Текст книги "Доктор Пышка для Героя (СИ)"
Автор книги: Ольга Дашкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)
Глава 11
Лис
Сидел на кровати еще долго после того, как за ней закрылась дверь. Губы горели, руки
помнили тепло ее талии сквозь белый халат. Сердце колотилось тяжело, как после хорошего
марш-броска с полной выкладкой.
Провел ладонью по лицу, пытаясь прийти в себя. Не помогло. В голове крутилось только одно:
Марина. Ее дыхание совсем рядом, ее пальцы, которые на секунду вцепились мне в плечи, ее
взгляд, в котором смешались страх и желание. Она сказала, чтобы я больше так никогда не
делал.
А я ответил честно – не могу обещать. И это было правдой.
Откинулся на подушки, закрыл глаза. В палате стояла тишина, только где-то далеко по
коридору прошуршали шаги дежурной медсестры. А внутри меня творилось настоящее безумие.
Раньше такого не было. Никогда.
Женщины в моей жизни появлялись и исчезали. Они были приятным отвлечением после заданий,
теплым телом на одну или несколько ночей. Я всегда четко обозначал границы.
Никому не обещал будущего, никому не врал про любовь. Они знали, с кем имеют дело: капитан
спецназа, который может исчезнуть на полгода и вернуться совсем другим человеком.
Большинство соглашались. Те, кто не соглашался, уходили сами. Меня это устраивало.
Я привык жить легко. Без привязанностей и без слабостей.
Лис – потому что всегда на шаг впереди. Потому что умею уходить первым. Потому что не
позволяю себе оставаться там, где могут ранить. Двадцать лет этой жизни научили меня
главному правилу: чем ближе человек, тем больнее будет, когда его отберут. А в моей
профессии забирают часто.
Вспомнил Сабину, тогда мне было тридцать один, красивая, умная, работала в штабе. Мы
встречались почти год. Она ждала меня из командировок, готовила ужин, когда я возвращался. А
я каждый раз думал: вот сейчас расслаблюсь, вот сейчас позволю себе.
Потом пришел приказ, шесть месяцев в горах. Когда вернулся, она уже собрала вещи. Сказала,
что устала быть вдовой при живом даже не муже. Я не удерживал, просто кивнул и проводил до
двери.
После нее были другие, короткие истории. Никто не задерживался дольше трех месяцев. Я сам
не давал задерживаться.
А теперь вот она. Марина Маслова. Хирург, упрямая, рыжеволосая, пышная. С глазами, в
которых читается вся ее жизнь – и боль, и сила, и усталость, которую она прячет даже от
самой себя.
Я думал, что это будет просто желание. Сильное, животное, понятное. Мужчина после ранения,
женщина, которая каждый день прикасается к нему руками. Нормальная реакция тела, но после
сегодняшнего поцелуя я понял, что обманывал себя.
Это не просто желание.
Когда я притянул ее к себе, когда почувствовал, как она на секунду ответила, внутри меня
что-то сдвинулось. Не внизу, выше. Где-то в районе груди, там, где я давно привык держать
все запертым.
Она не просто понравилась, она зацепила. Глубоко, так, что теперь я лежу ночью и думаю не о
том, как бы ее раздеть, а о том, как она выглядит, когда улыбается по-настоящему. Как
морщится, когда злится. Как прячет взгляд, когда боится показать слабость.
Никогда раньше не хотел узнать женщину так подробно. Не хотел разбирать ее по частям – не
тело, а душу. А с ней хочу, хочу знать, почему она одна. Кто ее так ранил, что теперь она
смотрит на любое приближение как на угрозу. Хочу быть тем, кто заставит ее поверить, что не
все мужчины уходят.
Это пугало.
Привык контролировать все. Каждое решение, каждый шаг, каждую эмоцию. А здесь контроль
ускользал. Она не играла со мной, не кокетничала, не пыталась понравиться. Она просто была
собой: строгой, сильной, ранимой. И именно это меня и добило.
Сел на кровати и посмотрел в окно. За стеклом была темная ночь, редкие огни на территории
госпиталя. Где-то там, за стенами, продолжалась моя прежняя жизнь. Задания, риск, постоянная
готовность уйти в любой момент.
Всегда думал, что эта жизнь единственно возможная для меня. Что никто не сможет ужиться с
человеком, который может не вернуться. Но впервые за много лет я поймал себя на мысли, что
хочу попробовать.
Хочу вернуться не в пустую квартиру, а к женщине, которая будет ждать. К доктору пышке. К
ее рыжим волосам на подушке, к ее строгому взгляду по утрам, к ее мягкому телу, которое она
так старательно прячет под белыми халатами. Хочу видеть, как она краснеет, когда я называю
ее Пышкой уже не в шутку. Хочу защищать ее. Хочу, чтобы она позволила себя защищать.
Это было новое чувство. Не просто влечение. Не страсть на время лечения. Это было гораздо
глубже. Понял, что уже принял решение.
Буду добиваться ее, по-настоящему. Не как пациент, который скучает и хочет развлечься. А
как мужчина, который готов менять свою жизнь. Потому что впервые за сорок два года я
встретил женщину, ради которой стоит меняться.
Она будет сопротивляться, будет строить стены, будет напоминать мне, что я пациент, а она
врач. Будет прятаться за своим профессионализмом и страхами. Но я Лис, я умею ждать, умею
находить подходы. На этот раз я не отступлю.
Лег обратно, закрыл глаза, в голове все еще стоял ее запах и ощущение ее губ. Улыбнулся в
темноте.
– Держись, доктор Пышка, – сказал тихо сам себе. – Теперь я за тебя взялся всерьез.
Глава 12
На следующее утро я пришла в отделение с твердым решением.
Все. Хватит.
Я больше не позволю себе терять контроль. Ни на секунду, ни на одно лишнее сердцебиение,
которое происходит без моего разрешения и которое я устала делать вид, что не замечаю.
Ночной разговор остался вчера.
Тишина, в которой мы сидели рядом, пока за окном горел фонарь, тоже осталась вчера. Это
было слабостью. Моей собственной слабостью, которую я позволила себе один раз и больше не
позволю.
Специально перестроила график обхода так, чтобы третья палата оказалась в самом конце
списка. Пока шла по коридору, несколько раз повторила про себя одну и ту же фразу, как
заклинание, которое должно работать просто от количества повторений: он просто пациент.
Ничего больше. Просто пациент с хорошей динамикой и сложным характером, который через две
недели выпишется и уйдет обратно в свою жизнь. В жизнь, где нет места ни мне, ни моим
горящим щекам, ни тому, что я чувствую в половине первого ночи у его кровати.
Дошла до третьей палаты, выдохнула и вошла.
Тимофей сидел на кровати, выглядел значительно лучше, лицо приобрело здоровый цвет, в
плечах появилась та привычная широта, которая в первые дни терялась за бледностью и
повязками. Движения стали увереннее. Он поднял на меня взгляд, и в серых глазах мелькнуло
что-то теплое, почти ласковое, именно то, чего я боялась увидеть больше всего.
Именно потому что хотела. Я тут же отвела глаза и открыла карту.
– Доброе утро. Как самочувствие сегодня?
– Нормально, – ответил он тихо, с легкой хрипотцой, которая бывает у него по утрам.
Я знала эту хрипотцу, запомнила, хотя не собиралась. Это было именно то, о чем я говорила
себе – хватит.
Кивнула, не поднимая головы, и начала задавать стандартные вопросы сухим, профессиональным
тоном. Голос звучал холодно, отстраненно. Я сама слышала эту искусственную строгость и была
ей рада.
Пусть. Так нужно. Так правильно. Броня – это не трусость, это инструмент, и я отлично умею
ею пользоваться. В этот момент в палату вошла Алина.
Легкая, свежая, с подносом в руках. Халат на ней сидел так, как сидит только на тех, кого
природа наградила без оговорок. Волосы убраны аккуратно, но одна прядь лежит вдоль шеи,
случайно или намеренно, я не взялась бы судить.
– Тимофей Александрович, я вам принесла, – улыбнулась она тепло, голосом человека, которому
улыбаться легко и приятно. – Вы вчера сказали, что обычный компот слишком кислый, вот я и
сделала по-другому, с мятой.
Она наклонилась чуть ближе, чем требовалось, поставила стакан на тумбочку. Я стояла рядом и
делала вид, что внимательно изучаю анализы. Хорошие анализы, отличные. Я перечитала одну и
ту же строчку три раза.
Видела все равно все.
Как она поправляет прядь светлых волос. Как открыто, без усилия улыбается, как смотрит на
него снизу вверх с тем выражением, которое не нужно объяснять ни одному мужчине на земле.
– Спасибо, Алина, – сказал Тимофей. Спокойно, почти дружелюбно.
Не грубо, не холодно, не тем усталым безразличием, с которым он реагировал на все лишнее.
Просто – спасибо, не «нормально». Как говорят человеку, который сделал что-то приятное и от
которого приятного ждут еще.
Это кольнуло. Остро, точно, прямо в то место, которое я три часа назад объявила закрытым на
ремонт. Закончила осмотр быстрее обычного. Закрыла карту, убрала ручку, повернулась к
выходу. Внутри все сжималось, и я очень хотела выйти прежде, чем это станет заметно.
– Марина Васильевна, – окликнул он.
Остановилась в дверях, не обернулась.
– У вас все в порядке?
Вот зачем он это спрашивает. Зачем именно сейчас, когда за моей спиной сидит Алина со своим
мятным компотом и своей невесомой молодостью.
– Нормально. Продолжайте выздоравливать Николаев.
Вышла, прислонилась уже к родной стене в коридоре. Щеки горели, но не от стыда, а от злости
на саму себя. Тупой, бессмысленной злости, которая не имела выхода и от этого была вдвое
тяжелее.
Почему я позволяю этому происходить? Почему каждое его «Марина», «Пышка», без отчества,
тихо, по-своему отдается внутри так, как будто это что-то важное? Почему я до сих пор ищу в
его взгляде то, чего там, скорее всего, никогда и не было?
Я взрослая женщина. Хирург. Заведующая отделением. У меня нет времени на это.
Весь день я старалась быть максимально занятой. Проводила консилиум, проверяла
послеоперационных, писала отчеты, разговаривала с родственниками, выслушивала Вершинина,
который снова нашел повод зайти и которому я ответила короче обычного. Заполняла, звонила,
назначала.
Но стоило пройти мимо третьей палаты, как ноги сами замедлялись.
Дважды я видела, как Алина заходит к нему. Первый раз с каким-то бланком, второй – просто
так, проведать настроение. И каждый раз выходила оттуда с той легкой сияющей улыбкой,
которая бывает у людей, когда все идет именно так, как они хотят.
К вечеру я уже окончательно сложила картину.
Ну конечно, все правильно, все логично доктор маслова. Он взрослый, сильный, опытный
мужчина, которому нужна легкость. Молодая, безбагажная, без тяжелого прошлого, без бывшего
мужа, который нашел себе другую, без привычки смотреть в зеркало и мысленно переставлять
слагаемые в надежде получить другой результат.
Ему нужна девушка, с которой можно посмеяться над историей про кота, а не женщина, у
которой за глазами столько всего, что некоторые не решаются спросить.
Стояла у окна ординаторской и смотрела на свое отражение в темном стекле. Рыжие волосы,
собранные в косу, усталые глаза, чуть полноватые щеки, пышная фигура, которую халат не
скрывает, а только обозначает иначе.
Нормальное лицо. Нормальное тело. Мое тело, с которым я прожила тридцать четыре года и
которое я, честно говоря, так и не научилась любить без оговорок.
Пышка – вспомнила я его низкий голос. Тогда, в ту первую ночь, это
прозвучало иначе. Я даже успела поверить, что иначе. Но сейчас, глядя на свое отражение
рядом с мысленным образом Алины, я понимала отчетливо: это была просто игра. Легкий
привычный флирт с женщиной, которая оказалась рядом в момент слабости. Ничего больше.
Мужчины его склада не выбирают таких, как я. Они выбирают легкость.
Глубоко вдохнула, выпрямила спину и отошла от окна. Хватит, я возвращаюсь туда, где умею
существовать без потерь: спокойная, собранная, недоступная. Доктор Маслова. Заведующая.
Женщина, которой не нужно мужское внимание, потому что у нее есть работа и этого достаточно.
Этого всегда было достаточно.
Я почти поверила в это, когда в коридоре появилась Алина. Шла с журналом в руках, легким
шагом, в сторону третьей палаты. Увидела меня светло, открыто, совершенно искренне
улыбнулась.
– Марина Васильевна, вы сегодня прекрасно выглядите!
Выдавила ответную улыбку, почувствовала, как она выходит неправильной, чуть деревянной,
чуть на секунду позже, чем нужно.
– Спасибо, Алина.
Она скрылась за дверью его палаты, я осталась в коридоре. Стояла и слушала собственное
ровное, контролируемое дыхание. За дверью через несколько секунд раздался ее негромкий смех.
Потом – что-то неразборчивое, его голос.
Внутри было пусто и тяжело. Не остро, не со слезами, а просто тяжело. Как будто кто-то
аккуратно вынул все теплое, что успело там появиться за последние дни, и оставил на месте
только привычную, хорошо знакомую пустоту.
Старую добрую пустоту, в которой я умею жить. Ну конечно не я, –
подумала я в который раз за этот день. И на этот раз поверила. Окончательно и без права на
обжалование. Развернулась и пошла собираться домой.
Глава 13
Утром Николаев попросил Олю не пускать к нему никого до обхода. Я узнала об этом от самой
Оли.
Та сообщила с осторожностью человека, который передает новость, не зная, как она будет
принята. Я кивнула, сказала «хорошо» и пошла по своим делам. Внутри что-то насторожилось, но
я не стала разбираться, что именно.
В одиннадцать я взяла карту и пошла на обход. Третья палата, открыла дверь, вошла, Тимофей
стоял у окна.
Не сидел на кровати, не лежал, а стоял, прямой, в спортивных штанах и серой футболке,
скрестив руки на груди, смотрел на улицу. Когда я вошла, обернулся, и я сразу поняла, что
сегодня что-то другое. Лицо было спокойным, но той особенной спокойностью, которая бывает
перед чем-то важным. Не до, а уже в процессе принятого решения.
– Закрой дверь, – сказал он.
Не «пожалуйста». Не «Марина Васильевна». Просто – закрой. Я закрыла, осталась стоять у
двери с картой в руках.
– Обход. Как самочувствие?
– Маслова, – сделал шаг от окна. – Убери карту.
– Не поняла…
– Убери карту и посмотри на меня.
В голосе не было грубости. Была та тихая, абсолютная твердость, которой не спорят. Я
опустила карту вдоль бедра и посмотрела.
Он прямо, без прищура, без своей обычной оценивающей прохлады смотрел в ответ. Это было
почти невыносимо, такой взгляд от такого человека. Я держала его секунду, две, потом мои
глаза дернулись в сторону.
– Вот, – сказал он тихо. – Именно это.
– Что – это?
Он прошел еще несколько шагов и остановился в двух метрах от меня. Достаточно близко, чтобы
я чувствовала это расстояние как физическую величину.
– Ты отводишь взгляд каждый раз, когда я смотрю на тебя по-настоящему. Ты уходишь раньше,
чем заканчивается разговор. Ты делаешь все правильно и быстро, чтобы не оставаться дольше,
чем безопасно.
Я открыла рот, чтобы сказать что-то профессиональное и закрывающее тему.
– Не надо, – сказал он. – Я не закончил.
Закрыла рот.
– Три дня ты ходишь с таким лицом, как будто приняла приговор и теперь его исполняешь. Я не
знаю, что случилось, – он чуть качнул головой. – Нет, знаю. Слышал обрывок разговора про
бывшего мужа.
Кровь бросилась в лицо.
– Это не твое...
– Послушай меня, – он говорил ровно, без нажима, но каждое слово стояло на своем месте как
гвоздь. – Я двадцать лет читаю людей. Это моя работа, моя жизнь, я умею это лучше, чем
что-либо другое. И я вижу тебя, Маслова. Не доктора, а тебя.
Я смотрела на него и молчала. Внутри что-то сжалось так, что стало трудно дышать ровно.
– Вижу женщину, которая решила, что она слишком много. Слишком сложная, слишком занятая,
слишком... – он сделал короткую паузу, – пышная может быть. Слишком всего. И поэтому заранее
уходит сама, раньше, чем успеет уйти кто-то другой.
Слово «пышная» в его устах прозвучало не как характеристика, а как что-то другое. Как будто
он произнес его намеренно, чтобы я услышала именно так, как он это имеет в виду.
– Я не... – начала, остановилась. Потому что это была ложь, а он бы ее увидел немедленно.
– Тот человек, – сказал Тимофей, – который ушел и нашел себе другую. Он тебя не видел. Это
его потеря, а не твой дефект. Разница важная.
В горле стало тесно, я смотрела на него и думала о том, что ненавижу этот разговор.
Ненавижу, что он видит то, что я тщательно убирала за двойными стеклами профессионализма.
Ненавижу, что он стоит передо мной в двух метрах и говорит вслух то, что я сама себе
говорила только в самые темные ночи, наедине, без свидетелей.
– Тимофей Александрович...
– Тимофей, – поправил он. Без раздражения. Просто поправил.
Шаг вперед, теперь расстояние между нами стало меньше, он стал близко, ощутимо близко. Я
должна была отступить, но не отступила.
– Ты знаешь, что я думал первые две недели? – спросил тихо.
– Нет.
– О том, как ты стоишь у операционного стола. Как ходишь по коридору. Как делаешь перевязку
в темноте и думаешь, что я сплю, – помолчал секунду. – О том, что ты красивая. По-настоящему
красивая. Не несмотря на «что-то», просто красивая.
Это было слишком. Слишком прямо, слишком близко, слишком похоже на то, что я запретила себе
хотеть слышать.
– Не надо, – голос вышел тише, чем я хотела. – Тимофей, я твой лечащий врач. Между нами не
может...
– Ты боишься.
– Я реалист.
– Ты боишься, – повторил без осуждения, как факт. – И я понимаю, почему. Но ты стоишь здесь
и не уходишь. И это тоже факт.
Я стояла. Не уходила.
Он медленно поднял руку, давая время отстраниться, и кончиками пальцев убрал прядь волос с
моей щеки. Прикосновение было легким, почти невесомым. Но я почувствовала его всем
позвоночником, от шеи до основания.
– Посмотри на меня, – сказал тихо.
Я посмотрела. Вблизи его лицо было другим. Без дистанции, которую я всегда между нами
держала, оно было просто – лицом. С мелкими морщинами у глаз, с сединой в короткой бороде,
со шрамом на подбородке, о котором я не спрашивала. Взрослое лицо, прожитое, настоящее.
Его ладонь осторожно, вопросительно легла на мою щеку. Теплая, большая, с твердыми мозолями
у основания пальцев. Я закрыла глаза на секунду, просто потому что не могла не закрыть.
– Марина, – только имя, без продолжения.
Когда он наклонился и тихо, почти невесомо коснулся губами моих губ, совсем не так, как я
могла бы ожидать от такого человека, у меня перехватило дыхание. Это было не похоже на то,
что я помнила. Не было напора, не было того ощущения, что тебя берут. Было другое – вопрос,
который он задавал очень медленно и очень внимательно, и ждал ответа.
Я ответила. Руки нашли его плечи сами, сначала для того чтобы удержаться, потом просто
остаться. Его ладони скользнули к моей талии, обхватили, уверенно, без извинений, без той
паузы, которую делают мужчины, когда не знают, как отнесется женщина к собственным формам.
Он знал. И ему было хорошо. Это я почувствовала раньше, чем успела об этом подумать. Когда
мы отстранились, я не знала, сколько прошло времени. Смотрела на него, он на меня. Дыхание у
меня было неровным.
– Это...
– Не говори сейчас ничего умного.
Я закрыла рот. Постояла секунду. Потом подняла карту с пола, когда выронила, не заметила,
пошла к двери, руки слегка дрожали.
– Маслова.
Обернулась, Тимофей стоял посреди палаты и смотрел на меня. На лице было то самое
выражение, которое я видела однажды ночью в половине первого, открытое, без панциря.
– Завтра дежурство? – спросил он совершенно серьезно.
Что-то поднялось внутри теплое, острое, немного похожее на смех и совсем не похожее ни на
что, что я чувствовала последние три года.
– Да.
Вышла, в коридоре прислонилась к стене, закрыла глаза. Сердце стучало не там, где должно,
выше, громче, совершенно бесконтрольно. Я стояла и думала о том, что только что нарушила
все, что сама себе запрещала.
И о том, что не чувствую по этому поводу ни одного сожаления. Ни одного.
Глава 14
Ночь дежурства выдалась на удивление тихой, даже я бы сказала подозрительно тихой. Я трижды
обошла отделение, проверила все назначения, подписи, капельницы, хотя в этом не было никакой
необходимости.
Просто тянула время, просто не могла заставить себя уйти домой.
В половине первого я все-таки взяла лоток с перевязочным материалом, хотя перевязка Тимофею
была назначена только на утро. Сердце стучало тяжело и часто, как перед операцией, от
которой зависит чья-то жизнь, только на этот раз зависела моя собственная.
Дверь третьей палаты была приоткрыта, я тихо и вошла, Тимофей не спал. Он ждал, я в этом
была уверена.
Сидел на кровати, опираясь спиной о поднятое изголовье. Свет ночника падал на его лицо,
подчеркивая резкие скулы и темные глаза. Когда я закрыла за собой дверь, он медленно встал,
движения все еще были осторожными, но в них уже чувствовалась прежняя сила.
– Я думал, ты не придешь, – сказал тихо.
– Я тоже так думала. Что не приду.
Мы стояли и смотрели друг на друга. Расстояние между нами было небольшим, но казалось
непреодолимым. Я поставила лоток на тумбочку, руки слегка дрожали, что непозволительно
хирургу.
Тимофей сделал шаг вперед, потом еще один. Остановился совсем близко, так близко, что я
чувствовала тепло его тела.
– Марина… – начал он.
Я не дала ему договорить, поднялась на носочки и поцеловала его сама. Сделала это жадно и
отчаянно, как человек, который слишком долго сдерживался и наконец сорвался.
Он ответил мгновенно, его большие ладони легли мне на талию, притянули ближе. Поцелуй был
глубоким, горячим, почти яростным. Он целовал так, будто хотел запомнить вкус моих губ
навсегда. Я обхватила его за шею, запустила пальцы в короткие волосы. Его язык проник
глубже, и я тихо застонала ему в рот.
– Прости… – прошептал он, отрываясь на секунду, – будет быстро. Я бы хотел совсем не так…
но я уже не могу ждать.
– Не надо ничего говорить, – выдохнула ему в рот.
Его пальцы дрожали, когда он начал расстегивать пуговицы моего халата. Одна за другой,
быстро, я чувствовала, как воздух касается кожи. Когда халат распахнулся, он опустил голову
и провел губами по моей ключице, потом ниже. Расстегнул переднюю застежку лифчика, сдвинул
чашки вниз. Горячие губы накрыли сосок.
Я резко втянула воздух и прикусила губу, чтобы не застонать в голос. Слишком давно. Слишком
давно меня никто так не касался. Его язык кружил, посасывал, слегка покусывал, а большая
ладонь ласкала вторую грудь, сжимая ее так, будто она была создана именно для его руки.
– Боже… – вырвалось у меня шепотом. – Боже мой…
Он продолжал целовать, лизать, наслаждаться. Я чувствовала, как между ног становится мокро
и горячо, ноги дрожали, тело хотело.
Тимофей резко развернул меня спиной к себе, толкнул в сторону окна. Я оперлась руками о
широкий подоконник, в стекле отразилась женщина с обнаженной грудью. Он задрал подол халата
до талии, спустил мои трусики вниз по бедрам. Я услышала, как освобождает свой член, сердце
колотилось так, что, казалось, сейчас выскочит.
– Прости, Пышка… – хрипло прошептал он мне на ухо.
И вошел. Один мощный толчок. Глубоко. До предела заполняя меня собой.
Я едва не закричала, пришлось прикусить руку, чтобы сдержаться. Он был огромный, горячий,
твердый. Растягивал меня так, что граница между болью и удовольствием исчезла. Я чувствовала
каждую его изгиб, каждое движение внутри себя.
– Тихо… – выдохнул он мне в затылок, начиная двигаться, издавая сдавленные стоны.
Но я не могла тихо, каждый толчок выбивал из меня стон. Он входил глубоко, сильно, почти
грубо, но при этом держал меня за бедра так, будто боялся сломать. Его дыхание было тяжелым,
прерывистым. Я чувствовала, как напряжены его мышцы, как ему тяжело сдерживаться из-за ран.
– Глубже… – вырвалось у меня. – Пожалуйста… глубже…
Он застонал и подчинился. Удары стали еще сильнее. Комната наполнилась влажными, резкими,
откровенными звуками наших тел. Я стояла, согнувшись над подоконником, и принимала его
всего. Каждое движение отдавалось сладкой, почти невыносимой волной внизу живота.
– Марина… – простонал он мне в волосы. – Я сейчас…
– Да… вместе… м-м-м…
Его движения стали отрывистыми, резкими, тело било по моим бедрам. Еще несколько мощных
толчков, и я почувствовала, как внутри меня взорвалась горячая волна. Оргазм накрыл меня так
сильно, что в глазах потемнело. Я почти закричала, в последний момент прикусив губу до
крови.
Господи, так вообще бывает?
Тимофей вошел максимально глубоко и замер, изливаясь в меня длинными, горячими толчками.
Его тело дрожало, он прижимался ко мне всем весом, обхватив руками грудь, будто боялся, что
я исчезну.
Несколько секунд мы просто стояли, тяжело дыша. Его член все еще пульсировал внутри меня,
по внутренней стороне моего бедра медленно стекала его сперма.
В этот момент в кармане халата зазвонил телефон. Резкий, требовательный звук разорвал
тишину палаты. Я вздрогнула. Реальность вернулась мгновенно.
– Скорая… – прошептала хрипло, доставая телефон дрожащей рукой. – Мне нужно бежать.
Тимофей не сразу отпустил меня, осторожно вышел, повернул меня к себе лицом и поцеловал.
Глубоко и нежно, с отчаянной нежностью, которой я от него не ожидала после такого дикого
секса.
– Иди, – сказал он мне в губы. – Я буду ждать.
Быстро привела себя в порядок, застегнула халат дрожащими пальцами и, бросив на него
последний взгляд, выбежала из палаты.
Сердце продолжало бешено колотиться. Между ног было мокро, горячо и сладко. Ноги дрожали. Я
бежала по коридору на вызов, а внутри меня все еще пульсировало от удовольствия.
У меня были мужчины и не один, я была замужем, но такого секса не было никогда, даже
признаться самой себе было стыдно.
