Текст книги "Свободная любовь"

Автор книги: Ольга Кучкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Татьяна Самойлова
Золотая брошка

Чуть раскосые удивленные глаза, белозубая улыбка, необыкновенный грудной голос. Миллионы зрителей вглядывались в ее Веронику, сострадая и любя. Золотая пальмовая ветвь Каннского фестиваля сделала ее всемирной знаменитостью. За фильмом «Летят журавли» последовали судьбоносные «Анна Каренина» и «Неотправленное письмо». Гадалка нагадала, что жизнь будет долгой…

Начало

–  Таня, когда ты больше всего была счастлива? В раннем детстве? В первой любви? Когда прилетела в Канн с фильмом «Летят журавли»?..

– В детстве, конечно.

–  Ты ведь ленинградка…

– Я из Сестрорецка Ленинградской области, ближе к Финляндии. Я там родилась. В два с половиной года меня перевезли в Москву. Я обожала отца, обожала мать. Оба – очень образованные люди. Мама – инженер-энергетик. Когда мне было четыре года, купили фортепьяно, мама играла. У меня было изумительное детство. Но нет уже ни мамы, ни папы, что делать, грустно. Я очень грущу. Мне совершенно не хочется отмечать ни юбилеи, ни дни рождения, ничего. У Леши своя семья…

–  Ты имеешь в виду брата, артиста театра «Современник»?

– Да, родившегося через одиннадцать лет после меня. Он ушел из «Современника», он теперь в Малом.

–  Ты не ревновала к нему родителей? То ты одна, а тут второй маленький ребенок…

– Я не ревновала, но я очень обиделась на мать. Она нарушила свой обмен веществ, у нее развился варикоз, она ведь трое суток в роддоме рожала!.. А я, худая балетная девочка, страшно за нее переживала…

–  Ты училась в балетном училище?

– И окончила с отличием. «Берег счастья» – мой выпускной балет.

–  Вот откуда твоя пластика…

– Что сейчас говорить… У меня были очень длинные ноги, очень тоненькая и очень худая. А потом я родила сына, и на этом вообще весь балет закончился. Хотя я всю жизнь тренировалась. Занималась бегом на короткие дистанции, ездила на лошади. Я была очень подвижная, очень энергичная. Но болела, легкое болело. Кашляла. Дитя военных лет…

–  В фильме «В шесть часов вечера после войны» твой отец ранил сердце всего женского населения страны. Ты похожа на отца…

– Я похожа на свою бабушку. Мать матери. Она была рыжая.

–  А когда ты начала сниматься, имело какое-то значение, что у тебя отец – известный артист Евгений Самойлов?

– Никакого. Я окончила ГИТИС и училась на третьем курсе Щукинского училища. Играла Машу в «Живом трупе», еще была роль в «Сверчке на печи» по Диккенсу. Пришли с «Мосфильма», искали актрису для фильма «Летят журавли», я им очень понравилась. Они мне позвонили домой. Мы тогда жили на Песчаной. Это далеко и от студии, и от института, институт на Старом Арбате, я жутко любила Старый Арбат, но после того как построили Новый Арбат, от него ничего не осталось…

–  Какие-то маленькие переулки сохранились, Сивцев Вражек, например…

– Их немного. Жизнь переменилась.

Десять счастливых лет

–  В театре тебя нашли не только для кино, но и для жизни…

– Ты имеешь в виду Валерия Осипова? Да, он был прекрасный журналист и писатель. И человек. Он, кстати, работал в твоей «Комсомолке». Он пришел ко мне за кулисы, когда я играла в «Дальней дороге» Арбузова. Мы были заняты в этой пьесе вместе с отцом. Я очень волновалась, но папа обрадовался, что будем вместе играть. И сидел в зале Арбузов, который сказал: «Женя, она дивная актриса, у нее чудный голос, она чудно говорит, зачем же ей кричать так, как кричишь ты? Не тронь ее, пусть играет, как играет». Это в ответ на папину критику. А Валерий Осипов принес мне цветы и с тех пор стал ухаживать, как тогда говорилось. Близкими мы стали в Сибири, где шли съемки «Неотправленного письма» по его сценарию. И прожили десять лет. Десять счастливых лет. Он был самой главной моей любовью. Единственный, кто мне нравился и кто меня по-настоящему интересовал. Мы жили с ним в общежитии Литературного института на улице Руставели. У нас было две комнаты, большой шкаф и колоссальный стол. Я снималась, он писал…

– А до него у тебя был брак с Василием Лановым?..

– Недолгий, три года всего. Это и была первая любовь.

–  Значит когда ты снималась с ним в «Анне Карениной», вы уже не были мужем и женой?

– Не были.

–  Это создавало какие-то трудности на съемочной площадке?

– Какие трудности – никаких… Трудности были на съемках «Неотправленного письма» у Михаила Калатозова. Вот там все давалось большой кровью. Оператор Сергей Урусевский хотел, чтобы все было по правде, и загонял нас в болото, на пожарище. А Валера стоял с молотком и говорил: «Я вас всех убью сейчас! Не троньте никогда лицо актрисы!»

–  В каком смысле «не троньте лицо»?

– А вот испачканное на пожаре, в грязи, в пыли. Урусевский будил нас в пять утра, и в двенадцать ночи мы возвращались с натуры. Он меня окунал в какую-то реку, я тонула в лодке. Приезжала грязная, мокрая. Это очень тяжело. А в результате мне нравится только один кадр со мной – тот, где моя героиня кричит: «Андрей, я люблю тебя! Не оставляй меня, не оставляй, я не могу остаться одна!» Кругом деревья, холод, и она в сапогах… Вот это было мое лицо. А все остальное – не мое. Два года в Сибири – это была жуть. Там я сильно заболела.

– А как ты переживала, что он пил?

– Валера? Да никак. Пил и пусть пьет. Никак. Пила кефир. Лежала в кровати и читала стихи Юрия Левитанского. Просто повторяла все, что знала. Я обожала Левитанского. Я безумно дружила с Михаилом Светловым. И всего знала наизусть. Я очень его любила, и мама его очень любила. А с Валерой, повторяю, было десять счастливейших лет. Дивный парень.

–  Ты говоришь о счастье – а несчастье?..

– Несчастье было, когда Валера умирал. От рака. Он умирал у меня на руках. Вот это было ужасно.

Звезда

–  Ты не любишь, когда тебя называют «звезда»…

– Не люблю. Я артистка.

–  Но ты была настоящая звезда, когда тебя принимали в Канне на международном фестивале с фильмом «Летят журавли».

– Не была я никакой звездой. Я увидела, наконец-то, людей, которых знала по классике, по мировому экрану…

–  И сама встала в их ряд…

– Нет, я не встала в их ряд. Но я увидела «Газовый свет», американскую классику, «оскаровскую» картину с Ингрид Бергман, которую я изучала дома и очень любила, я сидела рядом с Джиной Лоллобриджидой, которая была настоящей звездой…

–  Тебя принимал Пабло Пикассо…

– Он принимал не меня, он принимал Сергея Урусевского. А Урусевский просто взял меня с собой. Мы приехали в его город гончарных изделий. Урусевский говорит мне: Таня, смотри, ведь это гений. Ну, мы посмотрели. Ну, Пикассо подарил нам какие-то свои плиточки…

–  И что ты чувствовала?

– Да ничего особенного.

– А Пикассо видел вашу картину?

– Да, смотрел специально, Сережа ему показал.

–  И что сказал?

– «Сережа, вы гений, вы пишете светом, это замечательно, ваша актриса – живая».

–  В общем, тебе ничего не вскружило голову?

– Нет, конечно. Но я была счастлива, что у меня какие-то новые вещи появились. Потому что приехал папин школьный товарищ, который подарил мне валюту и сказал: Тань, покупай все, что тебе нужно. Я купила какой-то бюстгальтер, какие-то колготы, «грацию»… Но я была одета очень хорошо. Меня одел художник Кулиш из театра Маяковского. Ив мехах…

–  Русская красавица в русских мехах…

– Но я очень хотела домой. Мама звонила мне каждый день: Таня, как дела? Я говорю: неплохо, все нормально, скоро приеду… В нашем посольстве французы вручили мне золотую брошечку и часы. Вот и все. Потом уже, после Канна, я познакомилась со стареньким Чаплином, с Софи Лорен… Симона Синьоре требовала, чтобы мои товарищи положили на стол партбилет…

–  То есть?

– Я дружила с Надей Леже, женой известного французского художника, в девичестве Ходасевич, известная фамилия. Их было три сестры, все эмигрировали в 1914 году. Надя сказала: я не выношу нищенство российское. Попрощалась с родителями и уехала. Посудомойкой была сначала, потом кончила институт художественный… И вот когда мы приехали во Францию с «Анной Карениной», Надя пригласила нас в Дюшон, это пять часов езды от Парижа на машине. Приехали. Встречает Симона, которая говорит: а зачем нам «Анна Каренина» с Татьяной Самойловой? Изящная, худенькая, но уже на склоне…

– А причем тут партбилеты?

– Симона же была коммунистка и хотела убедиться, что здесь сидят тоже коммунисты, а не какие-нибудь диссиденты. И все послушно выложили партбилеты на стол. Все, кроме меня. Я не была ни партийная, ни комсомолка, я была актриса.

–  Ты очень прямой человек, Таня. Я редко встречала людей, которые с такой мужественной прямотой смотрят не только на жизнь вообще, но и на себя. Ты себе не врешь, ты честная с собой. Это требует большого мужества…

– Наверное.

–  Кто тебя такой воспитал?

– Ты знаешь, я сама это воспитала.

–  Чем ты живешь теперь, когда сын Митя за границей, ты одна, главные роли позади…

– Меня снова снимают. Я снялась в Ленинграде у Игоря Волошина в фильме «Нирвана». Это гений. Он сделал картину о наркоманах. Я играю богемную женщину, которую спасает главный герой…

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

Татьяна САМОЙЛОВА, актриса

Родилась в 1934 году в Ленинграде в семье известного актера Евгения Самойлова. В 1937 году семья переехала в Москву. Училась в театральном училище имени Щукина. Работала в театре Маяковского, затем в театре Вахтангова. Окончила ГИТИС. Была замужем за Василием Лановым, позже за Валерием Осиповым. В браке с театральным администратором Эдуардом Мошковичем родился сын Дмитрий – он живет с семьей в Америке. Фильм «Летят журавли» с Татьяной Самойловой в главной роли был удостоен Золотой пальмовой ветви на Каннском фестивале в 1958 году, Самойлова получила специальный диплом за лучшую женскую роль. Снималась в фильмах «Мексиканец», «Неотправленное письмо», «Альба Регия», «Они шли на восток», «Бриллианты для диктатуры пролетариата», «Двадцать четыре часа», «Московская сага» и др. Народная артистка России. Живет в Москве.

Инна Чурикова
Наука счастья

Она опаздывала: попала в «пробку». Я сидела одна в ее артистической уборной, и глаз не отрывала от большой фотографии, где она в роли Неле, а Караченцев в роли Тиля смотрели друг на друга, сияя, исполненные не сценической – реальной любви.

Актеры. Люди. Часть нашей прекрасной жизни.

А потом она влетела, в длинном пальто и красной шляпке, надетой на красный платок, – изящная, изысканная, простая и естественная, любимая народом и мною. Мы сели пить чай.

Сайра с зеленым луком

–  Инна, научите счастью…

– Ну, Оля, я, пожалуй, не научу…

–  Сколько я вас знаю и вижу – у вас лицо счастливого человека. Улыбка, сиянье глаз – чистое счастье. Это форма, в которой вы себя держите? Или прорывается изнутри?..

– Я не знаю… Увидела вас, и мне радостно…

–  И со сцены в зал – в разных проявлениях, в разных ипостасях, в разных характерах…

– С залом я на полном доверии. Я доверяю людям. Я доверяю человеку. И если вдруг происходит что-то, если обманываешься в человеке – меня это опрокидывает. Хотя я сама думаю иногда: а ведь не все же меня любят, наверное, и я кого-то обидела. У меня с Леночкой Санаевой были дивные отношения, она училась на вечернем в Щепкинском, я на дневном. Такая заметная, странная, длинная, узкокостная девушка с очень интересным лицом. У нас там какой-то буфетик был, где все время сайру с зеленым лучком продавали и что-то еще весьма скромное. Было холодно, мы с ней на батарее грелись и говорили о театре, об искусстве. Она взмахивала руками, что-то восклицала, я тоже. И в памяти у меня осталась вот такая Лена. И однажды на дне рождения у Лени Ярмольника мы, уже в возрасте, встретились за одним столом. И вдруг она мне говорит: а ты знаешь, что я помню из институтской жизни? Я сразу почувствовала: что-то не то. Она говорит: я помню, как я стояла у зеркала, смотрелась в него, и вдруг ты подбежала и, так легко отстранив меня, стала смотреть на себя, что-то поправлять. Через огромное количество лет! А я не помню. Больше того, мне кажется, я в этих вещах очень деликатна и не могу так… Как бы она рассказала про другого человека. Но она же не могла придумать! Значит, это было. Она не помнит наших разговоров, она не помнит того восторга!.. И я думаю: батюшки мои, она ведь, наверное, и Ролану Быкову говорила, как я ее обидела. А я Ролана обожала!..

–  Вам важно, чтобы люди вас любили?

– Вы знаете, я не могу выдержать ненависть. Мне это тяжело. Это бывает. Я встречалась с этим…

–  Неужели кто-то может вас ненавидеть?

– Нет… но я представляю себе… Может быть, я не знаю… Может быть, я кого-то достала. Не знаю, чем. Но я могу предположить. Почему обязательно меня надо любить? За что?

–  Не за что?

– Не знаю. Не знаю. Не знаю. Но мне нужно, чтобы близкие люди меня любили, конечно.

Девочка с поросенком

–  Вы всегда жили в атмосфере любви?

– Да, меня мама любила так, что мне хватило жить без папы. Мы жили вдвоем, и мне хватило ее любви. Я себя чувствовала как-то защищенно. Детство мое было абсолютно гармоничным. Оно было нищим, очень бедным, судя по фотографиям…

– А что на фотографиях?

– На фотографиях совершенно поразительный ребенок. Я болела корью или какой-то другой тяжелой болезнью, и вот стоит худая-худая девочка, скобочкой пострижена, с поросенком целлулоидным в руке. Платьице короткое, тоже очень-очень скромное. Тем не менее, как мне мама рассказывала, когда вызвали врача, он пришел, а я пою. Пою. Мне четыре или пять. И врач говорит: а тут больные-то есть? А высокая температура… Я помню, Оля, что когда мамин брат, дядя Леша, приехал к нам в Чашников о, где мы с мамой жили, это была какого-то барачного типа постройка – но в цветах, потому что моя мама сажала цветы…

–  Чашниково – это где?

– По Ленинградскому шоссе, под Москвой.

– А родились где?

– В Белебее.

–  Татарская ССР?

– Татарская ССР. К концу войны. Эвакуация, мамочка туда приехала и там меня родила. Она рожала меня долго, она мне рассказывала. Сейчас, к сожалению, она не помнит ничего и меня спрашивает, а я ей рассказываю. Ей девяносто один. Поэтому я всем говорю: слушайте ваших мам, пока они помнят… Я рассказываю ей, как она меня родила. Ее долго не было в палате, и когда она вернулась, ей все говорили: ой, Лиза, а мы думали, ты померла. А она говорит: да вы что, я же вам сказала, что должна родить королеву, так я родила королеву.

–  Вы единственный ребенок?

– Единственный.

–  Отец погиб на фронте?

– Нет, не на фронте. Он еще долго жил. Но, правда, с другой женщиной.

–  Ив вас никогда не было чувства робости, неуверенности?

– Все время. У меня, знаете, чувство робости вместе со мной живет.

– Притом, что вы хрупкий и деликатный человек, впечатление, что вы абсолютно победительны…

– Да что вы!

– Я не знаю, как это соединяется…

– И я не знаю, как это соединяется.

–  Кто-то сказал замечательную фразу: не теряйте отчаяния. Оно бывает вам свойственно? Или нет?

– У меня хватает сил… у меня бывают такие минуты, но хватает сил…

–  Преодолеть?

– Сказать: стоп, тихо, это история абсолютно сиюминутная. Это еще не правда, это неверно. Вот как бы так…

–  Знаете, у Блока с женой Любовью Дмитриевной был случай, когда кто-то ее обидел, это было некрасиво, и он, взяв ее за руку, сказал: Люба, идем, ничего этого не было. И они ушли.

– Да, это близко. Более того. Я уже… не хочется говорить эти слова, но страна объявила, сколько мне лет, ничего не поделать… пришлось на этот объявленный день уехать с Глебом и Ваней в Египет… Так вот, я уже пожила, и жизнь, которой я жила и живу, она что-то говорит сама за себя, может быть… А насчет робости – вот какая интересная история. Я приезжала маленькая к бабушке Акулине Васильевне, она жила в деревне Максы Рязанской области. Мама отправляла меня с весны на лето, одну, сажала на поезд, там меня встречали какие-то люди, я ехала на телеге, какой-то дедушка вез, через грязь… Наконец, выходила моя бабуля Акулина Васильевна из своей старой покосившейся избы, встречала меня, и я заходила. Там бабулина кровать, печка, скрип мышей ночью…

–  Ивы на печке?

– Я на печке. Все обклеено из «Огонька» живописью. Вся изба. Бабушка сама обклеивала. И двустворчатые маленькие окошечки. А между окнами в огромных количествах таблетки разнообразные. Она боготворила лекарства. Просто млела перед ними. Стол, выскобленный ножом, мне маленькой казалось, что очень длинный. И какая-то над дверью огромная балка. Когда входили дяди, все ударялись. Это было так смешно: бух, ой! Пригибались и входили в комнату. А между бревнами пространства – в окошко смотреть не обязательно, можно смотреть в эти щели. И вот я приехала, и собрался народ поглядеть на московскую девочку. А я – тот человек с поросенком и пронзительным взглядом. Вот как моя кошка Маша смотрит. Она куда-то глубоко смотрит. И я смотрела в эту щель, и собирался народ, и они говорили: Ин, ну станцуй, Ин, ну станцуй. И я, робкая девочка, выходила и танцевала, и пела. Вот что это такое – не знаю. Но это есть. Как бы робость – и выходила. Все вместе, понимаете?

–  Понимаю, это очень похоже на «Начало».

– Да, может быть.

Незнание

–  Фильм «Начало» ужасно похож на вас. «В огне брода нет» тоже. Вы начинали близко к себе. А теперь играете совершенно другие роли, трагикомические, гротесковые. Что за перемена с вами произошла как с актрисой?

– Во-первых, я играю то, что предлагают…

– А разве не на вас ставят спектакли?

– Что вы имеете в виду? В «Женитьбе» мне очень интересно. Но это не на меня ставят, конечно. В театре мне предлагает Марк Анатольевич, что он предлагает, то и предлагает.

–  Но вы первая актриса театра! У вас единственной гримерная на одного человека…

– Мы здесь жили вместе с Риточкой Струновой, замечательной актрисой, которой больше нет. И я очень по ней скучаю. Мне ее не хватает. Близкий человек.

–  Вам и Коли Караченцева, должно быть, не хватает?

– Очень! Очень не хватает!

–  Я смотрела на фотографию, я помню вас обоих – какая Неле, какой Тиль!.. Что это такое – быть первой актрисой театра?

– А я, откровенно говоря, не знаю, что.

–  Когда вы слышите про себя: гениальная, великая…

– Я отношусь к этому… я даже не знаю… сейчас принято так говорить. Обесцененные слова. Я серьезно вам говорю, каждая работа – это незнание. Есть ощущение, чувство, все интуитивно. Я вступаю в абсолютно неведомый для меня мир. Но это может быть то, что меня безумно волнует. О чем я всегда мечтаю – чтобы драматургия меня за горло взяла…

– Аркадина в «Чайке» взяла?

– Было безумно интересно. Безумно.

– А в «Мудреце», «Варваре и еретике», «Женитьбе»? Остро, парадоксально, смешно. Конечно, хотелось бы, чтобы, кроме смеха, слезы…

– Откровенно говоря, я сейчас ищу такую пьесу, где можно рассказать о женщине то, что я сегодня понимаю, не о молодой девушке, а о зрелой женщине. Но два года назад я сыграла Кручинину в «Без вины виноватых» у Глеба. Это для меня тоже была важная работа. Не жанр. Это была история. Абсолютно другой тип женщины-актрисы. Это не те актрисы, которые сейчас на телевидении перед нами возникают. Мне кажется, мы открыли там важное, чего никто не открыл. Почему она после того, как оправилась от болезни, не поехала на могилу сына? Двадцать лет или сколько там прошло. Она признается, что ей нравится быть с сыном, разговаривать с ним. Вы понимаете, на какой бритве, на каком острие она живет между реальной и нереальной жизнью! Потому что ей ее одиночество ценнее, чем все вокруг. Потому что оно полно иллюзий, которые стали для нее реальностью.

– Поэтому она не хотела видеть могилу?

– Да! Мы ответили на этот вопрос! Иначе было бы странно. Более того, почему она пошла в актрисы? Потому что это единственное давало ей силы жить в той стороне, нормальной. Здесь она отдавала чувство, что накапливалось в ней, оно уходило из нее, и тогда она становилась нормальной. Вроде бы. Это такое одиночество!.. То есть совсем другого рода женщина, которая живет по своим законам. Я видела Аллу Тарасову в этой роли, но там это пропущено. А это главное…

Глеб и Ваня

–  Как вы работаете с Глебом Панфиловым? Он знал это заранее?

– Нет! Мы эту историю открыли!.. И нас это потрясло.

–  Мне рассказывал Петр Тодоровский, когда вы снимались у него в «Военно-полевом романе», как в сцене с Андрейченко вы вдруг стали доставать из шкафа платье и дарить ей, жена – любовнице мужа, такая импровизация…

– Я сейчас не помню… Я не знала, как буду играть, как буду реагировать. Но так это возникло. Петр Ефимович – замечательный человек. У него нет: только так и не иначе. Ему можно предлагать. Он принимает и радуется.

– А Глеб?

– Глеб – да, принимает. Как определить Глеба?.. Мы уже давно работаем…

–  И давно живете.

– Ну да… У нас были съемки «В круге первом» по Солженицыну, там сцена, когда я прихожу на свидание… И – абсолютная тишина. Никаких замечаний. Он только сказал: снято. И все. И ходил такой наполненный, ничего не говорил, а я чувствовала, что все хорошо. «Без вины виноватых» мы долго обсуждали. Мне не хватало времени, снимали очень быстро. Это современный метод работы, когда снимается все быстро. А необходимы репетиции. И еще мой сын – я за него волновалась, очень…

–  Ванечка играл Незнамова…

– Ну да!

–  Вы как партнером им довольны?

– Очень. В нем есть что-то такое, что я редко встречаю в молодых людях. Знаете, что мне сказал один водитель, очень хороший человек: ваш Ваня – второй Баталов, таких сейчас нет.

–  Он не актер…

– Он окончил МГИМО и он ресторатор. У него в Переделкине ресторан «Дети солнца». Он с детства кулинарил. У нас была премьера «Сорри», и мы с Глебом позвонили сказать, что идем домой. А он говорит: приходите, обед готов. Сам приготовил курицу какую-то, салат «оливье», накрыл стол красиво, положил салфетки… Он учился тогда в седьмом классе.

–  Вы ссоритесь дома?

– С Глебом? Мы с ним уже так давно не ссорились! Забыли, как это выглядит. Когда были помоложе, часто ссорились. Даже переходили на разные стороны улицы. Я в одну сторону, он в другую.

–  У него взрывной характер или спокойный, флегматичный?

– Нет, у него и взрывной тоже. Ему нужны люди, которые его понимают.

–  Вы такой человек?

– Да, конечно. Я думаю, да. У меня впечатление, что мы подходим друг другу.

–  Я слышала, как он нашел вас – как актрису и как жену…

– Он искал актрису для фильма «В огне брода нет» на роль Тани Теткиной. И увидел меня в телефильме, где играл весь молодняк ТЮЗа. Худсовет «Ленфильма» меня не пропустил, а он сказал: или она, или никто. А это был его дебют.

–  Вы играли зайчиков-лисичек?

– В массовке. Первая моя роль была – подмена Бабы-Яги. Я должна была возникать из оркестровой ямы. То есть мои руки со страшными пальцами должны возникнуть. И я должна говорить два слова: не клади, не клади! И я так волновалась, что руки вылезли, а слова я забыла сказать. И первое появление мое было безмолвно. А потом меня ввели в «Зайку-Зазнайку» на роль Лисы. Я в зоопарк ходила, наблюдала за хищницей. Придумала себе какой-то танец и песню пела: «Сегодня ровно тридцать лет, как я в лесу живу. Себе сегодня на обед я волка приглашу». У меня была мизансцена, когда я подхожу к главному герою, Зайцу, и начинаю дуреть. Меня как-то смаривает, водит. И когда я уже совсем того, я говорю: я тебе сейчас правду скажу – нравишься ты мне. Это был мой день. 10 утра 1 января. Представляете, Тамаре Дегтяревой – Джульетту, а мне – ввод в Бабу-Ягу и Лиса в 10 утра 1 января! Меня вводил артист Васильев, дивный дядька. После спектакля подошел: знаешь, Инна, я разговаривал с педчастью, ты слишком сексуальна, секс надо убрать. А я даже не знала этого слова. И потому не знала, что убирать.

–  Вы пошли в зоопарк смотреть, как там лиса себя ведет. А когда в ролях вы выделываете всякие штуки – откуда берете? Наблюдаете за другими или все есть в вас, из себя вынимаете?

– Параллельно. Я должна признаться, Оля, что я узнаю себя. И я благодарна Марку Анатольевичу, что он мне предлагает разное. Я же не знаю, могу я это, не могу. Вы сказали, что говорят: гениальная, талантливая… а я не могу даже в это войти, вчувствоваться. Потому что по этой дороге можно идти, идти и идти, и находить все новое, новое и новое. Нет конца.

Идиот в юбке

– Я благодарна Владимиру Бортко, что он предложил мне в сериале по Достоевскому генеральшу Епанчину, потому что это целый мир. Я мечтала раньше сыграть Льва Николаевича, идиота…

– Я помню. Когда вы мне это сказали, я вам ответила: а вы и есть идиотка… в смысле, идиот в юбке…

– Вот я нашла идиотку в этой истории, родственную душу Льву Николаевичу. Это она. Это как о ней муж-генерал говорит, когда у нее истерические моменты: с ней это бывает, раза два в месяц, и тогда она становится, как ни странно, прозорливой… У меня там истерика на даче, когда пришли молодые демократы, революционеры, и она говорит: а вот он возьмет и зарежет. И зарежет. То есть в ней открывается та же зоркость, что у Льва Николаевича в его минуты пред-болезни…

–  Вы все время открываете…

– Пока открываю. Все время интересно.

–  Чему и кому вы благодарны за то, что вы есть вот такая Инна Чурикова?

– Бабушке – обязательно. Потому что чувство, связанное с моей бабушкой Акулиной Васильевной, я воспринимаю как чувство родины…

–  Вы были там уже взрослой?

– Нет. Я боюсь увидеть место, где был ее дом, а его нет. Если я это увижу… Во мне это живет. Бабушка, мама, Глеб, Ваня… У меня же поздний ребенок. И вот это чувство, когда мы в очереди, перед свиданием с маленькими для кормления, стоим в белых косыночках, в белых рубашечках, девять человек в палате, у зеркальца и краника стоим прихорашиваемся. Это же первый раз… Было такое счастье! Вот тогда я была счастлива. Чистое счастье. И именно тогда я так сильно любила свою маму, я так была ей благодарна! Я просто ее люблю, а тогда я чувствовала, как я ее люблю. Что она меня родила, что она прошла через то же самое…

– В вас проснулось материнское чувство, и вы ее поняли.

– Правильно.

–  Значит доверие людей, все время интересно и любовь – и будет нам счастье?..

– Может быть…

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

Инна ЧУРИКОВА, актриса

Родилась в 1943 году в Татарской ССР. Родители, из крестьян, рано разошлись. Мать – доктор биохимических наук, отец – сотрудник Сельскохозяйственной академии имени Тимирязева. Окончила театральное училище имени Щепкина. Работала в Московском ТЮЗе. С 1973 года служит в театре «Ленком», исполняет все главные женские роли. Снималась в фильмах своего мужа Глеба Панфилова «В огне брода нет», «Начало», «Прошу слова», «Тема», «Валентина», «Васса», «Мать», «Без вины виноватые» и др. Народная артистка СССР. Живет в Москве.