Текст книги "Поднятые до абсолюта (СИ)"

Автор книги: Ольга Денисова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Йока отступил на шаг от неожиданности и на секунду замер с открытым ртом. Конечно, это был ненастоящий водопад и даже не ливень, но все равно напомнил Йоке рассказы путешественников о мощи стихий. Йока забыл о присутствии хитрого и странного Цапы, он не мог дышать: все его существо вдруг раскрылось навстречу силе, которая поднимала воду ввысь и бросала ее обратно к земле. Правая рука сама потянулась к пуговицам плаща – Йока хотел открыть грудь и принять в себя эту небывалую силу, подставить под струю лицо.

Плащ упал за спину, левая рука выскользнула из поддерживавшей ее косынки… С каждым вздохом, вместе с мельчайшими каплями воды, внутрь входило нечто, и Йока не мог подобрать слова для этого «нечто». Что-то похожее он испытывал во время грозы. Дыхание становилось глубже, а тело охватывала легкость: хотелось бежать и кричать – от радости, от восторга, от переполнявшей его энергии.

Йока не мигая смотрел на бьющую в небо воду, и так пристально, что на глазах выступили слезы. И не сдержался, запрыгнул на ограждение бассейна, чтобы подставить руку под падающую воду. В лицо и на пиджак полетели холодные брызги, но Йока не отстранился, замерев от восторга.

– В нашем мире, где нет ураганов и землетрясений, этот фонтан – настоящее чудо, не правда ли? – перекрикивая шум воды, спросил Цапа, нагнувшись к самому уху Йоки.

Йока сглотнул и не ответил. Он, собственно, пропустил эти слова мимо ушей и вспомнил о них потом, много позже.

– Пожалуй, его можно выключать, – кашлянул Цапа, но Йока услышал и замотал головой, не в силах выговорить ни слова.

– Ну-ну. – Странный Цапа нагнулся и поднял с земли упавший плащ. – Я вижу, тебе понравилось.

Вода ревела, и Йока почувствовал, что захлебывается. Он не мог дышать так глубоко, как хотел, не мог вместить в себя всей силы, которая металась в воздухе вокруг него и била по руке.

Поток иссяк так же неожиданно, как появился.

– Конечно, никакая водонапорная башня не поднимет воду так высоко и с такой силой, – как ни в чем не бывало продолжил Цапа. – Вода идет под давлением, которое нагнетается в специальном резервуаре. Один рычаг управляет этим давлением, а другой расширяет или сужает просвет раструба.

Йока тяжело дышал и не слушал своего спутника. Цапа накинул плащ на плечи Йоке, расправил косынку и сунул туда его руку.

– Я думаю, профессор Важан уже готов к вашему визиту, господин Йелен. – Цапа то ли издевался, то ли решил перейти на официальный тон, чтобы привести Йоку в себя.

– Да, – кивнул тот. Дыхание постепенно успокаивалось, но легкость не исчезала, только становилась ровней, словно обминалась, укладывалась внутри поудобней.

– Пойдемте! – решительно сказал Цапа и направился быстрыми широкими шагами в сторону особняка, скрытого за деревьями.

Йока еле-еле его догнал. Он забыл о том, что должен выглядеть блестящим юношей, а не мальчишкой.

– Погодите! Послушайте!

– Что такое? – Цапа резко остановился и развернулся к Йоке лицом, и тот едва не врезался ему в грудь.

– Послушайте, но ведь это… это очень много энергии! Такой фонтан, наверное, берет ее не меньше, чем фотонный усилитель! – выпалил запыхавшийся Йока.

– О! Господин Йелен знает о том, сколько энергии потребляет фотонный усилитель? Сейчас это проходят в школе?

– Нет, я просто знаю, что пятнадцать минут его работы погасят свет во всей Славлене на несколько часов. – Йока почему-то смешался. Наверное, Цапа все же смеялся над ним. – Мне рассказал об этом знакомый чудотвор.

– До темноты еще есть время, – кивнул Цапа, глянув на часы, – как раз несколько часов.

Он повернулся, зашагал дальше, и Йоке снова пришлось его догонять.

Деревья расступились, и впереди появилось темное, почти черное здание – дом профессора Важана.

Особняк поднимался вверх неровными ступенями и венчался островерхой башней с флюгером в форме раскинувшей крылья летучей мыши. Йока не очень хорошо разбирался в архитектуре, но знал, что это натанский стиль Золотого века – бросались в глаза вытянутые вверх формы, иглы множества кровель, шипастые контрфорсы и колючие асимметричные выступы на стенах. Матовый, тусклый блеск базальта, из которого были сложены стены, казался блеском свинца. Особняк напоминал грозовую тучу и щетинистую груду металла одновременно.

Йока ступил на лестницу черного камня немного робея. Дверь из эбенового дерева лишь укрепила его в мысли о сказочном богатстве учителя истории. Между тем Цапа распахнул ее непринужденно – что неудивительно, ведь ему приходилось делать это несколько раз в день – и пропустил Йоку вперед. Вторую дверь, из темного дуба, для него открыл дворецкий, одетый так, словно у профессора Важана на ближайшее время был назначен официальный прием.

Йока вошел в зал, назвать который «передней» у него не повернулся бы язык: из множества узких мозаичных окон на пол падали разноцветные пятна света, а своды потолка можно было разглядеть, только запрокинув голову.

Робеть не входило в планы Йоки, и восторгаться чужим богатством он не считал приличным. Его отец богат не менее Важана, но не выпячивает этого напоказ и большую часть доходов жертвует на социальные проекты. Йока небрежно скинул плащ, который тут же подхватила появившаяся как по волшебству горничная.

– Доложи, что прибыл господин Йелен, – велел Цапа дворецкому.

Тот с достоинством кивнул и неспешно направился к боковой двери, чуть выпятив грудь. Йоке показалось, что перед ним разыгрывают грандиозный спектакль. И делают это нарочно! Чтобы он растерялся и почувствовал себя не в своей тарелке.

Не на того напали! Ему случалось бывать на приемах в не менее блестящем обществе!

Дворецкий, объявив о его приходе, так же не торопясь вернулся назад.

– Господин Важан примет вас в библиотеке.

Йока вздохнул с облегчением – более всего он боялся оказаться за каким-нибудь длиннющим столом с белой скатертью – и шагнул через распахнутую двустворчатую дверь на паркет с инкрустацией.

Эта библиотека не имела ничего общего с библиотекой у них дома, хотя отец любил книги и собрал их немало. Здесь же узкие высокие стеллажи уходили в темноту – будто в бесконечность – как вверх, так и в стороны. Напротив входа стоял письменный стол, размерами более напоминавший небольшую полянку для пикников; роскошное кресло рядом с ним пустовало. Йока повернул голову в сторону света, падавшего из окна, и увидел профессора Важана: тот сидел в низком кресле рядом с журнальным столиком. Он был в халате! В халате цвета мочала: толстом, бархатном, уютном. На груди ворот приоткрывался, показывая шелковую нижнюю рубаху. Седые волосы пребывали в беспорядке, на ногах были надеты домашние туфли и толстые шерстяные чулки, присборенные на подъеме.

Йока остолбенел и едва не попятился. Из головы сразу вылетели приготовленные слова. Он даже не подумал о том, что со стороны Важана это невежливо – в таком виде принять гостя.

– Спасибо, что приехал, – ворчливо приветствовал его учитель и указал на кресло напротив, – проходи и садись.

Йока вмиг почувствовал себя школьником, потревожившим старого больного человека. Но ему больше ничего не оставалось, как подойти к Важану, – каждый шаг повторило далекое гулкое эхо в глубине необъятной библиотеки. Он сел в кресло глубоко, как положено садиться равному напротив равного, и небрежно положил правую руку на подлокотник, деликатно демонстрируя этим плачевное положение левой.

– Я приношу свои извинения за то, что ударил тебя так сильно. Я не должен был этого делать, – без обиняков и предисловий сказал Важан.

– Я принимаю ваши извинения, – ответил Йока. Он давно приготовил и эти слова, и интонацию, с которой собирался их произнести, не теряя чувства собственного достоинства. – И тоже прошу извинить меня за дерзость.

– Да, конечно… – пробормотал Важан. Видимо, это означало, что извинение принято.

Вот и все? Можно встать и откланяться? Йока неуверенно посмотрел по сторонам.

– А в знак нашего примирения я бы хотел ответить на вопрос, который послужил поводом для этого неприятного инцидента, – начал Важан, снимая возникшую было неловкость.

Признаться, Йока успел забыть об этом вопросе. Да и задавал он его только для того, чтобы поставить учителя в тупик.

– Ты спрашивал, зачем силам тьмы нужно прорвать границу миров и погрузить наш мир во мрак, не так ли?

Йока кивнул.

– Ты задал сложный вопрос, надо отдать тебе должное. Хотелось бы еще, чтобы ты задал его из любопытства, а не ради срыва урока. Тебя действительно это интересует?

– Я ни разу не получил на него ответа, – уклончиво ответил Йока.

– Тогда я попробую тебе это объяснить.

Важан повернул ручку звонка на стене, и в библиотеку сразу вошла горничная с широким подносом, очень быстро и почти незаметно сервировала стол для кофе, а потом исчезла, словно растворилась в воздухе: ее шагов эхо не повторяло.

– Этот кофе мне привозят из Исида по специальному заказу. Угощайся. – Важан большой одутловатой рукой взял махонькую фарфоровую чашечку, такую тонкую, что она просвечивала в рассеянном свете старинного мозаичного окна.

– Благодарю, – кивнул Йока и тоже взял кофейную чашку: кофе пах пряностями и был обжигающе горячим.

Важан сел прямей, как будто ближе к Йоке:

– Ты изучал философию. Как ты думаешь, что мешает простому и ясному ответу на твой вопрос?

– Конечно, основной постулат теоретического мистицизма! Понятие абсолютного зла!

– Вот видишь, ты и сам все прекрасно понимаешь. Ты неглупый парень, Йелен, мне жаль, что ум и силу ты растрачиваешь на ерунду. Чем пускать пыль в глаза одноклассникам, я бы на твоем месте всерьез занялся наукой… – проворчал Важан недовольно, с некоторой брезгливостью на лице. – Итак, любая попытка ответить на твой вопрос входит в противоречие с определением абсолютного зла, то есть ты заложил в вопрос подвох, верно?

– Нет. Я просто хотел узнать, зачем это нужно абсолютному злу. – Йока врал легко и с достоинством.

– А что может быть нужно абсолютному злу, кроме как быть абсолютным злом? – Лицо Важана оставалось непроницаемым, но Йока уловил в его словах еле заметную издевку. – Соответственно, определение абсолютного зла целиком и полностью отвечает на твой вопрос, ты со мной согласен?

– Ну да… – Йока начал путаться.

– Кроме того, твой вопрос может быть истолкован и по-другому: как попытка отказаться от основного постулата теоретического мистицизма. А это, если ты понимаешь, уже касается не философии, а идеологии, политики.

– Политики? Но почему?

– Потому что теоретический мистицизм есть господствующая идеология. Его основа – ряд аксиом, как и в любой точной науке, а аксиомы не требуют доказательств. Но отними у научной дисциплины хотя бы одну аксиому, и все ее последующие построения рухнут.

– То есть если аксиома неверна, то наука ничего не стоит? – Йока почувствовал подвох в словах Важана – он в первый раз услышал рассуждения настоящего консерватора, до этого он судил о них со слов отца и его друзей.

– Нет, это не так. Аксиома не может быть неверна. По определению аксиомы. И наука не перестает быть наукой, если кто-то сомневается в ее постулатах. Не забывай, что на теоретическом мистицизме базируется мистицизм прикладной, плоды которого есть в каждом доме. В случае сомнения в аксиоматике создается другая научная дисциплина, которая развивается параллельно, как это происходит, например, в геометрии.

– И что, есть наука, которая развивается параллельно теоретическому мистицизму? – едко спросил Йока.

– Конечно есть. Я думаю, не напугаю тебя, если скажу, что это оккультизм и тесно связанные с ним прикладные и герметичные дисциплины.

Йока не полез за словом в карман:

– Оккультизм – это не наука. Это запрещенные практики мрачунов. Они опасны.

– Совершенно верно, – кивнул Важан удовлетворенно, – эти практики опасны, а потому законодательно запрещены. Так вот: именно оккультизм ставит под сомнение основной постулат теоретического мистицизма, задаваясь вопросом о целях абсолютного зла. Теперь ты понимаешь, насколько провокационен твой вопрос и почему большинство людей не желает разговаривать с тобой об этом? Конечно, никто не подозревает тебя в связи с мрачунами, поскольку ты дитя и не ведаешь, что творишь.

– Я не дитя… – проворчал Йока.

– Я назвал тебя так не в обиду, а исключительно в юридическом смысле, имея в виду твою неправоспособность. Ну и небогатый жизненный опыт тоже. Но вернемся к ответу на твой вопрос. Как ты думаешь, почему призраки приходят в наш мир?

– Современная наука не знает ответа на этот вопрос, – ответил он Важану.

Тот поморщился, фыркнул и сказал:

– Обрати внимание, я спросил, что думаешь об этом ты, а не современная наука.

– Я? А что я могу думать, если никто этого не знает? – Йока многозначительно поднял и опустил брови.

– Думать и знать – разные вещи. Или ты боишься думать?

– Нет, – быстро ответил Йока. – Но обычно никого не интересует, что думаю я.

– Во-первых, это неправда, во-вторых – ты ведешь себя столь неподобающим образом, что никому не хочется интересоваться твоим мнением.

– Не вижу никакой связи между моим поведением и моим умом.

– Ты не замечаешь, однако в большинстве похожих случаев связь существует. Видишь ли, ты принадлежишь к кругу, в котором такое поведение является чужеродным. Загляни в школу для плебеев, и ты найдешь, что каждый второй ученик в ней подобен тебе: не имея за спиной знатности рода, они вынуждены искать утверждения в другом. У детей аристократов в крови представление об иерархии, они умеют сохранять лицо и тогда, когда вынуждены подчиняться. Твое бунтарство исходит от неуверенности в себе, чуждого аристократии. Ты не слышишь голоса крови.

Йока слегка растерялся от услышанного, но немедленно ответил:

– Мой отец считает, что знатность рода не дает человеку никаких привилегий.

– Он совершенно прав. Привилегий – никаких. Зато накладывает множество обязательств и требований соблюдать условности.

– Мой отец против условностей. И воспитывает меня свободным от них.

– Возможно, ты много умней своего отца. – Важан чуть пригнул голову, спрятав глаза. – Ты здорово умеешь притворяться тем, кем не являешься.

– Откуда вы знаете, кем я являюсь? – Йока улыбнулся краем губы.

– Ты слишком молод, чтобы я этого не знал. – Профессор посмотрел на него сверху вниз, но не заносчиво, а скорей с достоинством. – Но мы снова отвлеклись. Так что ты думаешь о призраках? Или ты боишься показаться смешным?

Йока проглотил и это, не опуская глаз и старательно сохраняя лицо невозмутимым. Они не на уроке, именно поэтому придется отвечать.

– Я думаю, призраки мстят нам за что-то. А может быть, мрачуны заставляют их мстить нам за то, что чудотворы стоят у власти.

– Логичное предположение, – неожиданно согласился Важан. – Учитывая, как мало фактов тебе известно. Если хочешь, я дам тебе книгу о призраках. Мне кажется, тебе было бы интересно ее прочитать.

– Наверное, это запрещенная книга? – спросил Йока и тут же прикусил язык: слишком бестактно прозвучал его вопрос.

Важан рассмеялся – беззвучно и коротко.

– Да ты никак считаешь меня политическим противником? Партия консерваторов, к которой я принадлежу, не является запрещенной. Она лишь отражает интересы определенных кругов, к которым, между прочим, относится и твоя семья. Конечно, запрещенные книги у меня есть, так же как и у твоего отца, если он любит книги. Но я бы никогда не дал подростку запрещенную книгу, это неэтично.

– Почему? – Йока постарался, чтобы вопрос его прозвучал требовательно, а не вопрошающе.

– Потому что подросток не умеет делать самостоятельных выводов. Человек взрослый способен мыслить критически, подросток же принимает печатное слово на веру. Мое мировоззрение не в состоянии поколебать никакая книга, а мировоззрение подростка только формируется, и любая книга способна на него повлиять.

– Но разве существуют незапрещенные книги о призраках?

– Конечно. А ты как думал? Если наука мало знает о призраках, это не значит, что она не знает о них ничего. Существует накопленный опыт, и если под него еще не подвели теоретического обоснования, то у тебя есть возможность сделать это первым. – Важан невесело улыбнулся. – А впрочем… Ты, наверное, хочешь стать правоведом, как твой отец?

– Ничего подобного, – фыркнул Йока. – Я буду путешественником. Как Ламиктандр.

– Вот как? Необычное желание. – Важан удивленно поднял брови. – И что толкает тебя к этому странному выбору?

– Мне тесно здесь.

Профессор спрятал улыбку, но от Йоки это не ускользнуло, и он добавил:

– Этот мир слишком скучен. В нем нет даже ураганов.

– А тебе бы хотелось увидеть ураган?

– И что же в этом удивительного?

– Ну… – Важан то ли посмеялся, то ли кашлянул. – Тебе не приходило в голову, что это опасно? Ураганы, как и другие стихийные бедствия, уносят человеческие жизни. И числом гораздо большим, нежели мрачуны.

– Я же не говорю о том, что ураганы должны случаться прямо здесь. Я поэтому и хочу путешествовать там, где люди не живут.

– А собственная жизнь тебя, я полагаю, не тревожит? – усмехнулся Важан.

– Я ничего не боюсь.

– Я в этом не сомневался. Интересный парадокс: чем дольше человек живет, тем сильней боится смерти. Только дети способны безрассудно рисковать собой и о смерти не думать.

– Это не так. Все путешественники были бесстрашными людьми и рисковали собой ради расширения Обитаемого мира.

– Я сказал «безрассудно». Если бы путешественники были подобны детям, они бы гибли на границе Обитаемого мира и ничего не открывали. Признайся, ты не раз проверял свою смелость, – Важан прищурился, словно подмигнул Йоке, – и наверняка ходил для этого в Беспросветный лес. Может быть, даже ночью. Не правда ли?

– Ну и ходил, – пожал плечами Йока, – что тут такого?

– А призрака ты хоть раз в жизни видел?

– Люди не могут видеть призраков, это знает каждый первоклассник.

– Ну да, конечно, – Важан кашлянул в кулак, – но люди могут чувствовать их присутствие.

– Нет, я ничего такого не чувствовал. Но однажды я видел росомаху. Только я не уверен, что это была именно росомаха.

– Вот как? Росомаха – редкий и осторожный зверь. Я думаю, ты видел собаку, случайно забредшую в Беспросветный лес. Наверное, убежал оттуда сломя голову?

– Ничего подобного. Я хотел ее изловить и показать ребятам.

– И тебе не было страшно? – В голосе учителя проскользнуло уважение, или Йоке это только показалось?

– Нет. Глупо бояться росомахи. Она всего лишь зверь и для человека совсем неопасна.

– Прочитай книгу о призраках – ты изменишь свое мнение. Существует теория, что росомаха действительно связана с призраками. Иногда с самыми страшными призраками: теми, что способны являться нам, используя мертвые тела людей. За каждым предрассудком, над которыми мы привыкли смеяться, стоит множество поколений, накапливавших эмпирический опыт. Современный мистицизм все больше внимания уделяет суевериям.

– Росомаха – трупоед. Неудивительно, что в некоторых случаях она оказывается там, где призрак ищет себе подходящее тело, – ответил Йока (это была его собственная давняя мысль, и он весьма гордился ею).

– Довольно логично, – похвалил Важан, – но росомахи не разрывают могил.

– Могилы разрывают мрачуны!

– Чушь! – фыркнул профессор.

– Откуда вы знаете?

– Еще ни один мрачун не был осужден как гробокопатель. Можешь спросить об этом своего отца, он подтвердит.

– Но кто тогда раскапывает могилы? Если не мрачуны и не росомахи, значит, это делают сами призраки, верно? А если это делают сами призраки, то росомаха может приходить на запах мертвечины.

– И снова логично. Но это означает также, что появление росомахи с некоторой вероятностью означает близость мертвого тела. В Беспросветном лесу трупы под каждой елкой не валяются, люди не ходят туда и уж тем более не мрут там как мухи.

* * *

Цапа Дымлен развалился в кресле, закинув ногу на ногу. Он не переоделся и сидел в грязных сапогах, к подошвам которых прилипли еловые иглы и торф.

– Нет, ну каков, а? – Он прищелкнул языком. – Такой маленький – и уже светский лев! Светский львенок. Мне было смешно…

– Я не нашел в нем ничего смешного, – проворчал Важан.

– Да ну, Ничта! У тебя просто нет чувства юмора. «Откуда вы знаете, кем я являюсь?» – Цапа прыснул. – Принц-инкогнито!

– Мальчик умен, сдержан и очень хорошо знает, что́ на какую публику играть. Если бы я оценивал его приезд ко мне, то поставил бы высший балл за каждое слово и жест.

– Ты виртуоз, Ничта. Я не всегда мог уследить, как тебе удается заставить его раскрыться. Ты тонкий психолог.

– Чушь! Я сорок лет преподаю и знаю их как облупленных. Я делаю это не задумываясь.

– Его отцу не понравится твоя книга. Детям рано читать такие книги. – Цапа снова прыснул.

– Мальчики в этом возрасте редко советуются с родителями, что им читать, а что нет. Уверяю тебя, он таскает из отцовской библиотеки немало книг, которые ему читать еще рано.

– Главное, чтобы отец не запретил ему эксперименты, которые мальчишке захочется произвести после прочтения книги. – Цапа многозначительно поднял глаза.

– Да брось! Судья Йелен не похож на домашнего тирана и наверняка стремится к близости с сыном. Однако я не верю, что он трижды за ночь заходит к сыну в спальню. Тоже мне эксперимент! Погасить ночник[22]22
  Призраки боятся света солнечных камней и не появляются там, где горят ночники.


[Закрыть] и посмотреть, что будет! Я думаю, все мальчишки рано или поздно производят такие эксперименты, даже не читая подобных книг. Они в этом возрасте любопытны и ничего не боятся.

– Другое дело, что его эксперимент увенчается успехом, в отличие от экспериментов других мальчишек… Надеюсь, теперь ты не сомневаешься в том, что это именно он? – Цапа поставил обе ноги на пол и придвинулся вперед.

– Сомневаюсь. И всегда буду сомневаться.

– Ты не видел его у фонтана! Да он просто обалдел от счастья!

– Я же сказал: мальчик умеет играть, и играть достоверно.

– Ничта, мальчик умеет пускать пыль в глаза, это твои собственные слова. И, уверяю тебя, он собирался и мне пускать пыль в глаза, а фонтан перепутал ему карты. С него слетел весь лоск. Он разве что козликом не прыгал. И… Он берет очень много. Он неимоверно силен. В потенциале, конечно. И леса он не боится, и об ураганах мечтает.

– Все они в детстве мечтают об ураганах. И все делают вид, что не боятся леса. К тому же я не отрицаю наличия в нем некоторых наклонностей. Чудотворы не идиоты. Они бы не послали к нам пустышку.

– Брось! Мальчишке едва хватило сил на одну игру, он бы не потянул двойной.

– Он понятия не имеет, зачем чудотворы его используют.

– Кстати, он говорил о каком-то знакомом чудотворе, от которого слышал про фотонный усилитель.

– Проверь. И выясни все о его матери. Лучше всего будет, если ты принесешь мне записи их семейного врача.

– Доктор Сватан. Сочувствует социал-демократам, состояние небольшое, разбазарено его старшим братом, ныне покойным. Имеет трех дочерей, младшей девятнадцать, старших выдал замуж с большой выгодой для себя. Дружит с Йеленами много лет.

– Ты же ходил в лес? – довольно фыркнул Важан: когда Цапа все успевает?

– А вчера я, по-твоему, весь день занимался налогом на недвижимость? Продолжаю. Ясна Йеленка – примерная мать и жена, девичья фамилия Сребрянка[23]23
  Сребряны – фамилия царской династии Северского государства. Царская власть в Северском государстве ограничена, царь является лишь символом государства, но родство с царской семьей имеет значение в глазах общества.


[Закрыть], – Цапа многозначительно поднял брови, – но с царской династией родство очень отдаленное. Воспитание и образование безупречно. В юности была общительна, посещала прогрессивные молодежные кружки, где и познакомилась с Йерой Йеленом. Кроме сына, имеет дочь шести лет. Домоседка. Много читает. По секрету скажу – всякой ерунды, выписывает с десяток женских журналов. Красива. Выезжает только с мужем и только туда, где жена включена в список обязательных аксессуаров. Ничта, это он, я почти не сомневаюсь.

Цапа встал и прошелся по библиотеке. Важан молчал: Цапа тоже может обольщаться. Он хочет верить и верит. Он не более трех секунд рассматривал первую страницу личного дела Йелена, успел сделать выводы, а на следующий день кинулся собирать сведения о мальчике, родившемся тринадцатого апреля четыреста тринадцатого года. Цапа только изображает скептика, на самом же деле он неисправимый оптимист.

– Ничта, он похож.

– На кого? – укоризненно прищурился Важан.

– На мать.

– На которую из трех, Цапа?

– На Мирну. – Цапа пожал плечами, и на его лице появилось несвойственное ему выражение грусти.

– Чушь!

«Многие женщины умирают родами, Ничта, – зазвенел в ушах забытый спокойный голос, – многие соглашаются на рассечение чрева ради жизни своих детей».

«Но не все уверены в том, что умрут».

Мирна… Ей было тридцать, она не была восторженной девочкой, она знала, на что идет. Она знала, как мала вероятность удачи. Ничта не ведал жалости, он и теперь вспоминал ее жертву как нечто закономерное, заведомо вписанное в книгу Судьбы, а теперь и Истории. Он уважал Мирну, но сожалел ли о сделанном? Нет, он не сожалел. Для него Мирна осталась материалом для эксперимента. Так же как и ее нерожденный сын. И так же как тот мальчик, что полчаса назад сидел в кресле напротив – самоуверенный, а потому смешной.