эти были гораздо проворнее своих хозяев. Но тупые люди не догадались завести даже кошку.

Крыса облизала усы, на которых еще оставались капли влаги, и принялась приводить себя в порядок, то и дело с интересом поглядывая на людей. Люди волокли носилки и большие черные мешки, куда принялись укладывать своих мертвяков. По мнению крысы, логичнее было бы их съесть – если они не умерли от болезни – или бросить прямо так: опыт многих поколений подсказывал ей, что иногда трупы сородичей бывают очень опасны. Она перестала умываться и с любопытством уставилась на людей. От тела без головы исходил приятный запах свежей добычи, и она с сожалением облизнулась. Но вдруг кто-то посмотрел в ее сторону. Крыса замерла и через секунду исчезла. После того как она попила, ей надо было поспать – солнце неприятно слепило глаза и мешало ориентироваться в пространстве. Ничего, скоро станет темно. Вдруг крыса остановилась и уставилась в землю перед собой. Уши ее прижались к затылку, щеки приподнялись, обнажая крупные резцы.

Я– не крыса, мне нужно обратно, я должен спасти…

Крыса недоуменно огляделась, встряхнулась и двинулась вдоль забора, ища место, где можно затаиться и выспаться. Неподалеку валялись бетонные блоки. Крыса обнюхала воздух и юркнула в черную щель. Там она еще немного повозилась, поудобнее устраивая свое разбитое тельце, и вскоре уснула, свернувшись клубком.