Текст книги "From Moscow to love"

Автор книги: Ольга Табоякова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Я умер. Но думаю, что просто потерял сознание.

Когда очнулся, то понял, что лишился части зубов. Выбил. Да и пару ногтей тоже потерял.

Лежал я тогда три месяца. Зубы стали расти вновь и ногти тоже. Только поседел я тогда окончательно и бесповоротно. Больше боли я не боялся.

Когда я встал, то целый год занимался по особым указаниям главы ложи. Я обязан был бегать по три часа, еще носить тяжелые камни, а по вечерам я пел. Надо было ставить голос и дыхание. А затем я бился с братьями. Я обязан был научиться выстоять супротив их всех. Не мог – они меня били. Каждый день били.

Я пробовал сбежать, но тогда меня поймали и оставили в покое. Все мои мучения кончились. Я обязан был лишь работать на огороде. Спустя три месяца я взмолился о возобновлении моих занятий. Я каялся, они дали мне еще шанс. Своим упорством я добился цели. Я мог петь хоть целый день без перерыва. Я мог бежать семнадцать часов без отдыха. Я мог выстоять против них всех.

Тогда и пришло время узнать тайну ложи.

Все слушали с таким интересом, что забывали есть. Елисей помнил ту коробку со шприцами. Там оставалось двадцать шесть. Посвященных учеников после Алексея не было больше. Куда ушло еще четыре дозы? Да, придется сообщить Ловчему. Елисей подумал о Ловчем. Уже почти пять лет Ловчим была очаровательная женщина. Лекарь подумал, что иногда испытывает сожаление, что не может сам заниматься охотой и тайнами. Его пациенты – города – просто так доверяют самые сокровенные тайны. Елисей глянул на Алексея, глянул, так как смотрел на пациентов. Это особый взгляд – взгляд врачевателя. Очень, однако, интересно. Эти размышления так отвлекли Елисея, что он чуть было не пропустил дальнейшую речь "прошлогоднего человека".

Тайна ложи перевернула мою душу. Я понял, в чем смысл главного испытания, дарованного долголетия и изнурительных тренировок.

Это было так. Глава ложи позвал меня через пять лет, после того, как я прошел испытание. Глубокой ночью мы разговаривали в его келье.

– Ты завтра отправишься с братом Дарием. Будешь ты служить в русской земле. Да, не "на", не "для", а именно "в".

Это он уточнил на мои вопросы.

– А когда, – здесь он продолжил, показывая, чтобы я больше не перебивал его, – тебе будет плохо, то вспоминай свое испытание.

Вроде бы обычное напутствие, но запало оно мне в душу. И не зря запало, уж точно. Все от этого и пошло. Может быть он знал, что я такой. Не знаю...

Алексей пожал плечами.

Суть моей работы, о которой рассказал мне глава ложи и мой приемный отец, заключалась в следующем. Я становился человеком прошлого. Звучит, странновато, но определение емкое. Оказывается, второй волной поселенцев на Земле были построены особенные места. Ложа Высших опекала определенный вид этих мест. Я видел записи предыдущего главы ложи. Там было написано про семь артефактов.

Один из них находился на территории нынешней России. Это в этом самом городе. Москва. Представляете, что здесь было пять сотен лет тому назад. Мое определение – грязь. Хотя и сейчас не лучше, только гораздо технологичнее.

Присутствующие согласились с этим утверждением рассказчика. Елисей удивился. По его мнению, сейчас было гораздо лучше. Люди, наконец, перестали верить в чудеса. Жить стало проще и спокойнее.

Итак, не знаю, то есть неизвестно, как определенное место наделялось силой. Но на этом месте обязательно должен быть мост. В общем, я не буду называть мост, ни к чему это. Тем более, что он разрушен. И это к лучшему. Место-то сохранилось, но моста нет. Суть работы заключалась в том, что специально обученный, но к тому же и человек с другой кровью, мог перевести человека в прошлое.

Сейчас я объясню более понятно. Другая кровь – это то долголетие, которое мне даровано. Уже позже мою кровь исследовали в лаборатории. Она сильно отличается от обычной. Значит, мост признавал меня своим и позволял им пользоваться.

В определенное время в определенном месте я ждал людей. Они приходили и плакали. Дело было в ошибках. Знаете, что-то сказал, или не сказал, не так сделал, не спас, не добежал. Ошибки считались серьезными, если это вело к гибели человека или к другим серьезным последствиям. Видите, какое хорошее ограничение. Решать, является ли последствие серьезным, приходилось мне. Для сего тоже я был поставлен.

Так вот, человек рассказывал мне все. Я брал плату, переводил его на ту сторону. Человек обязан был исправить сотворенное. При этом, что было хорошо. Человека забывал, что он проходил по мосту. Он снова проживал жизнь с того момента, как исправлял свою глупость или малодушие. Лишь необъяснимое чувство дежавю оставалось у людей.

Я посчитал себя Высшим. Я мог творить новый мир. Не совсем творить, но я был тем ключом, который отмыкал дверь прошлого.

Здесь Алексей горько улыбнулся. Елисей про себя пожал плечами. Всем свойственны заблуждения. Он вот тоже по молодости думал, что он самый крутой доктор. А когда его вызвали к столь необычному пациенту, как Сидней, то хваленный доктор растерялся. Сначала он не верил в то, что его не разыгрывают. Упустил драгоценное время. Потом он намаялся, чтобы вылечить город. Но с тех самых пор, Елисей предпочитал не тратить время на глупое самомнение. Алексей перешел к событиям, заставивших других приглашенных вспомнить о ценностях их жизни.

Я получил мост в единоличное владение в самый первый день, как приехал, и тем же вечером я должен был начать служение. Великий день в моей жизни. Так я думал тогда. Это действительно посвящение. Я был в этом уверен.

Алексей улыбнулся. Это сейчас он улыбался, а вот тогда ругался на трех языках, которые выучил под руководством своего наставника.

Вечером я пришел к мосту. Это вот так просто звучит, что пришел. Я туда промаршировал, да еще оделся торжественно. Рубаха. Как сейчас помню такая небеленая рубаха, которой лучше в жизни больше у меня не было. Я пришел к мосту заранее. Это было нетерпение и осознание торжественности, величия и избранности, а в итоге оказалось, что самомнения.

По правилам я должен был пойти и поздороваться с ним, это я про мост. Я желал ему здравия, а затем шел к дому деда Афанасия. Это в полверсте от моста было.

Я пришел к мосту и пожелал здравия. Он никак не ответил, но мне очень хотелось услышать чего-нибудь. Я верил, что мост и место – живые Я замер, надеясь в тишине быть допущенным к настоящему величию. Ждал. До назначенного времени еще было около часа. Стоял у моста, но в тени. Тогда там было много мусора у первой правой опоры.

В один из моментов я услышал за спиной шум и обернулся. У моста стояло два десятка человек. Это было подозрительно, хотя тогда я воспринял, что это радостно меня приветствуют.

Я повернулся и пошел к ним. Идти к ним было моей ошибкой, но это легко объяснялось моим самомнением. В свете луны, которая нагло смеялась надо мной, я увидел искаженные желанием лица. Желание было единым. Они жаждали все получить. Вздрогнув, я остановился. Они шли, чтобы порвать меня на куски. Я еще подумал, что это очень странное начало моего служения.

Первыми ко мне подошли три огромных бугая. Каждый из них мыслил о том, чтобы быть первым.

– Не оставь, – взмолился один.

– Изыми, – тянул ко мне руки другой.

– Спаси, – требовал третий.

Но это было лишь начало. Руки ко мне потянули остальные. А затем пошли и просьбы, сильно напоминающие отчаянные требования.

Я попытался отвести их руки, но не смог. Меня уже ухватили за ворот рубахи. В ту секунду я понял, что они раздерут меня на куски, чтобы я их провел.

Алексей нахмурился, сам недовольный своими неточными словами.

То есть я понял, что они раздерут меня на куски, потому что я их не пропущу. Почему я не должен их пропускать, и вообще кто они такие, я не знал.

Рубаха затрещала. Тогда хоть и ткани были другие, но и сила людская была несоизмеримо выше. Мне стало больно.

Я ударил. Ударил жестко и со всей силы. Ударил под ребра. Сначала одного, затем также и другого. Это точки, отнимающие у человека силу, а также заставляющие онеметь его тело на три минуты. Третий оказался проворнее, он успел замахнуться. Я получил удар, к счастью, лишь по касательной. Рука занемела, но это не помешало мне ударить и третьего. Когда он, завывая, согнулся, то тогда напали остальные.

Толпа нападает ожесточенно и синхронно. Они мешают друг другу, но в то же время и валятся на свою жертву. Там были и женщины и двое подростков.

Я бил и рвал их на куски. Остановить толпу можно еще большей жестокостью. Я разодрал какой-то женщине щеку, вторую ударил в грудь. С мужчинами было проще. Ратников там не было.

Справиться с толпой мне удалось, но это мне обошлось дорого. Рубаха была порвана в клочья. Видать было это предзнаменованием.

– Зачем? – я тряс за грудки одного из первых нападающих.

– Мы молим, – задребезжала одна из женщин. Она завыла и кинулась мне в ноги. – Помоги, спаси, сохрани.

Вот тогда я понял, что ненавижу людей.

Елисей пожалел "прошлогоднего человека". Пришедший к мысли о ненависти всегда несчастен. Остальные это тоже знали.

В ту ночь я так никого и не перевел по мосту. Я не успел. Я слушал их истории.

Следующая ночь была еще хуже. Пришло в несколько раз больше человек, чем в прошлую ночь.

– Ты слушал их, – обвинение было тяжелым, но суть его была в том, что я не выслушал этих.

Я знал, что тогда допустил ошибку. Сейчас буду за нее расплачиваться. Но мост меня простил. За прошлую ночь простил. В моих руках появилась кувалда. За свою ошибку, мне пришлось расплачиваться собой. Я убил троих, пока до остальных дошло. Они разошлись, молча, а я блевал на мосту, и понимал, что до Высших мне далеко, как до Солнца.

– Скажите, Алексей, а те истории, вы их помните? – позволил себе проявить профессиональный интерес Семен.

Алексей кивнул. Он помнил каждую. Сейчас ему захотелось рассказать самую страшную.

– Это была история Петра. Его мать умерла родами, и растила его бабка. Служил он у дядек, те содержали притон для приезжих. Петр бегал на побегушках голодный и битый, но счастливый. Он никогда не горевал. Он по-настоящему веровал, что и сейчас редкость. Так счастливо жил мальчик до пятнадцати лет. А потом он полюбил девочку, которая поселилась с родителями в большом красном доме в трех улицах от места службы Петруши. Полюбил, да возмечтал. А душа-то чистая и честная. Девочку ту звали Катериной. Бегал он за ней, подглядывал иногда. Пробирался по ночам в сад и смотрел за домом. Катерину держали строго, да разве уследишь, коли охота. Эта пара стала свидетелями подлинного ужаса. Увидели они, как ее отец девочку малую жестоко изнасиловал и убил. Катерина сбежала из дома. Петр хотел защитить свою девочку, да не смог. Нашли ее в каморке в том притоне. Нашел папаша девочки. Да и сделал все то, что и раньше. Петра в этом и обвинили. Но так случилось, что мальчику удалось сбежать. Как уж это было, он не рассказывал, да, и не важно это. Но добрался он до папаши Катерины, совершил с ним жуткое. Убил его зверски. Он сутки резал этого человека, по частям резал. Тот даже кричать не мог. Рот был заткнут. А потом Петр сошел с разума и решил, что должен всех убить из того дома. Он и это сделал. Силы у безумца немеренно.

– Так в чем же жуть истории Петра? – недопонял Семен.

По большому счету, остальные тоже не вникли с чего такие переживания. Таких историй миллионы и миллионы в этом мире.

– Жуть в том, что Петр желал вернуться в прошлое, чтобы убить всех снова. Он считал, что убил их неправильно.

– Бывает, – пожал плечами самый молодой из приглашенных. Цинизм в его глазах говорил, что для него подобные желания людей были нормой.

"Все фотографы такие", – Елисей уже отчаялся найти адекватного фотографа. В каждом городе был свой, но все были ублюдками.

Семен подумал, что хотел бы услышать всю историю, изложенную не сухим языком Алексея, а нормальными словами, полными эмоций.

– Подайте, пожалуйста, солонку, – попросил он у Алексея.

В момент соприкосновения Семен успел вытащить тот рассказ из подсознания "прошлогоднего человека". Если бы Семен рассказывал, то он бы говорил о грязном и душном городе, а потом бы сказал о любви, которая, как луч света озарила жизнь двоих, а затем бы Семен живописал ночи еще неумелой, но светлой любви. Вслед за этим пришел бы ужас, когда они сытые своими объятиями и сдерживаемые стыдом и страхом узрели, как знакомый человек убил девочку. Побег и страх, а еще казнь в своей душе за малодушие – это все заняло бы немало времени в описании того жуткого времени. Вот это бы сделало историю, действительно, жуткой и грязной. Кульминацией всего стала бы черная смерть души Петра, когда он убивал отца Катерины. Петр же узнал, что папаша девочке был неродным. Да, еще и сильно желал эту девочку. Желал уничтожить, как напоминание о том, что в жены взял уже брюхатую. Когда же, так называемый папаша, обнаружил, что дочка так себя опозорила, то сдерживать злобу не смог. Ненависть росла в каждом и воплотилась в смертях. Вот о чем стоило бы рассказывать. А вот сумасшедшее желание Петра вернуться, чтобы еще раз сделать тоже самое, но еще более жестоко, было бы изящным завершением всей истории. Это отнюдь не мораль, это просто логичное завершение. В таких историях морали нет. Как известно, злость и ненависть сжигает сердцевину. Сущности в этом нет никакой.

Алексей пожал плечами на замечание фотографа.

– Так, что же было дальше? – полюбопытствовал хозяин вечера.

Дальше? Дальше было служение. Я научился служить, хоть и не принимал свою службу. Я не мог принимать то, что настолько соприкасается с низостью людей.

"Да, уж с вами с Высшими всегда так", – Елисей порадовался, что "прошлогодний человек" все же, действительно, в прошлом. Сейчас он не служит, ведь мост был давно разрушен.

Алексей уже трижды пожалел, что пришел сюда, но все равно продолжил рассказывать.

Я научился отказывать. Это жестоко и страшно, но порой приносит облегчение. Знаете, как радостно отказывать таким, как Петр? Мне казалось, что я очищаюсь, хоть немножко от той мерзости, что стала жить в моей душе.

Но служил я исправно. Каждый вечер я ходил к дому деда Афанасия. Я так и не узнал, как они выбирали, кто пойдет сегодня ко мне, но из темноты всегда приходил только один человек.

Будь то мужчина или женщина, но теперь каждый вел себя очень осмотрительно. На меня ни разу ни покушались. Никто не пытался на меня воздействовать физически. Они даже отучились умолять. Но некоторые приходили с одной и той же историей по нескольку раз подряд. И я должен был слушать снова и снова.

Был момент, когда мне захотелось узнать, что случилось с прежним хранителем этого места. Узнал и пожалел об этом. Оказалось, что прежний хранитель был пойман и убит на месте за то, что пытался разрушить этот мост. Он действовал глобально. В его затуманенном разуме главным было не разрушение моста, а уничтожение этого города. Пожар тогда был большой.

Так и служил я два века.

"Двести лет", – профессионально восхитился Елисей. Это точно клинический случай. Лекарь еще раз подумал о том, как сильно поддается влиянию формирующееся сознание подростков. Алексей продолжил свой рассказ о высшем служении.

К концу второго столетия я понял, что совершенно потерял способность чувствовать. Я жил уже от заката до рассвета. Приходил, слушал их истории, кого-то переводил, кому-то отказывал, затем шел отсыпаться, есть, а потом опять к мосту. В один из дней я заметил, что никого не переводил через мост уже больше трех десятков дней. Все истории для меня стали мелкими. Я очерствел настолько, что даже стал получать извращенное удовольствие от рассказов этих несчастных людей.

– Позвольте спросить, как вы определяете, что есть "несчастные"? – впервые подал голос тот, которого Елисей называл Шансовиком.

– Несчастные это те, которые осознают свою несчастность, – скупо объяснил Алексей.

Елисей опять тихонько покачал головой. Этот вопрос расхож в психологии. Отвечая на него психологу, человек определяет свою меру несчастности, также как и собственного счастья. В зависимости от этого и работают психологи, а вот с городами все не так. Им нельзя задурить голову, сдвинуть понятия, изменить восприятие. С такими пациентами, как города мира, надо работать, а не халтурить.

Прошло еще совсем немного времени и я перешел в следующую фазу своих непростых отношений в служении Высшим. Я впал в благость в сочетании с крайней жестокостью. Я научился судить. Стал судить открыто и почти справедливо. Меня не трогали, давали творить и эту жуть.

Как только я осознал, что меня и так не замечают, то я устал от этого. Теперь я стал переводить любого и каждого. Мир, правда, лучше не стал.

Сейчас "прошлогодний человек" рассказывал бесстрастно, что было верным признаком, он так и не пережил своих поступков. Все еще себя корит и ест за них. Елисей взял на заметку его состояние. Ведь неизвестно где и как Алексеева совесть проявит себя. Городу это может сильно не понравиться. Но пока город с удовольствием слушал рассказ "прошлогоднего человека", только вот удовольствие тщательно маскировал сдвинутыми бровями и надутыми щеками. Но лекаря с таким стажем не проведешь. Лечение должно быть успешным, тем более оно только началось.

Из благости я перешел к настоящей глубокой ненависти. Я возомнил, что могу ненавидеть. Но от этого я быстро опомнился, когда пообщался с одним человеком. Он сейчас известный писатель, в смысле, он уже умер, но его многотомники переиздаются по всему миру. Он писал истории разные про французов. Он и сам из этих лягушатников. Особо мне понравилась история про заточенного в замке на четырнадцать лет. И вот, этот человек выслушал мою историю. Как я говорил, повстречались мы случайно. Он сказал, что про меня писать не будет, мол, история еще не закончена, но сделал очень полезное замечание, что ненависть это удел низших. Ведь те, кто действительно велики, никогда не позволяли себе ненавидеть.

А тогд...

– Погодите! – весьма истерично взвизгнул историст.

– Да? – Алексею не понравилось, что его перебили.

– Как вы встретили этого человека? – требовал он ответа.

– Как обычно. По мосту сюда-туда и туда-сюда шляются же эти писатели великие. Они истории так собирают, – для Алексея это было привычным, а вот историста Семена задело за душу. Как кто-то посмел обойтись без него?

Елисей позволил себе еще раз вздохнуть, теперь еще и этому балбесу мозги промывать. Он должен заниматься идеями и писателями, а не терзаться по поводу свободных авторов.

– Так что же было дальше? – Елисей попробовал вернуть теплую атмосферу разговора.

Алексей пересилил себя и продолжил рассказывать.

Я решил, что пора мне из этого выбираться. Но уйти просто так не представлялось возможным. Это почти нереально. Я не говорил, но каждый день чувствовал, что они на меня рассердятся, если я только попытаюсь уйти.

– Они кто? – уточнил Шансовик, намазывая кусок хлеба маслом.

– Высшие, конечно же, – пояснил свою мысль "прошлогодний человек".

Я стал тайным бунтарем. Я даже не думал, что бунтарствовать это так помогает жить. Я опять почувствовал себя живым. Нельзя жить чужими жизнями, что я и делал так много лет, надо жить своей. Жажда свободы – вот, что стало моей кровью. Я вознамерился выбраться из этой ловушки, при этом, четко осознавая свой долг перед следующим служителем. Я никогда и никому не желал бы повторения моей судьбы.

Как сбежать, будучи прикованным? Очень просто, надо лишь разрушить общий мир до основания. Признаюсь, что тогда я стал думать о войнах. Война это здорово. А лучше всего это гражданская война. За моими осторожными раздумьями и планами прошло не так уж и много времени. Наступил двадцатый век.

До этого у меня была одна попытка, но она не удалась. В стране удержался порядок, а мне нужен был хаос. Можете меня осудить, что организовывать хаос только для того, чтобы сбежать, это гадко, но я верил в себя и в предназначение. Я ведь выходил не только сам, я закрывал этот мост. Не в благо он людям, да и миру тоже. Вон сколько прорех в ткани мира и истории. А все почему? Потому, как ходят туда-сюда, меняют, творят, желают и воплощают.

Наступившее время показалось мне благоприятным для моих высших планов. Я сам стал активным участником этих событий.

После такого признания присутствующие посмотрели на рассказчика с некоторым любопытством. Теперь они узнали его. Все же личность в недавней истории весьма примечательная. Кто бы мог подумать, но говорят же, все войны, также как и другие великие вещи, меняющие лик мира, творились именно такими сдвинутыми.

Я стал весьма публичным человеком. Конечно же в миру звали меня по-другому, но это не мешало мне быть зверем. Я, кстати, уничтожал людей, знающих об этом месте. Тогда это называлось чисткой. Я работал в системе безопасности, можно сказать, что возглавлял ее.

Тогда я даже стал писать стихи:

"И смерти век, покоя нет,

Пока горит огонь в ночи,

Разрушить мост и свет,

Что даст нам сил и кирпичи".

Историст поморщился от подобного творчества. Остальные даже не нахмурились. Елисей же подумал, что историст теперь любую рифму, пусть даже совсем дурацкую рифму, будет воспринимать очень болезненно.

Я стал преуспевать в своих планах. Хаос воцарялся, хаос правил бал. Город стал разрушаться, но это меня мало волновало. Я должен был выбраться и восстановить равновесие.

Я уничтожил всех, кто хоть как-то мог знать об этом месте и обо мне. А потом мне пришлось убить моего верного помощника. Звали его Гришей. Как сейчас помню, что пили мы по-черному. Пили уже пятый день, а я не мог упиться до того состояния, чтобы убить его. Видать все же любил его.

Елисей поморщился. Как лекарь, он бы назвал это страхом перехода к той точке, откуда возврата уже нет. Это было бы гораздо точнее. Но психике даже таких уродов свойственна самозащита.

Я смог его убить только, когда он заплакал. Он знал, что я это сделаю. Он тоже пил, чтобы забыться.

Я сделал это мягко, а потом я приказал разрушить то место. Взорвали все хорошо. Там потом много чего было. Но это не главное. Прослужив еще для порядку немного, так сказать, проверив, что обо мне не помнят, я имитировал свою смерть и поддался ужасам войны. Я смог уехать за границу. Признаюсь, что за время моей службы я возненавидел этот город. Он хорош, но в больших дозах набивает оскомину.

Только вот пожив в больших городах Европы, я осознал, что готов плакать, как хочу назад.

Я вернулся.

Вся моя жизнь в Европе была жизнью одинокого волка. Я ничего не делал. Деньги были, думать не хотелось. Я ходил, глазел на нормальных людей, несколько лет даже не разговаривал с людьми. Собаку завел. Читал тогда много. Оказалось, что пропустил я порядочно. Я сосредоточился на своем служении, на своих проблемах, а мир-то жил.

Надумал я вернуться, и вернулся. Уже лет семь живу здесь.

Все мои опасения, что город не примет меня, оказались беспочвенны. Я не могу объяснить, но знаю, что город меня помнит.

Елисей скрыл нечаянную улыбку. Как бы удивились остальные, если бы знали, что город помнит всех и каждого.

Вот живу теперь.

Алексей замолчал. Казалось бы больше говорить не о чем, но висела в воздухе некоторая недосказанность.

– Я о вас слышал, – дружелюбно заметил Шансовик, – но никак не мог понять, с чего вас зовут "прошлогодним человеком". Может откроете тайну.

– Отчего бы и нет, – рассмеялся, по-настоящему легко и свободно, радостно и светло рассмеялся Алексей. Елисея, да и остальных поразили такие резкие изменения.

Дело в том, что я вернулся к своей деятельности. Мост же отстроили, то есть не совсем так, но я говорить не буду, что там такое. Но могу сказать, что проход есть. И вот поэтому зовут меня так.

Я живу, женился недавно, детей воспитываю, надеюсь на внуков, но иногда я выслушиваю чужие истории, а потом перевожу на ту сторону.

Я делаю это для души и для разума. А "прошлогодним" зовут потому, как меня встретить также тяжело, как и прошлый год. Но иногда это возможно.

Я сюда пришел как раз после того, как перевел на ту сторону одного человека. Хороший человек, но когда-то давно не предусмотрел одной простой вещи. Он тоже из служителей. Но из-за своего идеализма допустил ошибку, не создал себе путей выхода из этой службы.

Так вот я помог, у него есть шанс, который мой друг реализует.

– Вы помогаете только служителям? – удивился Шансовик. С его стороны это был профессиональный интерес.

– Нет, отчего же, – Алексей не видел повода скрывать единственный критерий для принятия своих решений. – Я помогаю только любви. Моего знакомого ждут и очень любят.

– Что ж это достойно, но в моем деле это нереально, – подытожил Шансовик.

– А чем руководствуетесь Вы? Может быть расскажете свою историю? – попросил Алексей.

Елисей согласно кивнул. Это правильно и хорошо. Все Шансовики предпочитали рассказывать веселые истории. Городу это и надо. Пора улыбнуться, ох, как пора.

Story N3. «Шансовик».

Я не представился, так позвольте это сделать. Никита Георгиевич Шаламов. Можно просто Никита, раз мы здесь в таком тесном кругу заседаем.

Я из тех, кого вы зовете "шансовиками". Я знаю, что даже в той же Москве нас пятеро. Каждый занят своим районом. Мой – центральный округ и еще немного юго-западный.

Название моей конторы, а она зарегистрирована официально, "Шанс тур энджел". В принципе, да и не в принципе, мы зовемся ангелами. Многие принимают это за бизнес-ангелов. Есть такое понятие, но я не буду загружать ваши мозги подробными объяснениями.

Нашей уставной деятельностью регламентирована работа по составлению бизнес-планов. Метод работы весьма привычный в сфере услуг. Приходит человек, платит по тарифу, мы проводим исследование и составляем бизнес-план, оценивая успешность его идеи.

Налоги платим, в общественной жизни участвуем, в благотворительность отчисляем, взятки даем, аренду платим. Все как у всех и еще лучше.

Только вот есть у нас спецотдел. Занимается он весьма специфической работой. Да, составляют бизнес-планы, но это особенные планы. Мы оцениваем шансы.

Пожалуй, могу признаться, что оценивать обычные шансы не особо интересно, но это часть работы, рутина, так сказать. Особо мы выделяем нестандартные, редкие, иногда дикие и почти невозможные, но главное, что оригинальные. Работа наша заключается в том, чтобы сначала найти этот шанс, затем оценить его, а затем, если принято положительное решение, то и реализовать его.

Вижу ваш интерес, значит, расскажу поподробнее обо всем моем хозяйстве. Я ж, как председатель колхоза, должен и коров уметь доить, и на партсобрании выступить.

В моем подчинении почти две тысячи человек. Для того, чтобы попасть на работу в мой "Шанс тур энджел" надо быть очень неординарным человеком. Я беру аналитиков, экономистов, юристов, маркетологов, психологов, математиков, а еще в обязательном порядке интуитивистов. Есть и такая редкая профессия. Это, как нюхачи в парфюмерии.

Елисей отметил, каким энергичным кажется Никита. Этот тип зажигал всех своей энергией, деловитостью. Речь звучала чеканно. Да, это руководитель, это бизнесмен, это подлинный шансовик по призванию и воплощению.

А еще обязательным для моих сотрудников является наличие чувства юмора. Без этого в нашей профессии никак нельзя.

Но это я, пожалуй, забежал вперед. Начну сначала. Раз уж сегодня принято говорить о жизненном пути, то и я расскажу о своем.

Родился я в Тульской губернии в хорошей семье. Отец пил в меру, мать работала на оружейном заводе. Бабка моя была любовницей председателя колхоза-миллионера. В общем, все и всегда было дома. Старались все.

Меня хотели отдать учиться на скрипке. Модно тогда было. Но не получилось. Я сломал руку перед началом учебного года.

Тогда отец решил, что надо отдать меня в пение. Пел, однако, я шикарно. Двух исполнений хватило, чтобы остальные занятия меня и не спрашивали.

Три года моего присутствия в музыкальной школе подарили мне бесконечное желание выбраться из этого круга. Будучи умным ребенком, я понимал, что выбраться можно по-разному. Это смогла донести до меня моя бабка. Мне хотелось в город из нашего маленького городишки. Я желал уехать в Город, здесь я правильно говорю в Город с большой буквы. Таким Городом для меня была Москва.

Вот исполнилось мне семнадцать, и я уехал поступать в институт. Спасибо, бабке смогла мне помочь. Папаша к этому времени пить бросил, зато вот мать начала. Но мне было не до них.

Я когда уезжал, то на вокзале страстно, неимоверно и всей своей сущностью желал, чтобы у меня все получилось. А желал я стать начальником и работать на самой лучшей работе.

Я поступил и отучился. Математический талант и упорство дали мне ту дорогу в жизнь, по которой я и иду. Но в те времена тяжелым было не попасть в рутину или в дерьмо. К первому я отношу давление общества. Пора жениться, пора машину купить, пора копить на отпуск и прочее. А вот ко второму относятся все благие службы, которые рьяно решили воспользоваться мною.

Я могу считать себя душой компании. Ко мне всегда тянулись люди. Я не числовой сухарь. Но и этого мне удалось избежать благодаря своему чувству юмора.

Когда ко мне начинали подкатывать в приказном порядке или в доверительном, то я включал настоящую дурку.

Как сейчас помню, что на последнем курсе должно было быть распределение. Послушным мальчикам светила столица, а вот глупым и упрямым деревня Шатово. Но мне не привыкать, я аж загорелся деревней Шатово. Я бредил ею, но тщательно, пусть и с некоторыми огрехами старался скрыть свое горячее желание получить распределение в деревню Шатово, где когда-то обитались знакомые моих родственников, и возможно, там что-то есть. Я бредил о кладе, которого и не было, но это как-то сильно задело народ. Итак, мои старания не остались незамеченными и безнаказанными. Место распределения изменили на Москву. Я плакал. Вы не представляете, какое это произвело впечатление на ту девочку, что исправно докладывала о моем поведении. Клад, говорят, искали, что стоило очередного повышения и сердечного приступа нашему куратору по институту. Но меня это уже не волновало.

В общем, Москва и первые три года работы должны были стать рабскими. Да еще и нацелились на меня крепко. Захомутать, по-простому женить. А мне сильно не хотелось. Семья это всегда привязь. Я и сейчас предпочитаю по-обычному. Не мое это: семья и дети. Мои дети это мои шансы. Если так считать, то я отец-стахановец.

Елисей склонился к мысли, что таким и размножаться не надо. Правильный мужик, моральный урод только.

Итак, первые три года я потратил не на выпивку и стенания, а на работу. Я думал, искал себя. Тогда уже стали давать дорогу бизнесу. Мы к рынку пошли, хоть и сильно кривой дорогой.

Я уволился, наплевав на все. Там были такие разборки, стране было не до меня. Тогда и создал я свою фирму. Торговал штанами и консервами.