Текст книги "ХОСПИС. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПРЕИСПОДНЮЮ!"

Автор книги: ОЛЬГА ИЛЬИНСКАЯ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Воскобойникову задушили, когда она стояла! Значит, убийца был повыше ростом, иначе слишком будет много возни.

Морозов вновь задумался.

Убитый теряет тепло, прекращается сердцебиение. А что это значит? Кровь густеет и становится почти, как желе. После двенадцати часов на этих участках образуются голубоватые и фиолетовые пятна.

«Воскобойникова почти сутки лежала мёртвая, – рассуждал Морозов. – Но где?»

Где можно убить и держать труп, чтобы никто не заметил?

Он вдруг вспомнил, как однажды задержанный бомж при даче показаний чистосердечно признался, что вытащил бумажник из сумки, которая лежала в красной машине, «иномарка» какая-то. Ночью дело было. И машина стояла как раз в том месте, где нашли очередной подарочек «умного маньяка» – тело жертвы, изъеденное известью и серной кислотой. То есть труп привезли и подбросили. Как рассказывал бомж, водитель «иномарки» был мужик довольно высокий. Как в классическом кино, он был в плаще с капюшоном, и рассмотреть его лицо не представлялось возможным.

Стали активно искать красную «инормарку», нашли по описаниям в одной автомастерской, но Морозова и Шабалиным ранили, и хозяин мастерской сумел скрыться и замести следу. «Концы в воду! – кричал раздосадованный Шабалин. – Нас – в жопу!»

Но теперь была зацепка. Женщина! Не маленькая. Не слабенькая. Не глупенькая. И обожающая всё красивое.

Конечно, этого недостаточно. Но хоть что-то !

…

Уже на следующий день Морозов отправил Анну Зубову к соседям Воскобойниковой. «Узнай у бабулек, какая женщина к девчонке приходила!» – приказал Морозов.

Он намеренно сделал акцент на всезнающих старушках, что постоянно ошиваются возле подъезда., и также намеренно отправил искать среди знакомых убитой именно женщину, образованную, с манерами. Такую бабки точно запомнят! Сама Воскобойникова, по рассказам, манерами не отличалась, и интеллигентная женщина в её окружении – редкость, и ещё какая редкость!

Анна послушно с утра уехала в подмосковный посёлок. Вернулась поздно вечером, вымотанная до предела.

Морозов также сидел в кабинете и заполнял очередной документ.

Анна вошла в кабинет и сразу рухнула на стул в изнеможении. Морозов быстро встал и сразу ринулся к ней, что для него было нехарактерно, давно жил с мыслью, что подчинённые в рамках субординации сами обязаны подходить к своему боссу и отчитываться.

– Ну? – спросил Морозов, потом спохватился. – Пойдём, чаю попьём.

Чайник в его хозяйстве был модерновый. Но редко находился в родных пенатах, так как пользовался огромным успехом, кочуя из кабинета в кабинет.

Но сейчас чайник был на месте, и Анне, можно сказать, повезло.

Послышалось шипение, и Морозов принялся рыться в ящике стола в поисках печенья или какого-нибудь сухарика.

– А Мурзик где? – безучастно спросила Анна.

Уставшая «вусмерть» , она еле сидела на стуле. Её красивое лицо было безучастным, и Морозов понял, что нельзя сейчас мучить девушку расспросами.

– Мурзик у Юрия, – ответил Морозов.

Он редко называл Шабалина столь величественно полным именем, но теперь сделал это намеренно, чтобы подчеркнуть его значимость. Это было своеобразным требованием уважения к его личности. Морозов неоднократно замечал смешки в адрес Шабалина и именно со стороны Анны.

– У него сын руку порезал, – пояснил Морозов. – Мурзик лечит рану.

Повисло молчание.

– Приходила к ней одна, – изрекла, наконец, Зубова.

Она вновь замолчала, зная, что терзает Морозова любопытством. Но теперь ей очень хотелось покуражиться над ним, отомстить в некотором смысле, за свои женские страдания.

– Давно правда. Год назад почти. Но по описаниям – она. Интеллигентная. Образованная. Прилично одетая.

– А рост? – нетерпеливо спросил Морозов.

– Рост? – она игриво с деланным непониманием подняла брови. – Не маленькая!

Она вдруг торжествующе закончила:

– Немолодая.

Ей давно хотелось сказать последнее, но она ждала подходящего случая.

Морозов засуетился, наливая чай.

– Ничего, что в мой бокал? – спросил он. – Я его мыл!

– Нет, – устало отмахнулась Анна. – Пить не буду. Устала. Давай завтра поговорим.

Морозов переменился в лице. Нет, он точно до завтра не доживёт.

Анна со злорадством наблюдала, как он нервничает.

– Мне ванну надо принять, – сказала Зубова. – Сегодня опросила пятьдесят человек! Вымоталась до предела. Хорошо, то всё записывала. Завтра расскажу подробно и покажу. А сейчас мне бы полежать на диване.

Морозов собрался с духом и выдал.

– Поехали ко мне! – выпалил он. – У меня и ванна, и пельмени. И ещё есть телевизор…

Слова его путались, и сам он походил на нашкодившего школьника.

Анна вздохнула, потянулась.

– Ну, не знаю, – стала мяться она.

Конечно, сегодня её день! И она уж своё возьмёт!

– У меня есть…

Морозов задумался: «Что же у меня ещё есть?»

– Много книг по криминалистике! Дедовские. И отцовские.

– По криминалистике? – оживилась Анна и выпрямилась. – Криминалистика у меня всегда хромала. А вы, Олег Михайлович, привезите мне книги завтра.

Морозов чертыхнулся про себя.

– Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? – как заправский школьный учитель парировал он.

– С дороги я, пыльная, – томно заныла Зубова.

– У меня ванная хорошая! – назидательно сказал Морозов. – И пыли я не боюсь.

– Я боюсь, – прошептала она.

Морозову надоела всё эта канитель, и он уже хотел сказать, типа, завтра, так завтра, как Анна перехватила инициативу.

– А женщина эта ставила Воскобойникову на учёт.

Морозов замер.

– На какой учёт. В детскую комнату милиции?

Анна в изумлении уставилась на него.

– В женскую консультацию! – фыркнула она, вроде, такой большой, а как маленький.

– А-а-а, – протянул он.

«Значит, всё же врач», – пронеслось у него в голове.

– Сейчас я приду, – пространно сказал он и засобирался. – К тёте Вале загляну. Она ещё домывает, успею её застать. У меня куртка порвалась, хочу договориться, чтобы она мне помогла зашить.

– Так я помогу! – чуть не крикнула Анна.

… Через час они лежали на разобранном диване у Морозова в квартире. Анна подробно рассказывала о странной таинственной женщине, попутно добавляя страшные истории о том, какие зловредные старухи попадались, как утомляли её своими бесконечными жалобами на свою разнесчастную жизнь, как долго она искала свидетелей, которые лично видели эту таинственную женщину и даже смогли бы её описать.

Морозов, как всегда, выстраивал нужную ему линию: «Воскобойникова не беременна. Более того, не была беременной никогда. Зачем её ставить на учёт в женскую консультацию? Что это развод такой? Таинственная женщина или медик, или косит под медика, но к медицине некоторое отношение имеет, даже если – пардон – и является самоучкой. Итак. Если к Воскобойниковой подкатили на почве постановки на учёт, то могли многое выпытать у неё из её жизни и взять на заметку. Итак. Разузнали всё о ней несколько месяцев назад, а убили вот только. Конечно! Никто и не вспомнит, что приходила какая-то женщина, тихая, приличная. Все будут искать страшного свирепого мужика».

А расчёт верный! Так за нос водить можно долго, очень долго.

Анна гладила его по плечу, потом целовала. Она оказалась невероятно нежной, и Морозов даже решил, что если перевезёт вещи, то он возражать не будет.

– А куртку можно завтра зашью? – тихо спросила она.

– Можно, – так же тихо отозвался Морозов, прикидывая, как теперь выкручиваться, ведь куртка целёхонька, и дырявить её намеренно не хотелось.

– Сварить тебе пельменей? – вдруг опомнился Морозов.

Анна сладко потянулась, перевернулась на спину и закрыла глаза.

– Завтра, – прошептали её губы. – Завтра.

11

«ХОСПИС»

11

Мария проснулась от сдавленного крика. Была ночь, и ночь, что называется в самом разгаре. Дежурство выпало не ей, что особенно радовало. Хотелось нормально поспать. Но крик? Он был? Или почудилось?

Окна в мансарде были по-летнему открыты, и лунная дорожка, резвясь, играла на полу. Удивительная ласковая ночь. Однако. Что это?

Опять отдалённая глухая возня! Кажется, в гостиной.

Мария ещё сидела на ротанговом диване в мансарде, не решаясь спуститься вниз.

Опять какое-то бульканье! Это уже не чудится.

Мария вскочила и, как была босиком и в сорочке, на цыпочках побежала вниз по лестнице.

В темноте гостиной Мария увидела силуэт огромной женщины, нагнувшийся к дивану и что-то придавливающий.

– Что здесь происходит? – спросила в пространство Мария.

Никакой реакции!

К Марии медленно возвращалось сознание. Сегодня Шура с Татьяной поменялись дежурствами. Татьяна нажаловалась Арсению, что её тошнит от постоянных хрипов Людмилы и она даже уже согласна быть вечной дежурной во всём хосписе, только бы больше этого не слышать. Но Арсений решил по-другому, он просто поменял Шуру с Татьяной местами. Люду поставил к лежачим на второй этаж, а Татьяну на первый к «Яме» и «Таисии». Как смена декораций.

И сегодня Татьянин день – её дежурство. Но где она? Что за высокая крупная женщина возле дивана?

– Кто вы? – крикнула в темноту Мария.

Женщина и не думала отвечать ей. Опять что-то булькнуло. Мария вскрикнула, внезапно поняв, где Татьяна, и со всех ног кинулась к дивану.

Это было жуткое зрелище. Татьяна в своём фирменном затрапезном халате лежала на диване, а её, схватив руками за горло, душила здоровенная стерва.

– Прочь! – крикнула Мария и набросилась на бабищу.

Но та легко отшвырнула её, как котёнка. Тогда Мария ринулась вперёд и вцепилась зубами в её руку. Бабища завыла, стала колотить Марию по голове и на мгновение выпустила из рук Татьяну. Та вырвалась, вдохнула поглубже и отпрыгнула в сторону.

А Мария продолжала, как бульдог, держать руку маньячки, которая колотила её что есть силы по голове.

А у Татьяны вылетело жалкое:

– Помогите!

Она не могла из-за сдавленного горла нормально говорить и понимала, что броситься за подмогой, значит, оставить Марию один на один со страшным монстром, которая разделает её под орех. Тогда Татьяна подбежала и запрыгнула бабе на спину. Мария выпустила разжала зубы и вмиг получила жестокий удар в челюсть, она отлетела в сторону и сразу же вскочила. А чудовище самозабвенно вновь расправляется с Татьяной! Душит её подушкой!

Мария не закричала, она издала страшный вопль и, подбежав к выключателю, врубила свет в гостиной. Свет ослепил всех.

– На помощь! – закричала она, что есть силы.

Татьяна вырвалась, отбежала в сторону, а баба-чудище, здоровенная, высокая, встала посреди гостиной и принялась мило щуриться. Это была Мавра. Её ночная рубашка топорщилась, но волосы были аккуратно покрыты платком, словно чепцом, как спали русские женщины в старину.

В гостиную вбежали Лена с Шурой и, набросившись, повалили Мавру на пол. Та всё ещё сопротивлялась, хотя уже пыталась улыбаться и прикинуться кисой. Она уже собралась духом, чтобы выпрямиться, как её повалила Зарина, главная воительница, как выяснилось.

– Сюда! – крикнула Зарина и грязно ругнулась.

Послышалось шарканье, и в гостиную вошёл садовник.

– Звали?

– Звали! – зло бросила Зарина. – На похороны. Тут человека убивают, а он знай себе, дрыхнет.

– Не слышно, – пробасил садовник.

– А тебе никогда не слышно! – крикнула Шура.

Мавра уже пришла в себя и откровенно строила глазки.

– Ой, – заверещала Шура. – Вы только посмотрите на эту мадам!

И Мавра, которую Зарина с Леной связывали разобранной простынёй, невинно улыбалась и непонимающе хлопала ресницами.

– Зараза! – продолжала Шура. – Для такой человека убить – что таракана раздавить. Артистка из погорелого театра. Удивление изображает, потом уверять будет, что не помнит ничего. Сука! Родственники тоже хороши. Не могли предупредить? Она же опасна! И они знали, что она опасна. Но в психушку отдавать стыдно, дома с ней быть опасно, так они к нам. Пусть нас мочит.

– И поверьте моему жизненному опыту, – сказала Зарина, – руки у неё по локоть в крови.

Татьяна всё ещё пыталась прокашляться, а Мария сидела на полу и потирала ушибленную голову.

– Это есть мой последний и решительный бой… – прошептала Татьяна, держась за шею. – Завтра с утра – восвояси. Уйду, даже если не заплатят.

– И я уйду! – сказала Шура.

– Ага, – мрачно чертыхнулась Зарина, – к своему алкашу, который твои кровные пропивает. Не заработала ещё, чтобы срываться.

– Шура не заработала, а у меня копеечка есть, – сказала Татьяна. – Я жить хочу.

Зарина замахнулась на Мавру кулаком, потом крикнула садовнику.

– Чего стоишь? Неси в «мертвецкую». Привяжем к каталке.

– Сейчас, – буркнул он и, легко подняв крупную Мавру, как бревно понёс из гостиной.

…

Утром сиделки, хмурые как черти, пили кофе и закусывали пирожными, которые выставило для них в качестве компенсации всемогущее руководство.

Арсений приехал в хоспис ночью, буквально через полчаса после происшествия. Его, как всегда сопровождала Анастасия, как и полагается верной жене и соратнику, она непрестанно охала: «Как же так? Да кто бы мог подумать!»

Что ни говори, а сиделки чувствовали себя чуть ли не героями. Как же, сражались с монстрам! И сколько не страшна была ночь, но она сослужила свою службу, став для всех своего рода развлечения. И только Арсений был недоволен вспыхивающими рассказами то здесь, то там, что в его заведении ночью кого-то душили. Как только он появлялся в поле зрения – разговоры прекращались.

После завтрака Лена с Шурой вывели постояльцев на веранду, а Мария осталась убирать со стола. Зарина закладывала посуду в посудомоечную машину и то и дело ворчала.

– Опять ЧП, – бубнила она и, когда на кухню зашла Мария с чашками, подошла к ней и зашептала. – Сейчас Лора с Анатолием приедут. Мавру, конечно, взашей. А когда её брали сюда, чем думали? Нас под удар подставляют. А ещё учёных из себя корчат! Это бизнес Журбицких. Лора тоже вкладывалась. И брат. Арсений само-собой. Особняк вот этот – весь ихний! Лора всем заправляет. Не смотри, что культурная. Мягко стелет – жёстко спать.

Зарина воровато осмотрелась по сторонам. Мария шепнула ей на ухо:

– Камера над тобой!

– А то я не знаю, – отозвалась Зарина и вновь огляделась. – Тут всего можно ожидать, Арсений может подкрасться незаметно и подслушивать.

Зарина выбежала из кухни в гостиную и осмотрелась.

– Анатолий – врач-травматолог, но попроще своей сестрицы, так, ни рыба ни мясо. Как новеньких заселяют, они всегда приезжают, осматривают. Как происшествие какое-нибудь, они тоже здесь. А один раз поздно вечером иду и глазам своим не верю: маршируют на второй этаж. И ведь видела, как они уезжали! Партизаны, одним словом. Да все они здесь одним миром мазаны! Никуда не выпускают, представляешь? Кому что надо, ну, мыло там, или шампунь, или носки, к примеру, Настьке говорят, и она покупает. А сами мы не имеем права. Как тюрьме. Ещё вышку, собак и расстреливать из автомата. Хуже всех Арсений. Весь в своего папашу-подлеца. Хитрый! Так ведь от осинки не родятся апельсинки. Хотела я уйти, да не тут-то было. Он мне: «Пока положенных сорок пять дней не отработаешь, денег не получишь». Вот так вот. А здесь то мертвец ходит, то маньячка душит. То лысая!

Мария вздрогнула.

– А кто эта лысая?

В гостиной послышались шаги, и Зарина поджала губы, показывая знаками, что потом расскажет. На кухню заглянула Анастасия, стрельнув глазами в Зарину.

– Вы не забыли, что рабочий день ещё только начался? Личные разговоры сейчас – это саботаж. Мария, нужно промыть батарею.

Мария с готовностью пошла за ней.

…

Возле кабинета Арсения внизу стены висела батарея, неприглядно выделяющаяся на общем фоне наглой роскоши. Батарея была чугунная. Крепкая, конечно же, надёжная, но старая. Её функция была определена как «запасной вариант», и сейчас её нужно было просто привести в человеческий вид.

Мария, надев перчатки, принялась драить её мыльной водой. Хлорку Арсений брать запретил. (И правильно! Здесь столько немощных, дышащих на ладан, так что ни в коем случае не допускать аллергии, не говоря уж об отравлении).

Из кабинета доносились голоса. И было понятно, что разговор идёт о Мавре. Скрипучий женский голос взывал к разуму.

– Вы поймите, это недоразумение! – умоляюще скрипела женщина за дверью – Мамочка чудный, добрый человек. Они никогда, никого не обижала. Ничего мы не скрываем! Ни в каком психоневрологическом интернате мамочка не жила. И медицинская карта настоящая!

Послышалась возня, и уверенный металлический голос Лоры Арсеньевны твёрдо заявил, что запрос сделан, и госпожа Мавра лечилась в психоневрологическом интернате номер семь, более того, её содержали в палате для буйных. Было слышно, как женщина пыталась протестовать, уверяя, что всё это наглая ложь и наговор, и как спокойно и размеренно ставил её на место Арсений. Он парировал фактами. «Даже группа крови в карте не та указана!» А они, сотрудники хосписа, уже провели забор крови, и анализ вот здесь, на столе, и проверить можно запросто. Как же карта не поддельная? Арсений также заметил, что нужно, вообще-то, обратиться в полицию, чтобы уточнить, какие и когда находили трупы задушенных, зарезанных, а убийцу не нашли, и что есть тут одна на примете, маньячка, которая вполне могла безобразничать кидаться на людей. Женщина возмущённо заскрипела, что это всё козни интернатского психиатра, что это он невзлюбил её мамочку и теперь наговаривает. Потом она сбавила тон и принялась униженно просить оставить госпожу Мавру в хосписе, чтобы она последние свои денёчки прожила в хороших условиях. «Здесь так красиво. И кормят, как в ресторане!»

Мария усмехнулась про себя: «Почему бы тебе, голубушка, не оставить её у себя дома, если она такая безобидная?» Она помнила, что эта милашка делала с Татьяной. А та тоже в теле и завалить её крайне трудно. Мария была полностью согласна с Арсением, который не отступал ни на шаг, а мог бы уступить, ведь это его бизнес, и каждый постоялец здесь на весь золота, а он печётся о персонале. И Мария невольно прониклась к нему уважением, которое раньше представляло собой смесь интереса и, чего греха таить, вожделения.

Вдруг дверь отворилась и из кабинет вылетела высоченная дама в смешной детской панаме в крупный горох. «Яблоко от яблони», – подумала непроизвольно Мария.

За ней неспешно по-аристократически прямо вышел Арсений, а потом в дверях показались Лора с Анатолием. Они смотрели вслед Мавриной дочки и улыбались.

Мария тоже улыбнулась. А что? Смешно.

…

Татьяна уехала. Арсений не удерживал её, заплатил за отработанные дни. Было понятно, что после такого стресса оставаться тут не стоит. Хотя Зарина пыталась вразумлять, убеждая, что маньячку дочь забрала и что бояться больше некого. Татьяна никого не слушала, вызвала такси и, помахав всем рукой, скрылась за поворотом.

Провожали её Арсений и Мария. Они стояли за воротами и вели красивую светскую беседу. Марии не хотелось возвращаться в дом, и она всячески тянула время. Арсений чувствовал это, ему нравилось говорить ни о чём, и день наполнялся каким-то особым смыслом.

– Хотите кофе? – неожиданно спросил он.

Но идиллию прервали.

– Вот вы где!

За ворота выбежала Анастасия. Ей не понравилась увиденная сцена, и бросалось в глаза, что своё неудовольствие она не собирается скрывать.

– Мария! Почему вы здесь, а не с постояльцами?

Арсений счёл нужным вмешаться:

– Я руководитель. Я решаю. Она здесь, потому что я разрешил.

Анастасия уж задохнулась от такой дерзости.

– Ах, вот как! – прошипела она. – Щепкин там умирает, а она здесь. Потому что главный врач разрешил!

Арсений переменился в лице и стремглав бросился в хоспис. Мария побежала за ним.

Ей никогда не приходилось видеть, как умирает человек. Но это был хоспис, и самой судьбой было предначертано сталкиваться со смертью нос к носу.

Иван Щепкин лежал на кровати и уже бился в агонии. В голове у него стояла Лена, какое-никакое, а медицинское образование у неё было, что-то она неуклюже пыталась делать.

Когда забежал Арсений, он первым делом рывком сбросил одеяло. Ноги Щепкина посинели.

– Лору Арсеньевну с препаратом? – спросила Анастасия.

– Нет, – спокойно ответил Арсений. – Он уходит.

– Массаж сердца? – робко вставила Мария.

– Нет, Стадия терминальная. Ничего не надо.

Щепкин ещё несколько секунд похрипел, потом тело его вытянулось и замерло. Арсений сделал шаг вперёд и закрыл ему глаза. Он обернулся к Анастасии:

– «Скорую» и участкового.

Она, кивнув, ушла. Потом Арсений обратился к Лене:

– На веранду.

Она тоже кивнула и ушла помогать Шуре присматривать за постояльцами.

Арсений ещё раз посмотрел в лицо Щепкину и накрыл его одеялом с головой. Мария не выдержала:

– Почему вы не стали бороться за его жизнь? Даже не пытались?

Арсений пристально посмотрел на неё:

– Хотите кофе?

…

Зарина вошла в кабинет Арсения и принесла на подносе кофейник, со сливочником, с миниатюрными чашечками, с сахарницей, с блюдечком, на котором лежали, как дрова, палочки корицы. Она даже не посмотрела на Марию, но та сразу почувствовала осуждение с её стороны. Они, без пяти минут подруги, оказались по разные стороны баррикад. Зарина Арсения на дух не переносила, а Марии он был близок по духу, или, может, ей так казалось, только она искала его общества, и он тоже был не против лишний раз поговорить с ней.

– Что можно сделать при четвёртой стадии рака? – пожал плечами Арсений. – Человек живёт, пока сердце тянет. А у Щепкина сердце было – ого-го! Долго мучился, но всё равно пожил. Очень боялся умереть во сне. Когда ему обезболивающие вводили, он в себя приходил, так даже что-то даже рассказывать пытался.

– А как стонал, когда боли начинались! – отозвалась Мария. – Я даже лишний раз старалась на второй этаж не подниматься.

– Да, – понимающе сказал Арсений. – Облюбовали мансарду.

Послышалось шуршание шин. Арсений встал и подошёл к окну.

– «Скорая» уже здесь. О, и полицейский уазик! Оперативно. Зато ночью долго их ждать приходится.

Мария тоже встала.

– Я, наверное, вас задерживаю?

– Нет, – Арсений вздохнул и вновь занял своё любимое кресло. – Садитесь!

Мария села. Ей нравилось ему подчиняться.

– Есть, кому отчитаться перед участковым и «скорой помощью».

Мария поставила пустую чашечку на поднос и стыдливо подняла глаза. Их беседа со стороны напоминала свидание.

– А вы ведь не монашка! – улыбнулся Арсений.

Ему давно хотелось побольше узнать о ней (Мария это чувствовала), но подходящего случая для разговора не представлялось. И вот сейчас был самый удобный момент.

– Монахи дают обеты. Я обетов не давала, – тихо проговорила Мария и погладила рукой волосы, вспомнив, что на улице ветерок проехался по ним и подрастрепал.

– Я видел у вас книжки специальные, – начал Арсений.

– Это духовная литература, – поправила Мария.

– И вы читаете! Каждый день! Почему?

Мария молчала, не зная, с чего начать.

– У вас что-то случилось? – не унимался Арсений. – Или я затронул больную для вас тему?

– Нет, нет! – успокоила она его. – Я даже рада, что вы спросили. Но сначала мне ответьте, хорошо?

– Идёт! – с удовольствием согласился Арсений.

– Вы потомственный врач, уж простите, я это знаю, сорока на хвосте принесла. Вы с детства мечтали о медицине?

Арсений хмыкнул и вальяжно откинулся на спинку кресла.

– А у меня не было мечты.

– Как это? – изумилась Мария. – Лукавите.

– Нет, – он вновь улыбнулся своей открытой американской улыбкой в тридцать два зуба. – С детства в больнице ошивался, отцу помогал. Профессионалом себя ощутил уже лет в пятнадцать. А там закрепил навыки дипломом. А потом практика! Опыт же лучший учитель? Разве я не прав?

Мария улыбнулась, прав, ещё как как прав! Но улыбка вышла у неё жалкая. Она сидела перед молодым человеком и давала ему разглядеть себя, а это значит, давала увидеть и отметить все её промахи: поседевшие волосы, мешки под глазами (любой врач отметит больные почки). «Непривлекательная я мадам», – подумала она. Но всё равно из кабинета уходить не хотелось.

Ей очень хотелось рассказать, как она до монастыря она попала попала в обитель милосердия, перевернувшую её жизнь. В тот период Марии было плохо, её уволили в очередной раз, внезапно, как расстреляли без суда и следствия, и она настойчиво искала работу, естественно, высокооплачиваемую (это же Москва!). Брела с Красной площади куда глаза глядят и набрела на сквер с клёнами и каштанами. Посмотрела на клумбы с розами, зашла в большой старинный храм, а потом пошла пить чай в трапезную. Одну чашку выдула, вторую. На пирожок денег нет, сидит за столиком, зубы – на полку. Посетители своё уже отъели и отпили и домой лыжи навострили, а она всё сидит. Тут к ней подходит Татьяна, красивая статная молодая женщина в белом платочке, хозяйка трепезной, и на блюдечке два пирожка-богатыря протягивает. «С картошкой и с капустой, угощайтесь», – говорит. Мария не выдержала и расплакалась, а Татьяна стала её успокаивать. И получалось у неё это как-то дружески, тепло, по-домашнему. И Мария неожиданно для себя спросила: «А рабочие вам не требуются!» Татьяна серьёзно отвечает: «Посудомойка». Мария, услышав, так обрадовалась, что не удержалась и обняла хозяйку. А потом стала здесь работать. И даже жила месяц до первой зарплаты у Татьяниной двоюродной сестры, которая снимала квартиру рядом с метро Домодедовская. И эти дни оказались самыми счастливыми в жизни Марии! Она уставала, очень уставала, когда отмывала с порошком пол, оттирала микроволновки. К вечеру – просто не человек, и тогда начинала петь, чтобы победить усталость. И побеждала! Какое же несравнимое удовольствие ей доставляло видеть блестящие начищенные ложки и вилки, чистые подносы, отскобленный пол. Но больше всего ей нравилось помогать детям с церебральным параличом, которых приносили родители на занятия (на территории обители работали реабилитационные кабинеты). Они заходили перекусить, и ребёнка следовало принять и усадить за стол. Мария чувствовала себя нужной как никогда! Её уже мало волновало, что зарплата посудомойки была мизерной, она вдруг прикоснулась к такому удивительному миру, незнакомому прежде. И перед глазами были сплошь человеческие судьбы. Татьяна, хозяйка трапезной, потеряла двоих детей. Раньше жила в Белоруссии, а когда душевная боль скрутила, духовник благословил ехать в Москву, сказав, что в Москве туго с настоящим хлебом. Она, не поняв его слов, уехала в неизвестность. Денег не было, жилья не было. Но она знала, что всё будет хорошо. Ведь за неё молится монах из Почаевской лавры, отец Игнатий! На последние деньги приехала в обитель милосердия, спросила, требуются ли рабочие, и её попросили подождать. Потом взяли паломницей, работать во славу Божию за койку и еду. Полгода так работала. Собралась было обратно домой, как вдруг предложение – трудиться в только что открывшемся в обители православном кафе. Она, учительница начальных классов, согласилась. И стала печь пирожки с разными начинками, хлеб без дрожжей (за таким хлебом выстраивалась длиннющая очередь) и при всё при этом умудрялась ещё и обслуживать покупателей. Люди так к ней привыкли! Без Татьяны и обед не обед. Этому поможет, другого поддержит.

В трапезную постоянно приходили обедать как простые прихожане, так и чиновники из разных министерств и ведомств (центр столицы, власть имущие рядом), хоть и принято про таких байки рассказывать, но это были люди, осознающие, что такое намоленное место (обитель милосердия стоит уже сто лет). Однажды проверяющая, которая строго бдила, чтобы всё было идеально, заглядывающая в трапезную каждый день и скрупулёзно изучающая ценники, кассовые чеки, соотношение количество и качество товара, санитарное состояние прилавка, зашла вновь. Она вошла во вкус: бесконечно делала замечания, зудела правильные вещи, и после её «сеансов добра и справедливости» сотрудники кафе находились в полуразрушенном состоянии, пытаясь прийти в себя. И на этот раз она привычно, как танк, стала давить Татьяне на психику. (Кафе было всегда в порядке, но идеальный порядок при таком напряжённом графике был возможен только в кино). Прямо в присутствии посетителей ревизорша начала тыкать пальцем: «Вот здесь у вас не так! И вот здесь не так!» И тут у Татьяны сдали нервы. Её духовник отец Игнатий всегда учил, что главные добродетели христианина – это терпение и смирение, но терпение у Татьяны лопнуло. Она жестом остановила ревизоршу и в лоб заявила: «Я просто скажу матушке, что я не справляюсь. Напишу заявление сегодня же. Пусть в обитель ищут нового руководителя в православное кафе». Что тут началось! Чиновники, важные дядьки в галстуках, как один, стали подниматься из-за столов и весьма угрожающе пенять ревизорше: «Вы что на неё наезжаете? Мы сюда ходим обедать каждый день, и нас устраивает и меню, и обслуживание. Если вы её не оставите в покое…» Ревизорша вмиг поняла, что с чиновниками связываться небезопасно, и поспешно ретировалась. И больше Татьяне не докучала!

Мария стала работать с Татьяной с воодушевлением. Крылья за спиной вырастали от одной мысли, что она сегодня увидит Таню. Гору посуды перемывала только так! Час пик в трапезной был, конечно же в обед. Очередь из гимназистов, клерков, чиновников. К пяти вечера шёл спад, и выдавалась минутка, когда можно было просто посидеть, попить чаю и поговорить. Как ждала Мария этой минутки! Таня тогда рассказывала удивительные истории, происходившие с простыми смертными. Невыдуманные истории! Которые многим помогали глубже понимать жизнь, крепиться и не паниковать.

На одну женщину вдруг обрушилась чехарда неудач. А ведь она каждое воскресение – на службе, причащалась, помогала неимущим. Но жизнь её методично разрушалась. Муж ушёл к другой, сократили на работе и вдобавок хозяйка выгнала из квартиры, хотя женщина заплатила вперёд за койко-место за два месяца. Все поражались той несправедливости и жестокости, какую подсовывали ей, как принято говорить, свыше. Женщина без конца плакала. Идти ей было некуда. Все знакомые оказались в не менее затруднённых обстоятельствах. Но материально старались помочь: кто сколько дал. Женщина посчитала – хватает только на билет. И поехала в Почаевскую лавру. Там ей стало плохо, и ей оказал первую помощь один прихожанин, как оказалось впоследствии, врач. Тоже одинокий. Не отходил от неё ни на шаг, а потом сделал предложение. Думаете, она согласилась? Вы правильно думаете. И у них ребёнок уже подрос.

Мария слушала и думала, а друг и ей повезёт? Но ей не везло.

В православном кафе Мария проработала несколько месяцев, и её уволили. Как она считала несправедливо. Переживала. Не хотела уходить от Тани. Но та по-доброму разъяснила, что у неё другой путь, и её подталкивают идти своей дорогой.

Мария ещё при любой возможности приходила в трапезную, помогала убирать подносы, вытирала столы. И детей принимала, и бомжам пакеты с едой раздавала. О, бомжи приходили сюда со всей Москвы! Пешком. Разные были. Далеко не милые. Синюшные, пропитые насквозь. И всем давали, сто не успели продать: суп в баночку, кашу, хлеб, если остатки после праздника, то и котлетку с запеканкой. Заворачивали всё в пакет и отдавали. Один бомж явился, грязный, обросший, кстати, молодой, и давай выступать: что за ерунду дали? Картошку давай! Мясо давай! И прёт на Таню, а та только: «Простите!» Мария раздражённо чуть ли не за шкварник бомжа хватает и аж рычит: «Сейчас охрану позову! Вам здесь никто не должен! Вы даже помочь не хотите, когда вас просят дорожку расчистить, а всё туда же – дай-подай». Таня Марию останавливает и на ухо: «Он вас не слышит. Он в тяжёлом таком положении, потому что двоих детей бросил на произвол судьбы. Бог его вразумляет. Но мы должны терпеть». Это было сущей правдой! Стоит только один раз бомжику не подать – посетителей в трапезной нет!