Текст книги "Миротворец (СИ)"
Автор книги: Ольга Чигиринская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 4 страниц)
– Фазиль тебя совсем распустил, корова, – бросил нам вслед Яхонтов.
– Ты с ума сошла, на мужчину при всех орать? – сказал тихо Алихан, когда затолкал меня в пустую палату.
– Это не мужчина, – огрызнулась я. – Это дерьмо.
– Ты бы и на мужчину орала, я тебя знаю.
– Алихан, избавь меня от этих горских понтов. Я видела вас голыми чаще, чем все ваши жены, вместе взятые. Вы такая же плоть и кровь.
– Это очень нехорошо, когда женщина, даже врач, видит аурат чужого мужчины. Тут нечем хвастаться совсем.
– Боитесь, что мы начнем сравнивать ваши… аураты?
– Как ты можешь такие вещи говорить? У меня уши вянут, когда ты такие вещи говоришь. Понятно, почему у тебя мужа нет. Даже Эдик не хочет на тебе жениться.
Я расхохоталась. Я ржала, как припадочная, и не могла остановиться. А потом взяла себя в руки и сказала:
– Алихан, из Фазиля притворщик – как из кукурузины автомат. Яхонтов заметил что-то. Я его разозлила и отвлекла немного, но нужно спровадить его и иранца поскорее.
– Чтоб вы могли продать Дарго американцам? – скривился он.
– Не говори ерунды, – устало ответила я.
Он повернулся и вышел. То ли не нашелся с ответом, то ли тоже устал преприраться.
Американец прибыл на следующий день. Они там правильно подобрали контрагента: высокий, с виду звероватый негр, кошмар южной барышни. У него было кое-что общее с Фазилем: он тоже был похож на катачанского гвардейца, только искупавшегося в нефтяном болоте.
Он выглядел уверенно и так же уверенно давал обещания: на турок дипломатически надавят, чтобы они прекратили безобразия и отвели войска с территории Дарго. Американские наблюдатели проследят за тем, чтобы стартовал процесс мирных переговоров. Не стоит привлекать к этому делу Иран, у этой страны слишком плохая репутация.
– Скажи ему, что я мусульманин, – попросил Фазиль. – И что я буду жить так, как от мусульманина требует Господь. И моя страна будет жить так, как того требует Господь.
– Скажите ему, что я тоже мусульманин, – отозвался американец. И без сучка и задоринки повторил формулу шахады.
Фазиль заговорил с ним на арабском. Американец ответил на еще более чистом арабском. Я почти услышала, как в голове Фазиля с грохотом рушится стереотип.
Не заставили себя ждать и европейцы. Они-то знали: если Америка еще глубже влезет в регион, остальным места никак не хватит. Штатники уже утвердились в Грузии, и Дарго могли подгрести под себя просто рефлекторно, ну чтоб два раза не ходить. Было несколько заседаний ОБСЕ, совещаний в Брюсселе и Тбилиси… И в сентябре под давлением мировой общественности Армения закрыла для турецких военных транспортов Лачинский коридор.
Турция и Азербайджан проиграли войну за Дарго. Турецкие войска уходили из Хадиджана, как и обещал Эдик.
Одиннадцатого сентября мы перетаскивались со всем госпитальным хозяйством в Хадиджан. Фазиль хотел предложить мне пост министра здравоохранения. Эдика ждал портфель министра иностранных дел.
На дороге в пыльных сумерках наш «министерский» автобус встретил Анзор верхом на «кобре». Водитель остановил автобус. «Кобра» подъехала вплотную к моему окну, и Анзор сунул нам целую корзину спелого винограда. Каждая ягода была размером с небольшую сливу.
– Этот виноград я сорвал сегодня утром в Хадиджане! – крикнул он.
И когда меня спрашивают, как так вышло, что эту победу проебали, – я отвечаю: вышло так потому, что одиннадцатого сентября был последний день, когда мужчины Свободной Дарго признавали свободу женщин Свободной Дарго.
Хадиджан был довольно слабо приспособлен к выполнению функций столицы. По сравнению с богатой, шумной, жирной и по-восточному коварной Курбе-Калой это был относительно тихий провинциальный городок, по российским меркам тянущий разве что на звание ПГТ, в советское время – райцентр, где сходились и расходились две дороги областного значения. Впрочем, Фазилю нравилась именно эта тихая патриархальность и простота. Его вдохновляли примеры Ататюрка и Петра, перенесших столицы в бебеня. Он в открытую говорил, что когда Северная Авария – Дарго присоединится, переносить столицу в Курбе-Калу он не будет.
Так и говорил: не «если», а «когда».
В бывшей турецкой комендатуре, еще ранее бывшей райисполкомом, он устроил свою резиденцию. Я редко там бывала: мне на руки свалилось здравоохранение Дарго, то есть – четыре больницы, три из которых лежали в руинах, а четвертая была нашим архунским госпиталем. Я моталась между этими четырьмя больницами по горным дорогам в сопровождении автоматчиков, вместе с Билькис сидела над сметами. Потом я отловила Фазиля и вручила ему бумагу.
– Это что такое? – спросил он.
– Это бюджет моего министерства на следующий год.
– Тебе нужно сто сорок шесть тысяч долларов?
– В Свободной Дарго сейчас четыре больницы, – пояснила я. – Это в общей сложности триста десять койко-мест. Я не замахиваюсь на расширение, пока нужно то, что есть, поднять из пепла. Это сорок тысяч на год. Профилактика болезней встанет нам дешевле, чем лечение, расходы на повальную ревакцинацию составят еще сорок тысяч. Раньше было шесть фельдшерских пунктов в крупных селах, их нужно восстановить. Это двадцать четыре тысячи. Остальное – зарплата.
– И твоя тоже?
– И моя тоже.
– Ты будешь жить на двести долларов в месяц?
– Здесь все довольно дешево. В следующем году мы поднимем зарплаты. Пока люди будут рады и этому.
Фазиль заломил бровь.
– Приходил Умар, – сказал он. – Хотел, чтобы я снял тебя с поста министра здравоохранения, и поставил его двоюродного брата. Он предложил мне за это пятьсот тысяч. Значит, он рассчитывает получать с этой должности по меньшей мере два миллиона в год. Что такого можно украсть на твоей должности, если ты собираешься в год тратить сто сорок шесть тысяч?
– Можно спиртзавод Умара перевести в государственную собственность, и на бумаге он будет производить медицинский спирт, а на деле – паленую водяру и коньяк. Это так, для разминки.
– А не для разминки?
– Я анестезиолог, Фазиль. Я забыла о наркотиках больше, чем ты когда-либо узнаешь. Что может получить с моей должности человек, который будет сам себе выписывать лицензию на производство и экспорт обезболивающих? Смешной вопрос.
Фазиль сглотнул и положил на мою смету пистолет.
– Если я не сниму тебя с этой должности, – сказал он, – тебя убьют. Если я тебя сниму с этой должности, мне некого будет на нее поставить. Я должен посоветоваться с Эдиком. Иди к себе пока. Нет, не к себе. Заночуй в комнате отдыха при моем кабинете. Я все равно буду у Эдика.
И я заночевала у Фазиля. А наутро, когда пришла в свою больницу, Надия была заплакана, Билькис смотрела в пол, Айна и Йиса просто остались дома и там заперлись, а остальные ходили как тени.
В общем, ночью, пока меня не было, вперся некий Сули, которому довелось у нас в Архуне полежать и оставить в наших добрых руках половину тонкого кишечника, порванного осколками турецких гранат. Они с Надией улыбались-переглядывались, а когда он отлежался и ушел в горы, порой переписывались, если оказия находилась. Словом, он пришел, туда-сюда, слово за слово, они с Надией вполне доброжелательо поговорили – а оказалось, это была рекогносцировка. Ночью он вернулся, пролез в палату, где ночевала Надия. То есть, он так думал, что там ночевала Надия, на самом деле там ночевали Айна и Йиса, сестры, и Йису он изнасиловал.
Почему она не кричала? Не хотела, чтобы младшая сестра проснулась и увидела, что на ней мужчина. Сюжет для Декамерона. Гэндзи-моногатари, блядь.
– Я хочу, чтобы этот парень был наказан, – сказала я Фазилю. – Чтоб из него сделали пример: так будет с каждым, кто тронет медсестру или женщину-врача. Если вы спустите это на тормозах, я сама его пристрелю.
– Успокойся, – пообещал Фазиль. – Даю слово, что так этого дела не оставлю.
И не оставил. Так не оставил, что я потом не знала, куда себя девать. Порядочные офицеры в моем положении обычно стрелялись. Но я и офицер-то была условный…
Короче, Фазиль нашел этого Сули и в приказном порядке велел ему жениться на обеих: Йисе и Надии.
– Ты соображаешь, что делаешь?! – я еле сдерживалась, чтобы орать шепотом и наедине. – Девочку трясет при одном упоминании его имени, а ты ее в жены ему отдаешь?
– А что я должен делать? Расстрелять его пред строем? Из-за какой-то вертихвостки паршивой? Слушай, женщина, ты стала хотеть слишком многого. Я тебя терплю за твою честность и за то, что ты знаешь дело. Но ты не умеешь хорошего отношения ценить. Ты на голову садишься. Да меня в любом нормальном суде высмеяли бы: какое изнасилование, где четыре свидетеля, почему она не кричала? Пусть она Аллаха благодарит, что я заставил его жениться. Она сирота, да еще и опозоренная, кто бы ее взял?
Я поняла, что еще секунда – и врежу ему. А там пусть убивают.
Развернулась и пошла к Эдику.
– Слушай, ну что ты ко мне со всякой ерундой? – сказал он. – И Фазиля донимаешь. А у него и так голова пухнет, как сохранить тебе и жизнь, и должность.
– Ерундой? – меня трясло. – Когда тебя изнасиловали, ты не считал это ерундой. Ты чуть в коньяке не утопился.
Он задохнулся на миг, а потом сказал тихо:
– Не думал, что ты ударишь меня ниже пояса.
– А ты по-другому не понимаешь, – вырвалось у меня. – Тебя прет от того, что брутальные мальчики дали тебе поиграть в их песочнице, и ты начисто забыл, что в Иране, на который дрочит душка Фазиль, таких, как ты, вешают. На подъемных кранах.
Он побледнел, губы задрожали, и голос отнялся разом.
– Пошла вон, – сказал он. – Пошла вон, сука.
Я покинула его кабинет, выдернула из блокнота листочек и написала прошение об отставке.
– Не валяй дурака, – сказал Фазиль. – А если ты из-за Умара, то с ним я разберусь.
Я вышла, не говоря ни слова. В приемной мне вслед посмотрел какой-то неприметный мужичок в хорошем костюме. Я не разбираюсь в этих Бриони, но когда мужичок меня догнал, я отметила качество пошива.
– Здравствуйте, – сказал он. – Я имею честь говорить с министром здравоохранения Свободной Дарго?
– Уже минуту и сорок две секунды как нет, – отозвалась я, посмотрев на часы.
– Вот как…
Я подумала, что он отстанет. Такие люди, увидев, что у тебя больше нет ни власти, ни влияния, засыхают и сами отваливаются. Но он не отстал.
– И все же я хотел бы поговорить с вами. Меня зовут Николай Поляков, и я некоторым образом замещаю тут господина Яхонтова.
– А он куда делся?
– Увы, внутреннее расследование показало, что он замешан в очень неблаговидной деятельности… Торговля оружием, похищения людей и даже убийства…
– Подал в отставку и улетел на Канары? – вяло поинтересовалась я.
– Нет, я полагаю, пенсию ему будут начислять в республике Мордовия, – Николай улыбнулся. – Нам в самом деле нужно поговорить. Пойдемте, тут неподалеку есть отличная хинкальная.
Знала я эту хинкальную. Готовили там и правда отлично, но я была единственной посетительницей с сиськами.
Впрочем, мне это было безразлично.
– Мы не меньше вашего обеспокены тем, что господин Хуссейнов фактически вводит тут шариатское право, – продолжил Поляков, или как там его на самом деле звали, когда нам подали еду.
– В Чечне вас это не смущает?
– Если с нынешним президентом Чечни что-нибудь случится и на его месте окажется человек не столь лояльный, нас это немедленно станет смущать.
– Значит, Фазиля купить не получилось, – я поддела хинкалину ложкой. Если господин Поляков обломается со мной, он выйдет на Умарчика, подумала я. Если Фазиль не даст себя купить, его проще будет застрелить.
– Купить можно всех, это прописная истина. Главное – найти то, в чем человек нуждается больше всего на свете.
– Штука в том, – сказала я, покончив с хинкалиной, – что благословением Господа вы не распоряжаетесь и предложить его Фазилю не можете.
– Согласен, – кивнул Поляков. – Но вы-то не фанатичка.
– То, чего я хочу больше всего на свете, вам тоже не принадлежит.
– Но у нас могут быть общие цели. Например, слегка притормозить тут наступление мракобесия. Для начала – слегка.
Я доела хинкали, допила суп и пресекла попытку Николая расплатиться, сунув официанту Хамиду купюру в карман фартука. Несмотря на отделение Дарго от Азербайджана, манаты были в большем ходу, чем рубли.
– И что же вы за мудачье, – проговорила я, – если я не могу сдать вам Фазиля даже сейчас, когда я зла на него, как сатана? Как у вас получается быть такими?
Он улыбнулся.
– Это стресс. Плохое настроение. Возможно, ПМС. Я не обиделся. Запомните это: я не обиделся. Если я понадоблюсь, вы легко меня найдете.
Я вернулась в больницу. Завалилась на кушетку, не раздеваясь. Отговорилась головной болью от Билькис, у которой были какие-то деловые вопросы.
У двери она повернулась и сказала:
– Да не переживайте вы так. Сули ничего парень. Семья хорошая. Ну, случилось несчастье, так ведь кончилось все не так плохо. Могло быть хуже.
Я закрыла глаза.
После темноты пришел Эдик.
– Давай выпьем, – сказал он, ставя на стол бутылку коньяка. – Это не умаровское пойло, а настоящий армянский.
– Дверь у тебя за спиной.
– Слушай, я вспылил. Извини. Хотя вообще-то я не виноват. Ты сама довела меня.
Он сел, открыл коньяк, налил себе в чашку.
– Ну вот, ты ее после кофе не вымыла. Почему ты не моешь за собой чашки?
– Некогда.
Надо было не отвечать, а снять ботинок и бросить в него. Но я капитулировала.
– Я понимаю, ты хотела сохранить невинность, – он усмехнулся. – Остаться единственным среди нас человеком, которому еще ни разу не пришлось поступаться честью. Но у тебя не получилось, а знаешь, почему?
– Потому что все мужики подонки?
– Потому что это война. Тебе удалось продержаться так долго благодаря нам, подонкам. Мы лезли в грязь, мы обманывали, убивали и грабили. А вы там, в Архуне, были для нас ангелами света, девами-целительницами из даргинских легенд. Мы берегли вас. Потому что вы женщины. Здесь это значит – быть женщиной. То, что тебя берегут.
Я взяла бутылку и хлебнула из горла. Другой кружки не было, а пить из одной посудины с ним – проще было бы опять взять в рот его член. Член мне хотя бы не врал.
– Этот Сули не хотел ничего плохого. Хотел быть с девушкой, которая ему нравится. Ошибся дверью. Почему ты хочешь его крови? Почему ты пытаешься навязать этим людям свои понятия о должном? Они веками жили так. И еще века будут так жить…
– А ты можешь быть с человеком, который нравится тебе? – проговорила я. – Можешь сказать своей прекрасной мавританке о пламени, сжигающем твое бедное сердце? Тебе было проще выиграть для него эту войну, чем объяснить ему, зачем ты ее выиграл.
– Но я ее выиграл. И сейчас главное не просрать этот выигрыш. А ты поднимаешь пену на ровном месте. Если ты сейчас просто вильнешь хвостом и уедешь – сколько женщин погибнет родами или от туберкулеза? По-твоему, Умар или Асланбек восстановят тут больницы и аптеки, проведут вакцинацию?
Бутылка была хорошим способом занять рот, а коньяк делал ситуацию почти терпимой.
– Ты знаешь, что со мной было там? – без голоса просипел Эдик. – Знаешь, как я уговаривал этого капитана заняться мной в одиночку? Что я ему пообещал? Что я ему сделал, прежде чем всадить пилку для ногтей под ухо? Почему ты одна хочешь сохранить невинность? Почему ты решила, что можешь остаться чистой там, где все остальные искупались в дерьме?
Я оставила его вопрос без ответа. Он показался мне риторическим. Коньяк закончился, и нужно было просто отдаться мерному раскачиванию кушетки на нетвердом полу. Как он ушел – я не заметила.
И если меня спросят, как так вышло, что Свободная Дарго в конце концов стала добычей шакалов, – я отвечу: вышло так потому, что Эдька Лаврентьев думал, будто женщине можно сказать «Пошла вон, сука,» – и продолжать рассчитывать на ее любовь.
Наутро я пришла к Фазилю. У него были Анзор и Лечи, еще один претендент на пост министра здравоохранения.
– На, выбрось эту бумажку куда-нибудь, – Фазиль протянул мне мое заявление об отставке. – И не бросай больше бумажек в моем кабинете. И с похмелья ко мне не приходи.
– Фазиль, – сказала я, – сейчас сюда подтянется Эдик. У нас будет разговор на троих. И после этого я сделаю так, как скажешь ты: останусь тут министром или уеду.
Анзор и Лечи переглянулись и вышли. Эдик едва не столкнулся с ними в дверях.
– Мне как раз пришло в голову, как разрулить эту проблему с господами взяточниками… – начал Эдик, прикрыв за собой дверь.
– Погоди, – сказала я. – Ты потом скажешь, как ее разрулить и надо ли вообще в свете происходящего.
– Чего происходящего? – не понял Эдик.
– Фазиль, – сказала я, – ты давно спрашиваешь, почему Эдик пошел за тобой и зачем стал твоим военным советником.
– Заткнись, пожалуйста, – сказал Эдик и сдавил мою руку. – Фазиль, я сейчас ее выведу, она перепила вчера…
– Он любит тебя, – сказала я Фазилю. – Я просто устала смотреть на его страдания и работать его «бородой». Мы не любовники, Фазиль. Один раз не ватерпас. Просто нам так было удобнее работать среди твоих молодцов, женщине и гею. Я как бы его баба, и никто на меня не покушается. А он как бы мой мужик, и никто не подозревает, что ты – его подлинная дама сердца.
– Что? – рот Фазиля открылся и не закрылся.
Эдик ударил меня. Силы у него было, как у комара, но мои пересохшие губы легко лопнули.
– Посмотри ему в глаза, – сказала я. – Посмотри в глаза Фазилю и скажи, что я вру.
– Ты врешь. Ты врешь, как последняя падла, – сказал Эдик.
– Нет, – Фазиль поднялся. – Не ей в глаза, а мне.
– Она врет. Конечно же, она врет. Она просто ревнует, и…
Фазиль встал и отвернулся.
– Ты все еще хочешь видеть меня министром? – спросила я.
– Нет, – глухо ответил он. – Уходи. Уезжай. Сегодня же.
Меня так тошнило от Свободной Дарго, что я не стала медлить ни секунды.
Утром следующего дня уехал Эдик.
Мы никогда не виделись больше. Я вернулась в Донецк и при первой же возможности сдернула в Польшу, к старшей дочери. Эдик вернулся в Ярославль и начал работать в областной хирургии «Скорой помощи». Фазиль остался в Хадиджане, и через три месяца его убили. Видимо, господин Поляков нашел кому предложить то, чего тот хотел больше всего. И то была не милость Господа – она вся досталась Фазилю.
Свободная Дарго воссоединилась с Северной Аварией – Дарго и стала называться Аварско-Даргинской Республикой. Президентом там сидит Умар Хаджиев. Министром здравоохранения служит его двоюродный брат.
Неделю назад Эдик погиб. Разбился на мотоцикле, не удержав руль на скользкой весенней трассе. В некрологах и на могильном камне появилась та его фотография, которую сделала Хелен. Хелен была на похоронах. Я – нет.
И если вы меня спросите, почему в некрологах, в очерках о Свободной Дарго, в Википедии и прочих источниках ни разу не упомянуто мое имя, а первым министром здравоохранения Дарго назван сразу Асланбек Хаджиев, – я спрошу вас: а где там имя Люсинэ Давтян? Где имена Надии, Йисы? Я сама не решаюсь назвать их настоящие имена, чтоб не навлечь на девушек лишней беды. Где имена Билькис, Айны, Хазы, Човки? Всех остальных, кто зашивал рубашки и тела? Как звали хотя бы жену Фазиля, попавшую в лагерь для интернированных? А его вторую жену? Если вам не нужны их имена – то зачем вам мое? В конце концов, герой этой драмы – не я, не они, а Эдик Лаврентьев, случайный военный гений, врач Божьей милостью и Его же попущением гей.
