Текст книги "Подари себе рай (Действо 2)"
Автор книги: Олесь Бенюх
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
– Носитель национального сознания каждого народа – его интеллигенция.
Максим Рыльский понюхал бокал, в котором золотыми искрами мерцала холодная влага, поставил его на стол. Взял свой кий ("Це не жалюгiдний дрючок, це ж магiчний самоклад!" – як жартiвник Остап Вишня розмовляе.), тщательно натёр мелом кожаную набивку и сантиметров тридцать полированного острого конца. Потом долго целился, словно испытывая терпение соперника Владимира Сосюры и замерших в ожидании очередного мастерского удара гостей. Наконец объявил на всю бильярдную: "Туза от двух бортов в дальний правый угол". Малышко легонько присвистнул, Бажан зажмурился, Панч схватился рукой за сердце. Рыльский хитро подмигнул Паторжинскому, раздался щелчок шара об шар и туз, постепенно замедляя бег, свалился в заказанную лузу.
– Господи! – простонал Сосюра. – Говорила же мне моя Мурка – "Не играй с Максимом, особливо на гроши. Обдерёт, как липку". И ободрал-таки!
– Впредь будешь неукоснительно следовать светам жинки, – Рыльский вынул из лузы выигранный червонец и передал его своему секретарб со словами: "Буль ласка, хлопче, принесiть нам ще двi пляшки горiлки з перцем".
– Урра! – дружно выкрикнули Вишня и Паторжинский и вся компания направилась в буфет Дома Творчества.
– Выпьем по чарке-другой и купнёмся, – бодро воскликнул на ходу Малышко, глядя в окно на окрашенный закатным золотом Ирпень.
– Брр, – возразил Панч. – Впрочем, вам, молодым, и море по колено. Однако девятнадцатое марта на дворе, мой купальный сезон еще не открыт.
В буфете три столика были сдвинуты вместе и покрыты большой цветастой скатертью. На ней уже были расставлены тарелки с закусками, бутылки, столовые приборы с рюмками, стаканы.
– Краса! – потирая руки, Паторжинский плотоядно обозревал угощение. Мог бы, никогда не работал бы, только ел м'ясо з салом и галушками заедал.
– Так твоя ж работа – петь. Яка ж це праця? Це одна постiлна на солода, – Вишня серьезно, даже с некоторым недоумением смотрел на певца. Те, кто находился рядом, незлобиво смеялись.
– Жартувати – о це праця! – парировал Паторжинский. Расселись дружно, по давно обретенным симпатиям.
– Друзья! – поднялся на ноги со стаканом в руке обычно сдержанный, замкнутый Микола Бажан. – Сегодня день рождения нашего дорогого Максима. Как славно, что сред наследников и продолжателей дела великого Тараса достойное место занимает Максим Фаддеевич Рыльский. Дай Бог твоей Музе вдохновения, а тебе, наш дорогой друг и собрат по перу – великого человеческого счастья!
Сердечно перечокались все с юбиляром, выпили по первой чарке. И только принялись за салаты и колбасы с сырами, как поднял свой стакан Сосюра:
– Хочу сказать и я несколько слов.
– Скажи, скажи, Володя, – одобрил Бажан. – Нам всегда дорого твое слово.
– Известное дело, – тихонько поведал Паторжинский Панчу, – питие без тостов – элементарная пьянка.
– Наш бессмертный Кобзарь написал о тебе замечательно проникновенные стихи. – Сосюра выпрямился, поднял руку над головой. И полились известные каждому украинцу с детства строки:
Лiта орел, лiта сизий
Попiд небесами;
Гуля Максим, гуля батько
Степами, лiсами
Ой лiтае орел сизий
А за ним орлята;
Гуля Максим, гуля батько,
А за ним хлоп'ята...
– Это и про меня, – улыбнулся Андрей Малышко. – Я за столом самый младший. От молодого поколения зрелому и мудрому – наш почет и любовь. – Он подошел к Рыльскому, они обнялись, расцеловались.
В разгар пиршества появились Довженко и Корнейчук. Заздравные тосты мэтров были встречены громкими, восторженными кликами.
– Могу по секрету поведать вам, други, – Корнейчук шепнул что-то Довженко, тот согласно кивнул, – к нам едет новый первый секретарь ЦК партии.
И хотя все были уже изрядно разгорячены горилкой и за столом стоял непрерывный веселый гул голосов, мгновенно воцарилась тишина.
– Кто? – вырвалось у Сосюры и Рыльского одновременно. Александр Евдокимович выдержал начальственную паузу и, медленно выпив рюмку и зажевав ее вареником с вишнею, торжественно объявил:
– Никита Сергеевич Хрущев.
Молчание длилось довольно долго. Его нарушил Довженко:
– Станислав Викторович Косиор едет в Москву первым замом председателя Совнаркома СССР Молотова.
– Москали меняют сатрапа-ляха на сатрапа-кацапа, – прошептал Сосюра, но было так тихо, что все расслышали крамольную фразу.
– Я встречался с Хрущевым – и не раз, – поспешил заявить Корнейчук. Да и многие из вас должны его знать. Он же долгие годы и в Донбассе и в Киеве работал. Мужик он толковый.
– Взбалмошный, – резко сказал Довженко. Помолчав, добавил: – Семь пятниц на неделе. И на начальство блюдет лихо.
– Рекомендует его Политбюро и лично товарищ Сталин.
Закрыв, как он решил, на этом опасную дискуссию, Корнейчук руководяще помахал рукой: "Всем общий привет!" – и стремительно удалился.
– Саша, – обратился Рыльский к Довженко, – ты давно на горе Тараса был?
– Вчера.
– Один?
– Один. Но там были хлопцы из нашего университета. Стихи его читали.
– Хотите, угадаю, что это были за стихи? – Малышко встал на стул, голос его зазвучал звонко, хлёстко:
Мы цепь неволи разорвем.
Огонь и кровь мы на расправу
В жилища вражьи принесем.
И наши вопли, наши стоны
С их алчной яростью умрут,
И наши вольные законы
В степах широких оживут...
Когда Берия доложил Сталину – красноречиво и с пикантными подробностями – о мартовском застолье в Ирпене (кто и сколько раз вливал, кто с какими красотками в ту бурную ночь переспал), вождь долго ходил по кабинету, курил, несколько раз пробежал глазами по списку участников юбилея Рыльского. Подошел к недавно назначенному наркому ("новая метла чисто метет!"), сказал с кривой усмешкой:
– Ты думаешь, когда Табидзе, Андроникашвили, Хорава, Абашидзе и их приятели собираются на чей-либо день рождения, они только о великиз заслугах юбиляра перед благодарным человечеством и говорят? Ну еще о женщинах? Нет! – это последнее коротенькое слово упало как топор на плаху. – Таких, как эти, хлебом не корми – дай о свободе, – он широко раскинул руки, – о свободе от Москвы поговорить. Поговорить – они ведь не замышляют всерьез отделяться от России. Если их всех ликвидировать – в Киеве и Минске, Тбилиси и Баку, Ашхабаде и Фрунзе, Кишиневе и Алма-Ате – мы останемся совсем без писателей и поэтов, без актеров и художников, без инженеров, педагогов, врачей. Они болтуны. Дай им высказаться, выговориться – и делу конец. Ты когда-нибудь видел, что бывает с аэростатом, когда из него выходит воздух? Он просто падает на землю. Я видел это однажды на маневрах. Был опасный разведчик – и нет его. Так и ты – тебе надо научиться инспирировать выпуск пара. И не рубить головы, а держать эти головы в постоянном страхе. Страх есть у каждого – за свою жизнь, за любимую женщину, ребенка, родителей, карьеру. Ты должен научиться в государственном масштабе командовать этим страхом. "Мудро, – думал Берия, стоя на вытяжку перед вождем и поедая его взглядом преданным и восторженным. – Только как бы это необычная откровенность не вышла мне потом боком".
– Ягода, Ежов – умственно ущербные мясники, – Сталин надменно прищурился. – Наша цель – общество интеллигентов – неважно, от станка или от пашни. Созидание такого общества – труд тяжкий, неблагодарный, замешанный на поте и крови. – Внезапно переходя на русский: (А откуда видно, что они разговаривали не по-русски?)? Кстати, Хрущев уже в Киеве?
– Прибыл позавчера, товарищ Сталин.
Вызвав Поскребышева, коротко приказал: "Соедините с Хрущевым".
– Товарищ Хрущев, как доехали? Осваиваетесь? Хорошо. У меня пока один вопрос. У поэта Рыльского – вы его знаете? Ну, время будет. Так вот, у него недавно был день рождения. Отмечал он его в доме творчества в Ирпене. Прошу вас распорядиться, чтобы нарком внутренних дел Успенский не предпринимал никаких мер по информации об этой встрече. Политбюро в курсе и на этот счет имеется соответствующее мнение. А вы лично обратите особое внимание на работу с творческой интеллигенцией. Между прочим, автор пьесы "Дни Турбиных" родился и какое-то время жил в Киеве. Желаю успехов. И вот товарищ Берия – он сейчас рядом – присоединяется.
"Он теперь всегда рядом, – неприязненно подумал Никита, положив трубку. – Ворон ворону глаз не выклюет". И тут же ужаснулся этой своей мысли. Воровато оглянулся, словно кто-то мог ее подслушать. Пятидесятиламповая люстра не была зажжена, горела лишь настольная лампа под зеленым абажуром и в полумраке в углах царственного кабинета Генсека ЦК КП(б)У казалось притаились чьи-то зловещие тени. Никита судорожно нажал звонок вызова дежурного помощника. Тот появился мгновенно, бесшумно, как привидение.
– Немедленно вызовите Успенского.
– Сейчас без пяти полночь, Никита Сергеевич, – бесстрастно констатировал помощник.
– Ну и что?! – задыхаясь от ярости прошептал Хрущев и взорвыался криком: – Не-мед-лен-но!!!
Когда через пятнадцать минут явился запыхавшийся нарком внутренних дел Украины, кабинет был залит светом. Во главе двадцатиметрового конференц-стола, широко расставив ноги, стоял Хрущев. Рубаха с украинской вышивкой расстегнута, одна рука в кармане брюк, в другой несколько листов бумаги.
– Извините, Никита Сергеевич, – начал Успенский, – я был на допросах в Левобережье и...
– Что вы сделали по этому рапорту о вечеринке Рыльского? – перебил его Хрущев, встряхнув в воздухе листы бумаги.
– Вечеринка Рыльского, – Успенский вздернул плечами, явно не понимая, о чем речь. – Вечеринка Рыльского... Ах, это... – Он облегченно вздохнул, понял. Сегодня ночью будем брать всех. То есть всех, кроме двух.
– Кроме тех, кто состряпал эту... эти... этот "документ", – Никита брезгливо поморщился, еще раз взглянул на подписи на последней странице, в общем так, – он сел в свое рабочее кресло и крепко обхватил руками подлокотники. – Вы сейчас же дадите отбой всей этой операции, а об этом "документе" забудете.
– Я не могу этого сделать, товарищ Хрущев, – Успенский недовольно дернул головой, зло сузил глаза.
– Что значит "не могу"?
– Копия этого документа уже в Москве, – злорадно доложил он.
– Тем лучше, – парировал Никита. – То, что я вам сказал – приказ Москвы.
– Москвы?! – воскликнул Успенский и в голосе его звучало явное недоверие.
Успенский ушел, а Никита еще долго сидел один, читал, перечитывал донос.
"Я как знал – говорил Иосифу Виссарионовичу (по имени-отчеству он смел называть вождя только в мыслях), что украинская интеллигенция примет меня холодно. Очень холодно". Он вспомнил разговор, когда ему впервые было сделано столь ответственное, столь высокое предложение.
Сталин: – Товарищ Хрущев, мы хотим послать вас на Украину, чтобы вы возглавили там партийную организацию.
Хрущев: – А Косиор Станислав Викторович?...
Сталин: – Косиор перейдет в Москву к Молотову первым заместителем и председателем Комиссии Советского Контроля.
Хрущев: – Товарищ Сталин, боюсь – не справлюсь. Я знаю Украину. Слишком велика шапка, не по мне она.
Сталин: – Горшки не боги обжигают. На Москве вы опыт получили неплохой и мы поддержим. Где надо – подучим, где надо – поправим. Говорите – боитесь. Я что-то раньше не замечал, чтобы вы хоть раз труса праздновали.
Хрущев: – Да, в робкий десяток меня не записывали. Дело в другом, товарищ Сталин.
Сталин: – В чем именно?
Хрущев: – Существует национальный вопрос. Я человек русский, хотя и понимаю украинский язык, но не так, как нужно руководителю. А говорить не могу вовсе. Интеллигенция к таким вещам очень чувствительна.
Сталин: – Косиор вообще поляк! Почему поляк для украинцев лучше, чем русский?
Хрущев: – Косиор – поляк, но украiнськую мову дуже гарно знае и опыт у него знаменний. (Как потом Никита рассказывал дома, он и сам не понял, как у него эти украинские слова вырвались – словно кто неведомый им руководил).
Сталин: – А говорите, что не знаете украинский язык! Сдавайте в Москве дела и – как это говорят у вас в Киеве: "Ласкаво просимо на ненько Украiну! И всього найкращого!"
"Не ради же разговора со мной выучил он тогда эти фразы, – думал, вспоминая каждое слово, каждый жест, каждый штрих мимики вождя Хрущев. Выходит, верит в меня. Больше того – доверяет. Хотя... хотя от Берии привет со значением передал. Со значением... Успенский тоже хорош! "Я не могу этого сделать, товарищ Хрущев". Засранец. Работая уполномоченным НКВД по московской области, он был более покладист. Потом стал комендантом Кремля; тогда, видно, и поднабрался нахальства – от каждодневной близости к Самому. А как стал наркомом на Украине, вовсе великим барином заделался. Постой, мы тебе живо рога-то обломаем". Посмотрев на часы – была половина второго Никита выключил люстру, настольную лампу и прошел в примыкавшую к кабинету небольшую комнату, в которой по заведенной хозяйственниками ЦК и Совнаркома традиции у большого начальства оборудовалась комната отдыха-спальня. Ехать домой ему не хотелось – семья была еще в Москве, да и вставать надо было рано: в девять начинался пленум ЦК. В постели он долго ворочался, не мог заснуть. Надо же, Сталин опять напомнил ему о Булгакове, о пьесе, которую он, Никита, ненавидел. Интеллигенция. С ней надо ладить. Надо, но как? В Москве он нажимал на экономику, с актерами и письменниками встречался без особой охоты, лишь в случае крайней нужды. Складачи та спiваки – ими с радостью занимался Хозяин. Он стихи писал, и в церковном хоре пел, ему и карты в руки. Вот и Рыльского с его дружками пожалел. Был бы на их месте кто попроще – перспектива превратиться в лагерную пыль была бы обеспечена. О-бе-пе-че-на... Во сне ему снился Григорий Иванович Петровский. Старейшина коммунистов, глава фракции большевиков в IV Государственной Думе, а ныне председатель ВУЦИК, старчески вздыхал, покачивал головой, приговаривая:
– Что же вы, хлопчики, делаете? Разве ради этого мы шли в тюрьмы и ссылки, гибли на баррикадах, сражались в Гражданку?! Опомнитесь, пока не поздно. Если уже не поздно.
Никита проснулся, сладко потянулся, зажмурился – совсем как когда-то в детстве, ему, еще сонному, мама даст кружку ряженки и ломоть теплого хлеба и он с ватагой мальчишек побежит на луг кувыркаться в высокой, душистой траве, или на речку ловить жереха, или в лес собирать ягоды сладкий, алый сок течет по подбородку, нежные капельки земляники и иссиня-сизые точки черники. Открыл глаза, увидел телефонный аппарат на столе – и тотчас вспомнил сон, Петровского, его слова. Телефон разрывался, видно, он и разбудил Генсека КПУ. Никита нехотя поднялся, взял трубку, спросонья хрипло сказал: "Хрущев слушает". "Извините, Никита Сергеевич, вкрадчиво прозвучал голос помощника, – но вы велели разбудить вас в шесть тридцать". "На кой ляд? Ведь пленум в девять". "До пленума вы планировали с Успенским провести допрос бывшего второго секретаря киевского обкома Костенко". Молчание. "Да, верно. Машину через десять минут к подъезду".
Работалось Никите в охотку, радостно, жертвенно. Людей не жалел, но и себя не щадил. Спал по четыре-пять часов в сутки, про отдых забыл, с женой и детьми виделся урывками. "Усердие не по разуму", – ворчали за спиной недруги и даже нейтрально настроенные чиновники самых разных рангов. Сравнивали мягкость, обходительность, долготерпение Косиора с резкостью, нахрапистостью, грубостью его преемника. Иногда даже шли с жалобой на Хрущева ко второму секретарю ЦК Михаилу Бурмистенко. Тот успокаивал: "За дело радеет Никита Сергеевич. Горит на работе. Несдержанность, срывы – все это от усталости, перенапряжения". Бурмистенко недоговаривал, но и без того было ясно – обычное нагнетание темпов развития экономики, атмосфера всеобщей гонки, определявшиеся лозунгом "Догоним и перегоним Америку!" усугублялись предельно безудержно бушевавшей по всей стране истерией поиска врагов народа. Безнаказанность доносительства – явного и анонимного порождала эпидемию добровольного фискальства, способствовала сведению счетов, свершению подленьких, подлых и подлейших предательств. Партийных. Производственных. Семейных...
Подъезжая к зданию НКВД, Хрущев вспомнил историю, рассказанную ему Бурмистенко. "Дней десять назад в Харькове на партсобрании в Облздравотделе одна врачиха встает и говорит, указывая на сидящего в президиуме замзавоблздравом Медведя: – Я этого человека не знаю, но по глазам его вижу, что он враг народа. – Медведь тут же встает с места и говорит: – Я эту женщину не знаю, но по глазам ее вижу, что она – блядь, на которой пробы негде ставить. – Теперь рассказ об этом как анекдот гуляет по всей Украине". "Не выясняли, почему она хотела этого Медведя в лагерную пыль стереть?" "Дело нехитрое. Он какое-то время был ее тайным любовником. Но с женой не захотел расходиться. Да, нет ничего страшнее мести брошенной любовницы. Только находчивость Медведя и спасла".
Теперь Никите частенько приходилось принимать участие в допросах. В Москве он ставил свою подпись под расстрельными списками в большинстве случаев не задумываясь и не задавая лишних вопросов (это было и опасно и в свою очередь вызывало злобно-угрожающие ответные вопросы следователей и прокуроров). Там он знал, что после него будет поставлено еще по меньшей мере две-три решающие подписи. Здесь, в Киеве, он был вершителем судеб, здесь его слово и подпись были окончательными. Здесь он был главным. Самым главным. Свора соглядатаев, цепных псов Москвы, которые мнили себя независимым и потому сверхнадежным оком государевым, опасности для него не представляли. У него были везде и всюду свои тайные осведомители, и он, держа ежедневную связь со Сталиным, Маленковым, Берия (реже – с Молотовым) и умело, и удачно упреждал любые открытые или завуалированные наветы вольных и невольных, открытых и тайных, добровольных и вынужденных правдолюбов, ревнителей партийной чистоты, адептов революционной бдительности.
Слепая жестокость чекистов бывало оборачивалась против них самих. Однажды на прием к Никите (он ввел, как и в Москве, два дня свободного прихода посетителей) явился молодой сельский учитель. Когда он вошел в кабинет, Хрущева поразил его вид – от природы могучего телосложения, он был сгорблен как старец, руки дрожали, щека и лоб в свежезарубцевавшихся шрамах. "Это что еще за участник битвы русских с кабардинцами?" – при взгляде на посетителя Никита вспомнил одно из любимых выражений Сергея и улыбнулся.
– Мой вид вызывает у вас смех? – обиделся чуть не до слез парень.
– Я совсем по другому поводу, – сухо ответил Никита, которому не понравилась реакция учителя ("Тоже мне, кисейная барышня!")
– Это результаты моего пребывания в остроге новоявленных опричников, – он обхватил одну кисть руки другой и спрятал их под стол. Выколачивали признание.
Никита молчал и парень, подождав минуту, продолжал:
– Я учительствую в Винницкой области, сосед наш – румынская Бессарабия. Я должен был сознаться, что являюсь связным между украинским подпольем и румынской сигуранцией. – Никита продолжал молчать и учитель, теперь почти зло, спросил:
– Вам неинтересно, какое гнусное беззаконие вершится под благородной эгидой закона?
– Я внимательно случаю. Не нервничайте и продолжайте.
– Не нервничайте? Хотел бы я посмотреть на вас, побывай вы в моей шкуре хоть сутки. А я под пытками и побоями – непрерывными! – провел в застенках пятьдесят два дня и пятьдесят три ночи. Чуть с ума не сошел семь суток спать не давали. – Он судорожно сглотнул слюну, как-то странно мотнул головой, словно отгоняя кого-то, и вновь заговорил: – Они хотели, чтобы я показал, что главою подполья, цель которого – свержение Советской власти, является председатель совнаркома Украины Демьян Сергеевич Коротченко.
– Что-о-о?
– Да-да, именно Коротченко.
– Это клевета! Такое мог выдумать только враг!
– Я тоже так думаю. Поэтому я выдержал все, но не дал показаний. Но их же требовали у меня три разных следователя. Все утверждали, что дни Коротченко сочтены и он вот-вот будет арестован и расстрелян.
– Вы очень правильно сделали, товарищ... – Хрущев заглянул в пропуск, – товарищ Грицько, что пришли ко мне. Езжайте спокойно домой, работайте. Желаю вам успехов и счастья. А с этим делом мы разберемся и виновных накажем со всею строгостью, даю слово.
Хрущев знал Коротченко много лет. Знал и то, что он пользуется полным доверием Сталина, ведь именно Сталин и рекомендовал Коротченко, который был первым секретарем Смоленского обкома, на пост руководителя украинского правительства. Как только винницкий учитель ушел, Хрущев позвонил Сталину и рассказал о только что состоявшейся беседе.
– Это черт знает что такое! Коротченко преданный большевик и мы никому не позволим клеветать на него безнаказанно! – услышал Никита голос вождя. И по редко выражаемой тем эмоциональности понял: и его беседа с учителем, и быстрый звонок в Москву Самому работают на укрепление его, Хрущева, авторитет и позиций в самом верхнем эшелоне партии. Вскоре из Москвы на Украину был послан следователь по особо важным делам Шейнин. В ходе разбирательства были выявлены все участники, принимавшие участие в стряпании "дела Коротченко". Инициатор, главный винницкий чекист, и три сотрудника республиканского наркомата, особо ретиво его поддержавшие, были арестованы и по приговору "тройки" расстреляны. В очередной приезд в Москву Хрущев при встрече с вождем в одном из застолий произнес тост:
– За дорогого товарища Сталина, который, как любящий отец своих сыновей, хранит и оберегает ее лучших бойцов!
Члены Политбюро встретили этот тост одобрительными возгласами. Берия, перегнувшись через уставленный винами и яствами стол, сказал Хрущеву: "Ты знаешь один случай, с Коротченко. Я знаю много таких случаев. Мудрая Фемида Сталина всегда руководствуется соображениями высшей справедливости".
От вечно бодрствовавшей Фемиды вождя в Москве не отставала Фемида его энергичного выученика в Киеве. Окаянный Молох безрассудства и ненависти, отменно обескровивший Украину, после приезда безжалостно, со все растущим аппетитом пожирал новые и новые жертвы, чудовищный маховик репрессий набирал обороты. И не было никакой силы, которая могла бы его остановить. Разве что еще более страшный Молох...
Не зная устали, Никита мотался по Украине. Его тянуло в шахту, на металлургический завод – к домне, мартену. Там, среди технарей, рабочих он чувствовал себя в своей тарелке. В некоторых производствах, как он сам говорил, "педрил як прохвессор". Но, отправляя его на Украину, Хозяин напутствовал: "Промышленность там более-менее налажена. А вот сельское хозяйство, село надо всемерно поднимать. Украина должна стать всесоюзной житницей. Вот задача!" И Никита старался во всю мочь не ударить лицом в грязь. Сталин ждет от него результатов и он их даст. Не было ни одного сельского района во всей огромной республике, ни одного крупного колхоза (и великое множество средних и даже мелких), в которых бы он не побывал. Правда, он учился у селян, не они у него. Но что есть в Киеве око государево недреманное – о, это мужики и бабы чувствовали на своих спинах примерно.
В редкие выходные дни (раз в три-четыре месяца) Никита один уезжал на маленькую дачку в Святошино. Семья летом жила в добротном особняке в Конче-Заспе и домашние знали – если глава семьи сидит в Святошино, значит, готовится к важному докладу, чаще всего – к докладу в Кремле. Там его ждали покой и отдых (О.П.! Получается, что покой и отдых его ждали в Кремле!). И молоденькая экономка Галя – бойкая, смекалистая, острая на словцо. Пышногрудая, с осиной талией, карими глазами с поволокой, она заставляла его забыть и о архиважных совещаниях и съездах, и об арестах и следствиях, которые он санкционировал, и о семейных неурядицах. Они тоже были.
Еще в Москве ласковая, добрая, предельно ровная в отношениях со всеми детьми, Нина Петровна заметила, что из большого графина, стоявшего в буфете в гостиной, стала исчезать водка.
– Ты не знаешь, кто отливал водку из графина? – спросила она Леонида.
– Что я нанялся что ли вашу водку сторожить! – буркнул он, покраснев. Тогда этим весьма кратким диалогом всё и ограничилось. И вот теперь стали исчезать целые бутылки. Нина Петровна мягко пожаловалась Никите Сергеевичу.
– Ты знаешь, ума не приложу – три дня назад было десять бутылок горилки. Сегодня посмотрела – батюшки-светы – семь! Ты случаем не брал?
Он ничего не ответил. Нашел в дальней комнате сидевшего за учебниками Леонида, ухватил его за ухо, приволок в кабинет:
– Ты что, уже из дома воровать начал?!
У Леонида на глаза навернулись слезы, но он молчал.
– Отвечай, паршивец! – Никита побагровел, отпустил ухо сына, стал снимать с брюк ремень. – Алкоголиком ты у меня не вырастешь. Нееет пришибу!
– Не надо, батя, – зная необузданный нрав отца, особенно в гневе, тихо попросил он. – Пацаны уговорили, у Левки Дубового день рождения был... Я сам не пил, ни капли, – угрюмо соврал он.
Никита стремительно вышел из комнаты, в сердцах так хлопнул дверью, что загудели струны стоявшего в гостиной рояля. Тут же вернулся, сказал, сердито глядя на подошедшую на шум испуганную Нину Петровну:
– Алкоголиком и бандитом не вырастешь. – Сказал отчетливо, резко, зло чеканя каждое слово.
Со шпаной с Подола Лёнька познакомился случайно, на футбольном матче киевского "Динамо" с ЦДКА. В перерыве, когда уже подходила Ленькина очередь в буфете, какой-то парень попросил взять для него пару пива. Сели вместе с парнем – он командирским тоном велел его приятелям потесниться.
– Ты "Путевку в жизнь" видел? Мировецкое кино. Я одиннадцать раз смотрел. Жигана помнишь? Мой брат. Вылитый. Сейчас сидит – фраера пришил. Стукача. Ага. Я Финик. А ты Леонид? Будешь Затвор. Лады? А ты с девками как – того? Целок ломал? Я целых пять.
Леониду новые приятели, дети улицы и неблагополучных семей нравились своей раскованностью, бесшабашностью, лихим блатным налетом. Не то, что пай-мальчики и девочки его круга, все эти чистюли образцово-показатель-ные, добропорядочно-приторные цирлих-манирлих. Втягивала Леонида в свои дела банда – а это была самая настоящая банда со строжайшей дисциплиной и иерархией от шестерок до воров в законе – постепенно. Безобидная "чеканочка", азартная "расшибалочка", на которую уже нужно было тянуть из дома денежки (для начала совсем маленькие, сущая ерунда, копейки), выпивка (на это и требовались папины бутылки) и перепихнин с потрепанными шалавами. Шажок за шажком, шаг за шагом. Торопливость нужна лишь при ловле блох. Шампур, главарь банды, с первого же дня знал, кто отец Леонида. Думал, прикидывал разные ситуации и повороты. Наконец, решил: более надежного щита для банды не найти. И вот по самому центру Киева прокатилась волна дерзких ограблений – правление промкооперации, универмаг, ювелирторг. Дело дошло даже до одной из квартир в Доме правительства. Заместитель Успенского, с которым Никита учился на одном курсе рабфака и которого сам назначил на высокую должность в республиканский НКВД, во время очередного доклада о криминальной обстановке в столице, сообщил, что по их данным у Леонида скверные связи на Подоле. "Мы пока точно не знаем, что это за публика и кто там верховодит, но шпана очень подозрительная. Я знаю, как сейчас сложно с детьми. У меня тоже хлопчик подрастает. Только мы сами можем уберечь сыновей от кривой дорожки. Сами!" Никита в тот же вечер имел долгий разговор с Леонидом. Тот, по обыкновению своему набычившись, твердил одно: "Ребята хорошие, честные, отличники. Если хочешь, они приедут к нам, увидишь сам". "Завтра же!" – согласился Хрущев.
Приехали трое парней (отобрал их и инструктировал – как себя вести, что говорить – сам Шампур) – опрятно одетые, улыбчивые, развитые. "Хорошие ребята,? уже лежа в постели, успокоенно заметил Никита, оторвавшись от газеты. – Кругом такой психоз, что начальники наших органов даже в детях видят врагов и бандитов". "А ты уверен, что Леонид нас не дурачит?" "Это как?" "А очень просто. Не тех привел, кого опасаться следует". "Эээ, махнул он газетой. – И ты туда же!" Однако, исчезновение трех бутылок заставило Никиту насторожиться всерьез. Но командировки по республике, поездки в Москву следовали непрерывной чередой и видел он Лёньку редко, слишком редко. Гром грянул нежданно-негаданно. Едва он закончил выступление на пленуме Днепропетровского обкома партии, как его вызвал из президиума за кулисы сцены театра Драмы начальник областного НКВД.
– Только что звонил товарищ Успенский, Никита Сергеевич.
– Что стряслось?
– Минувшей ночью арестован ваш сын Леонид.
– Как арестован, за что?
– Участие в грабеже с убийством.
Не дожидаясь завершения работы пленума, Хрущев выехал в Киев. Воистину: маленькие детки – маленькие бедки, большие детки – большие бедки. Банда Шампура вечером, перед самым закрытием, совершила вооруженное нападение на центральную сберкассу Киева. По сигналу тревоги прибыл усиленный наряд милиции. Леонид стрелял и ранил командира наряда. Не заезжая ни в ЦК, ни домой, Хрущев направился в наркомат внутренних дел. Успенский встретил его со злорадным огоньком в глазах.
– Где Леонид, – спросил Никита.
– Семь бандитов, в том числе и ваш сын, находятся в КПЗ.
– Вы, конечно, донесли в Москву?
– О происшествиях подобного рода я обязан сообщать в союзный НКВД незамедлительно.
– Что же теперь будет? Вiн же ще дитина нерозумняя.
– Цея нерозумняя дитина майже вбила зувсiм розумнюю людину. Вы спрашиваете, что теперь будет? Боюсь, Никита Сергеевич, теперь будет суд. Я рад бы помочь, но вы же понимаете – я ничего не могу.
Хрущев тяжелым взглядом целую минуту изучал лицо наркома.
"Какая же ты сволочь! – думал он. – Чужое горе тебе доставляет удовольствие. Крыса, злобная крыса. И как это я раньше не увидел, что он похож на крысу".
– Я вас ни о чем и не прошу, – наконец, бросил он, заставив себя при этом унижительно усмехнуться. Вскоре уже в своем цековском кабинете он сидел и смотрел на аппарат ВЧ. "Да, только Он, один Он может спасти моего непутёвого Лёньку. Давай, Никита, звони, умоляй, падай в ноги. Он добрый, Он всё понимает, у него самого два сына. Судьба Лёньки в Его руках. Отец, Хозяин, Царь, спаси моего Лёньку! Всю жизнь верным рабом буду. Всююю жииизнь..."
Но дозвониться до вождя он никак не мог – Поскребышев сообщал: "Товарищ Сталин принимает военное руководство... Товарищ Сталин на приеме в честь немецкой делегации... Товарищ Сталин выступает перед стахановцами..." И Никита решил в тот же вечер ехать в Москву и во время аудиенции выпрашивать спасительную милость. На сорок минут начальник Киевской железной дороги задержал отправление скорого поезда, чтобы на него успел первый секретарь КП(б)У. Во время встречи Никита понял, что Сталин владеет информацией о "киевских художествах" Лёньки. Через день, когда Хрущев уже вернулся в Киев, Сталин сообщил, что политбюро Лёньку простило и посоветовал ему срочно определиться на военную службу. Встретившись на следующий день на заседании УЦИК с Григорием Ивановичем Петровским, Хрущев поделился с ним своей радостью – сын добровольно идет служить в РККА. Григорий Иванович внимательно посмотрел своими умными добрыми глазами на счастливого Никиту, пожал ему руку, поздравил. Он, разумеется, был в курсе дела и подумал при этом: "Конечно, лучше в армию, чем в тюрьму. А вот мой сын, тезка хрущевскому, Леонид, наоборот из армии угодил в тюрьму". Сын Григория Ивановича командовал Московской пролетарской дивизией и, как и тысячи других военных, был брошен в застенки НКВД. Зять Петровского, муж его дочери, заместитель председателя Совнаркома и председатель Госплана Украины Юрий Коцюбинский был тоже арестован и расстрелян. Всё это произошло накануне шестидесятилетия человека, именем которого в 1926 году был назван бывший Екатеринослав. – Днепро-Петровск! Никита, теряясь в загадках, как отметить эту дату самого именитого партийца Украины, спросил Сталина, как это сделать. "60 лет? Хорошо, – посоветовал вождь. – Устройте в его честь обед у себя. Пригласите его с женой и членов его семьи, а больше никого". Никита в точности выполнил монаршую рекомендацию. Тогда он еще не знал, что большая политика – это всегда и большая ложь и грязь. Не знал, но уже начинал догадываться. Хотя бы по таким делам, как тот обед в честь Петровского. Печальное это было зрелище: легендарный коммунист, один из главных зодчих советской Украины вместо достойной радости погружен в тяжкие думы. О сыне. О зяте. О том, что творится в стране.
