Текст книги "Подари себе рай (Действо 2)"
Автор книги: Олесь Бенюх
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)
– Таак! А что говорит наркоминдельский "Филин"?
– "Филин" сообщил, что он до ГРУ работал в НКВД.
– Чекист!
– Выходит, дважды чекист.
– Ничего себе птичка заморская к нам свой клювик навострила. Глядишь, наш Эдгар для нее сеточку-то и раскинет.
– Одна неясность, – Грег отхлебнул бурбона, задумчиво посмотрел в дно опустевшего стакана. – "Филин" утверждает, что он уволился из ГРУ. Не ушел под крышу "Известий", а уволился.
– Куда уволился?
– В департамент по связям с Кавказом Есть такое ведомство. Оно вроде бы и при Совнаркоме, и при ЦК партии. Мой человек знаком с начальником этого департамента. Ходжаев. Истинный нацмен. Чеченец.
Поверенный недоуменно повел плечами, словно спрашивая: "Это еще кто такие?"
– Довольно дикий народец на Кавказе, – скривился в усмешке резидент. – Правда, их земли богаты нефтью. Очень богаты. Грозный, – он указал на карте, висевшей на стене, на соответствующий кружок.
– Нефть – это хорошо, – заинтересованно заметил Уинни. – Это очень хорошо. – И словно спохватившись, недоуменно вопросил: – Но при чем тут этот кавказский департамент, "Известия" и их корпункт в Нью-Йорке? Если Сергей специалист по Кавказу или нефти...
– Он специалист совсем по другим делам, – зло перебил поверенного резидент.
– Тогда...
– Ты как всегда прав, Уинни. Мне, эту головоломку предстоит решить мне. И я решу ее, если даже обрушатся небеса!
Уинни удовлетворенно кивнул. Он служил в Риме и Токио, Рио и Панаме, Лондоне и Лиссабоне в своеобразном тандеме с Грегом около двух десятков лет и был свидетелем – иногда удивленным, иногда потрясенным, всегда восхищенным – ювелирной работы талантливого разведчика. Сильный умом, связями, контактами, деньгами, опытный как самые умелые и удачливые шефы МИ-5 и Сюртэ женераль и в силу этого такой самовлюбленный и самоуверенный Грег! Эту головоломку оказалось не под силу решить самому Берии, даже когда он находился в зените своего могущества и когда он своей дьявольской интуицией ощущал, чувствовал, сознавал, что у Сталина есть какая-то своя секретная служба, предельно компактная и намертво законспирированная, в которую не мог проникнуть ни один из его агентов-асов, в которой не было не единого перебежчика и существование которой не прослеживалось ни в одном Наркомате, министерстве, ведомстве, включая ЦК и Минфин (у Генсека был личный неограниченный, неподотчетный фонд в рублях и валюте). Грег ничего этого не знал. Он, как всегда, честно и самоотверженно отрабатывал свои доллары и потому задолго до приезда Сергея в Нью-Йорк на него в ФБР и военной разведке уже имелось весьма содержательное досье.
О том, что в США заинтересовались Сергеем и готовились чуть ли не к его разработке, узнал и Ходжаев. Еще со второй половины двадцатых годов на него работал ответственный сотрудник Госдепартамента. Человек смелый, но предельно осторожный, он выходил на связь только с курьерами Аслана, которых тот мог направлять лишь раз в месяц. В таком месячном шифрованном письме и было получено сообщение о Сергее. Аслан предельно дорожил этим действенным и пока единственный источником самой конфиденциальной информации.
– Сожалею, но еще раз вынужден повторить, – слукавил он в последний из предотъездных разговоров с Сергеем, – надежных контактов у нас в Штатах нет. Твоя главная задача создать собственную сеть агентов. Связь по нашим шифрам будешь держать через посольскую референтуру. Во имя Родины, во имя нашего дела у тебя нет только одного права – на провал. Удачи тебе, Сережа.
Аслан подошел, обнял Сергея:
– Коба просил передать – "Орлы летают высоко".
Оставался последний визит к Маше. Беседа с Ходжаевым затянулась и Аслан предложил Сергею свой "бьюик".
– Он мне нужен будет завтра, – напомнил Сергей, – добраться до вокзала. Ведь я вычитал у одного американского юмориста мудрую заповедь: "Не злоупотребляй добротой начальства. Даже самый щедрый колодец может истощиться".
Они засмеялись, обнялись еще раз. Трамваи ходили допоздна и на "Трешке" и "Аннушке" за тридцать пять минут Сергей добрался от Самотеки до Ордынки. Трижды нажал дверной звонок и на строгое Сонино "Хто тамочки?" ответил: "Открывай, невеста! Сваты приехали". "Тю вас, Сергей Батькович, смущенно улыбаясь, Соня принимала плащ и кепку и спешила за распоряжениями к хозяйке, которая работала за маленьким письменным столиком в гостиной. Тотчас появилась Маша – в очках, с книгой в одной руке и простой ручкой с пером "рондо" в другой. Легкое ситцевое домашнее платье выгодно подчеркивало девичью прелесть ее фигуры – тонкую талию, зрелые, но умеренные бедра, небольшую, глядящую вверх грудь.
– Ты еще красивее и моложе, чем когда мы встретились впервые на Юге! – Сергей искренне любовался ею.
– Э, – небрежно махнула она рукой, однако мимоходом бросила взгляд в зеркало, машинально тронула волосы рукой, в которой была ручка, комплимент ей явно пришелся по душе. – Стареем, дряхлеем, дурнеем. А я думала, ты уже не приедешь. – С этими словами она подставила ему лицо для поцелуя, поднявшись на цыпочки, чмокнула его в щеку.
– Как я мог не заехать?! – возмутился он. – Ты же знаешь, что завтра я отбываю в те самые Палестины, где в поте лица уже второй год трудится, грызет гранит педагогических наук твой благоверный Иванушка.
– Именно потому, что завтра отбываешь. У тебя, я думаю, столько всяких дел.
– Ты не иначе как вознамерилась меня обидеть.
– Ну ладно, ладно, Серега, не сердись. Я не права. Видно, с возрастом характер портится. Становлюсь ворчливой брюзгой. Пошли на кухню. Там Соня уже чай свежий заварила.
– Мам, а мне можно? – раздался голос Алеши из спальни. Маша готова была взорваться возмущением, но Сергей умоляюще заглянул ей в глаза: "Парень отцу привет должен передать, а? Хоть в этом не будь ворчливой брюзгой". Маша засмеялась: "Плеть, плеть мужской солидарности всегда перешибет обух женского благоразумия".
– Ну, герой, чем отца обрадовать?
– То, что я папе обещал, я выполнил, – Алеша говорил это серьезно, с чувством исполненного или исполняемого долга. Он вынул из-под стола дневник, который предусмотрительно уже держал на коленях. Сергей взял дневник, стал медленно его листать.
– Четверка по алгебре, – бесстрастно отметил он.
– Единственная за всю четверть, – в тон ему парировал Алеша.
– Тетечка Мриия! – раздался из кухни истошный вопль Сони. – Шо з ими тепер робыти? Вони, чертяки, кусаються!
– Ты бы в их положении тоже кусалась! Это я тебя, Сережа, перед дорожкой решила угостить твоим любимым моллюском.
– Раки?! – вожделенно произнес Сергей, зажмурив глаза. Тут же удивленно-заинтересованно: – Где брала?
– На рынке, вестимо. Пустила их поплавать в ванную. – И, уже направляясь в кухню, громко поучала Соню: – Теперь, голубушка, берешь их пальчиками за панцирь – и в подсоленный кипяток. Ты лаврового листа не забыла бросить?
Алеша дождался, когда мать приступит, как она объявила, "к транспортировке раков из резервуара с водой живой в резервуар с водой гибельной", Алеша тихо, умоляюще проговорил:
– Дядя Сереженька, миленький, возьми меня с собой к папе.
– Алеша, ты уже почти взрослый мужчина, – так же тихо ответил Сергей, обескураженный неожиданностью просьбы и серьезностью тона, которым она была высказана. – Это же не к бабе Уле и деду Никифору скатать в деревню под Клином. Полмира надо отмахать!
– Знаю! – с надрывом возразил мальчик.
– Загранпаспорт, визы, прививки...
– Все знаю! – уже надломленным шепотом произнес Алеша и слезы брызнули из его глаз. – К папе хочууу...
Когда раскрасневшаяся Маша с дымившейся горкой оранжево-красных красавцев на овальном фарфоровом блюде со словами: "Соня, полдюжины пива для гостя на стол!" вошла в комнату, она увидела, что Алеша сидит на коленях у Сергея, уткнувшись ему лицом в грудь и тот гладит его стриженый затылок. Маша все поняла, но Сергей, упреждая ее очевидную саркастическую тираду – он слишком хорошо знал характер жены друга, упреждающе поднял вверх раскрытую ладонь.
– Пока ты готовила с Соней это княжеское блюдо, мы с Алексеем порешили, – он подмигнул поднявшему голову мальчику, – что завтра в Наркоминделе – мне с утра надо будет туда заскочить по одному срочному дельцу – я постараюсь договориться о том, чтобы его оформили для поездки к отцу на второе полугодие. Школа там действует, поедет он в начале зимних каникул, так что занятия не пропустит. Поедет с кем-нибудь из новых сотрудников. Дело за твоим согласием, Машенька.
И они оба прицелились в нее выжидательными взглядами. "Стервец! восхитилась она внутренне. – Отчаянно-великолепный стервец! За Ивана готов и в огонь, и в воду. Была бы у меня хоть одна такая подруга. Хоть одна..."
– Утро вечера мудренее, – с небрежной веселостью произнесла она, ставя блюдо на стол и помогая Соне расставить посуду, приборы и стаканы.
– Мам! – удрученно прошептал Алеша, и Маша поняла, что сын через секунду-другую разрыдается.
– Делайте, что хотите! – наконец, сдалась она. – А я хочу раков и пива.
– Урра! – закричал Алеша и бросился целовать мать.
– Ладно, ладно, подлиза! – смеясь, притворно увертывалась она. – Еще получи мне хоть одну четверочку – и плакала твоя Америка.
– Только пятерки, одни пятерки, мамочка!
– Ой, не храбрись, идучи на рать! А теперь так – два рака, стакан ситро – и шагом марш баиньки.
Алеша согласно кивал головой. Он был согласен на все.
– Соня, а почему только три прибора? – Маша раздраженно смотрела на девушку.
– Тетечка Мария, – испуганно-извиняющимся голосом тянула та, – у вас же гость...
– Ты член семьи, – назидательно произнесла Маша и сама поставила на стол еще один прибор, тарелку, фужер. – В случае, когда по каким-то соображениями это будет нужно, я сама тебе скажу. Хотя я с трудом могу себе представить, когда ты можешь оказаться в нашей семье лишней за столом. Посмотрела долгим взглядом на Сергея, заметила: – Пивом вроде бы не чокаются, а мы чокнемся. За тебя, Сереженька, за твою планиду! Будь счастлив!
Она как-то очень быстро выпила свой фужер. Зажмурилась. И вдруг тихо произнесла:
– Господи, как я люблю своего Ивана.
И, отвернувшись и прикрыв лицо тыльной стороной ладони, выбежала из комнаты...
На Нью-Йоркском пирсе, где ошвартовался "Бремен", Сергея встречали Иван и основатель бюро "Известий" в Новом Вавилоне Нодар. Высокий, загорелый, с нервными узкими губами, орлиным носом и карими навыкате глазами, он то и дело перекидывал золотой брелок в форме человеческого черепа с ключами на длинной цепочке из руки в руку, слегка покашливая, сумрачно поторапливал сменщика: – Вы еще успеете наговориться с Иваном. Пароход опоздал на три часа. Теперь четыре с четвертью. Можем, если не будем шевелиться, попасть в самый трафик.
– Ну и что же? – улыбнулся Сергей. – Часом раньше, часом позже. У нас вроде не горит.
– В том то и дело, что горит. Сегодня в семь отвальная. Приглашено пятьдесят человек, народ все известный.
– Сегодня?!
– "Бремен" завтра отправляется в обратный рейс и по распоряжению главного я на нем возвращаюсь.
– Вот это да! – Сергей с недоумением посмотрел на Нодара, перевел взгляд на Ивана. – Я думал, мы хоть пару недель вместе поработаем, для меня это было бы очень и очень полезно.
– Я тоже так думал, – жестко произнес Нодар. – Но наше начальство посчитало, что не все то финансово целесообразно, что совершенно очевидно и рационально.
Э, где наша не пропадала! – Сергей подхватил чемодан и все трое заспешили вниз по трапу. Пока ехали по городу, Нодар расспрашивал о редакционных делах, знакомых. Иван молчал, уткнувшись в письма. На одном из перекрестков Нодар ловко увернулся от внезапно выскочившего из-за поворота на красный свет тяжелого фургона.
– Трудно здесь водить машину? – спросил Сергей.
– Все трудно, если не уметь.
Сергей промолчал. "В мой огород камушек. Недоволен, что ему вторично не продлили командировку. Недоволен, что на смену ему прислали не Пильняка или Кольцова, а никому не известного пентюха. Злится. Злись, друже! На сердитых воду возят".
Под корпункт снималась на сорок третьем этаже нового небоскреба просторная квартира с двумя спальнями, гостиной и столовой. Манхэттан. Сентрал парк уэст. Район семидесятых улиц. Когда они приехали, жена Нодара красавица Сильвия томно отдавала команды двум официантам, приглашенным из соседнего ресторана: "Бар у нас будет вон в том углу. Для стейков мангал установите на балконе. Устрицы разнесите на четыре столика". Безукоризненно одетые, с молодцеватой выправкой, вышколенные юноши элегантно шаркали ножкой, молниеносно исполняли все приказы: "Yes, mam. Just a minute, mam. Excellent, mam!"
Гости стали приходить, когда еще не было семи часов. Первым прибыл низкорослый щуплый японец. Курносый, с узкими подслеповатыми глазками, он неслышно проскользнул вдоль стены в гостиную и внезапно оказался между Сергеем и Иваном, которые стояли у окна, наблюдая за тем, как город постепенно окрашивался в электрический цвет.
– "Киодо цусин", – осклабившись, он протянул крошечную ладошку, как бы предлагая ее пожать тому, кто первый это сделает.
– "Известия", – по-хозяйски представился Сергей.
– Оцена каласо! – залепетал японец по-русски, – моя так слазу понимайт, оцен слазу.
Он быстро обежал все помещения, заглянул даже в стенной шкаф: "Исфините, моя думала эта двер ф комнат". Опять подошел к Сергею, сообщил: "Фладивосток – каласо . Кабаравск – оцена каласо". И, выпив рюмку водки, к чему чуть ли не насильно принудил его Нодар, исчез.
– Смешной японец, – заметил Иван. – У меня почему-то было такое ощущение, что он гораздо лучше говорит по-русски, чем он это демонстрировал.
– Разумное наблюдение, – сказал Нодар. – Полковник Хосимоту такой же журналист, как я – король Уганды. Кстати, он гражданин США. Чем ближе я его узнавал, тем больше я утверждался во мнении – вот он, штабс-капитан Рыбников американского разлива. Помните, конечно, блестящий рассказ Куприна?
Теперь гость повалил дружно. Журналисты, бизнесмены, политики, актеры, писатели, художники, дипломаты. "Широкий круг знакомств, отменно широкий, – одобрительно думал Сергей, поминутно меняя собеседников и собеседниц. – Теперь понятно, откуда у него всегда такая богатая фактура в статьях – и политических, и экономических, и по широчайшему спектру культурных тем. Уж он-то не спутает Уоллеса с Уеллесом, Нью-Йорк с Нью-арком, а город Вашингтон со штатом того же названия. И Иван тоже – он всех знает, со многими на короткой ноге, он в этой атмосфере, как рыба в воде. Зд?рово. Глядишь – и мне поможет. Лег?нько". Когда ему представили парня лет тридцати, могучего телосложения – светлые волосы бобриком, глаза постоянно смеющиеся и вместе с тем колючие, четкий прямоугольник лба впечатляет своими размерами – Сергей, извинившись, попросил повторить фамилию. "Точно, он, кандидат в Конгресс от демократов".
– А у меня для вас письмо, – сообщил Сергей.
– Для меня? У вас?! – парень засмеялся откровенно недоверчиво. Сергей достал из шкафа в спальне чемодан, вынул пачку писем, нашел то, что хотел.
– Вот, – протянул он продолговатый конверт, вернувшись в гостиную. Парень раскрыл послание, быстро прочитал небольшой текст, посмотрел на Сергея совсем другими глазами:
– Вы друг Элис. Значит, вы мой друг. Мой дом открыт для вас всегда. Я хочу за это выпить. Не каждый день обретаешь настоящих друзей. То, что с Элис и от Элис – настоящее.
Они чокнулись, выпили, обнялись.
"Элис, милая, любимая! – думал Сергей. – Как я хочу, чтобы ты быстрее приехала сюда. Ради службы? И ради службы, конечно. Это важно. Но важнее другое. Я люблю тебя. И этим все сказано".
ВИВАТ, ШКОЛА!
Нет, недаром даже явные недоброжелатели и просто завистники в Наркомпросе, Мосгороно, районо и околопросвещенческих структурах вынуждены были скрепя сердце считать Ивана организатором высшего класса. За две недели снятое под школу помещение, приемлемое по выделенным центром ассигнованиям (суммы были взяты почти с потолка), и совершенно неподходящее для устройства в нем классов, преобразилось неузнаваемо. "Блитцремонт", как назвал его американский контрактор, удивил даже видавших виды опытных янки. Были убраны многочисленные легкие перегородки, и полутемные клетушки, в которых ранее размещались мелкие и средние фирмы с сомнительной репутацией, превратились в просторные классы – светлые, нарядные, симпатичные. На стенах были развешаны репродукции картин Репина, Сурикова, Федотова, Васильева, Шишкина. К удивлению Ивана, окна оказались без подоконников и он распорядился разместить горшки с цветами на полах вдоль них. Школьных парт, привычных для советских школ, тоже не оказалось и вместо них были поставлены столы и стулья. Приехавшие из Вашингтона за день до открытия первой советской школы в Западном полушарии посол Трояновский и секретарь парткома посольства Лёвшин медленно прошли по всем классам, заглянули в элегантную учительскую, придирчиво разглядывая полы и потолки, классные доски, оснащение химического и физического кабинетов, снаряды в спортзале. Трояновский пару раз подтянулся на турнике, а Лёвшин с разбега перепрыгнул через коня, звонко шлепнув по его боку ладонью. В пионерской комнате, где на трех шахматных столиках были расставлены фигуры, размещался небольшой бильярд и у дальней стенки на особой подставке поблескивал металлом и стеклами новенький кинопроекционный аппарат, Трояновский сказал:
– Учебные классы, столовая, общежитие для тех ребят, которые будут приезжать из Вашингтона и находиться у вас пять дней в неделю – все превосходно, иного слова не подберешь. Одно "но" – весьма серьезное. Пейзажи, натюрморты, исторические сюжеты – все это хорошо. Но даже в этой комнате, – он повернулся, обвел руками стены, – не нашлось места портрету вождя, членов политбюро.
– Я заказал все это из Москвы вместе со всеми другими репродукциями, но до сих пор портрет Сталина работы Гавриила Горелова не пришел, – развел руками ожидавший этого вопроса Иван.
– Не будем усматривать везде и во всем вредительские происки, – после небольшой паузы сказал посол, успокаивающе посмотрев при этом на секретаря парткома. Спросил: – Мы могли бы выручить школу? Завтра здесь не только наши, американская педагогическая общественность и пресса тоже будет. Ведь так?
– Так, – подтвердил Иван. – И приглашения разосланы, и подтверждения получены.
– Так что – выручим школу? – повторил вопрос Трояновский.
–Сегодня же доставим все портреты, – ответил Лёвшин, с явным осуждением глядя на директора школы. Иван под этим взглядом поежился, хотя вряд ли он мог предположить, что с очередной диппочтой в Москву отправится информационное письмо парткома, в котором его "политической близорукости, граничащей с саботажем", будет уделено особое внимание. Более того, копия этого письма будет скрупулезно подшита в его личное дело. Инструкция ЦК Наркоминделу. Рутина. Порядок.
До предела насыщенная и многоцветная палитра нью-йоркской жизни отметила торжественное открытие советской школы разными красками. Слова приветствий Госдепартамента и мэра Нью-Йорка были сдержанно-радужны-ми. Репортаж в "Нью-Йорк Таймс" был озаглавлен "Коммунистическое индоктринерство пришло в наш город". С утра квартал, где находилась школа, был оцеплен нарядами полиции. И не напрасно – уже к полудню перед зданием стали собираться демонстранты. Ближе к приему, который был назначен на семь часов вечера, их уже было около ста пятидесяти человек. Они несли плакаты, на которых проезжие и прохожие могли прочитать: "Жидо-большевистские бандиты! Прочь из нашей страны истинной демократии со своими марксистскими догмами и диктаторским террором!" "Долой кровавых палачей из Кремля!" "Хозяева Коминтерна – вы сами захлебнетесь в крови и дерьме мировой революции!" Из рупоров доносились выкрики: "Сталин – душитель свободы!" "Америка – оплот разума и счастья всех людей!"
Подкатил роскошный "паккард" с красным флажком на капоте. Из него вышел энергичный, подтянутый Трояновский. Толпа манифестантов взорвалась негодованиями, проклятиями. Посол медленно повернулся, расцвел обаятельной голливудской улыбкой, помахал приветливо обеими руками. Сын военного, сам в молодости военный, прошедший через революционное подполье, тюрьмы и ссылки, суровую школу эмиграции, он умел артистично владеть собой в любой критической ситуации. Поздоровался радушно с учителями, Иваном. Продолжая улыбаться, сказал ему ободряюще:
– Подобный аккомпанемент к вашему празднику, надеюсь, вас вдохновляет.
– Признаться, я ничего подобного не ожидал, – произнес Иван растерянно. – Школа советская и для советских детей. У американцев вроде бы не должно быть поводов для беспокойства.
Трояновский посмотрел на беснующихся людей, заметил, проходя в здание: – Вы будете учить детей тому, что теория Дарвина верна. И делать это в стране, где совсем недавно прошел в штате Теннеси "обезьяний процесс". Вы будете учить детей тому, что если один эксплуатирует труд сотен и тысяч и безмерно на этом богатеет, это безнравственно и противозаконно. И делать это в стране, где именно такой социальный порядок и есть высшая нравственность и высший закон. Вы будете учить детей тому, что все люди от рождения равны, независимо ни от чего. И делать это в стране, где в большинстве южных штатов процветает сегрегация и многие белые считают Юг по-прежнему, как и в 1861-64 годах, в состоянии войны с Севером. И совершенно неважно, что вы будете это делать в советской школе, обучать советских детей. Вы будете это делать в Соединенных Штатах Америки, под самым носом у власть имущих, на глазах у прессы, общественности, внушительной группы тех, кто симпатизирует – и явно, и тайно – нашему социальному эксперименту. Еще раз поздравляю с началом воистину миссионерской, подвижнической деятельности.
Полицейские работали четко, слаженно, без суеты: выстраивали в очередь подъезжавшие машины; определяли места для парковки; беззлобно, иногда даже с откровенно солдатским юморком, переругивались с демонстрантами; вежливо, но неумолимо отправляли прочь тех, кто пытался проникнуть на прием без приглашения. С особой ретивостью и почтением предводимые начальником полиции Манхэттена встречали главных гостей помощника мэра Нью-Йорка, ведавшего вопросами просвещения, и заместителя одного из заместителей Госсекретаря, курировавшего сферы культуры и образования.
– Здесь не поманкируешь, – бросил Иван Жене, преподавателю русского языка и литературы, недавнему выпускнику ИФЛИ, наблюдая за церемонией этих двух встреч. – Сразу вылетишь вон со службы. И без выходного пособия.
– Да, – согласился Женя. И, слегка переиначивая строку Маяковского, добавил: – К таким господам улыбка у рта!
В пионерской комнате гости непременно останавливались у портретов членов ПБ, подолгу их рассматривали. Безошибочно узнавали Сталина, многие особенно те, кто читал недавние высказывания о нем Лиона Фейхтвангера издавали радостные, одобрительные возгласы. Об остальных расспрашивали детально, дотошно, въедливо. Чиновник Госдепа долго, молча созерцал оснащение комнаты. Подошел к правому дальнему углу, в котором на особой пирамиде стояло расчехленное знамя.
– Это знамя какой-нибудь кавалерийской бригады или танкового полка? он прищурился, хотя придерживал левой рукой очень сильные очки, нагнулся, разглядывая вышитые золотом буквы. Обернулся, ожидая ответа, к Валентине, завучу школы, неторопливой, золотоволосой красавице.
– Нет, это знамя школы, – медленно, спокойно ответила она, только васильковые глаза ее заметно потемнели.
– Хм... знамя у школы, – протянул американец с едва ощутимой ехидцей.
– У вас, насколько я помню, свой дом, – вмешался Трояновский.
– Как у каждого среднего американца. Вы же были у меня в гостях, Александр.
– Разумеется, был, Рудольф. Допустим, дом, как у каждого среднего американца. И перед вашим домом мачта и каждый день на ней поднимается то, что вы называете "Звезды и полосы".
– Каждый день.
– И перед каждым домом этой страны совершается тот же достойный уважения ритуал?
– Пожалуй.
– Значит, знамя, принадлежащее одной семье, вас не смущает, а знамя, принадлежащее школе, представляющей сотню семей, вас смущает?
– Ха-ха-ха! – загрохотал внезапно Рудольф, поняв, что Трояновский выиграл этот маленький психологический поединок, и смех – самый достойный выход из создавшейся ситуации. – Ха-ха-ха! Уже не смущает.
Он медленно отошел от знамени, постоял у одного из шахматных столиков, за которым шло нешуточное сражение между гостями – совсем молодым и совсем немолодым, застыл перед щитом, обтянутым красной материей, на которой вытянулись в три ряда портреты членов ПБ.
– Мм... Эээ... Подобная "анфилада"...
И, хотя у него, как и большинства людей, язык несколько опережал мысль, он заставил себя с великим трудом смолчать, хотя и подумал: "У нас так выставляют фото преступников, которых разыскивает закон". Трояновский понял, что хотел сказать госдеповец и потому поспешил уйти от крайне опасной – и для него самого и для едва зарождавшихся советско-американских отношений – аналогии.
– Анфилада власти! – уточнил он.
– Да-да! – воскликнул благодарный за тонкую подсказку Рудольф. Иван махнул рукой официанту, и американец от души чокнулся с Иваном, Трояновским, Женей, Валентиной: "За вашу великолепную школу, господа!"
И стал с наслаждением пить холодное шампанское. Взял еще бокал:
– Французское! Manifique!
– Нееет! – покачал головой Женя. – Советское!
– Со-вет-ское?! Не может быть!
– Может, еще как может! – успокоил его посол.
– Велика... как эта русски... велика... лепна... – И по-английски: Да здравствует "Советское шампанское"!
Помощником мэра была средних лет женщина. Строгий темный костюм, редкие пегие волосы – модная прическа а ля Марлен Дитрих, добрые, светящиеся детским любопытством глаза. Вместе с ней приехал замдекана Учительского колледжа Колумбийского университета. Румяный, широкоплечий, копна черных блестящих волос, ниспадающих до плеч.
– Рут Клайнбух, – представилась она, вложив влажную ладонь-совочек в руку Ивана.
– Рэдьярд Клифф, – широко улыбнулся замдекана. – Можно просто Рэдьярд.
Для Ивана это были из всех пришедших на прием, пожалуй, самые желанные гости. Сразу же завязался разговор об уровнях образования: дошкольном; школьном – начальном, неполном среднем, среднем; высшем университет, аспирантура, докторантура. Иван сразу почувствовал и разницу в структурах, о чем он в общих чертах знал и раньше, когда готовился к поездке, и разнобой в терминологии, и, конечно же, определенные принципиальные расхождения. Трудность в первоначальном восприятии информации усугублялась не только слабым знанием материала. Школа частная и муниципальная, колледж и университет частные и принадлежащие штату – и отсюда все разное: учебники, учителя и профессора, программы и экзаменационные требования. И уровни знаний разные, и общего развития, и профессиональных навыков. И, конечно же, различны условия и возможности устройства на работу по завершению учебы. А такой необъятной темы "воспитание" – они не имели времени коснуться даже поверхностно. А обучение умственно отсталых детей! А обучение детей-инвалидов, глухонемых, слепых! А тема тем – подготовка учителей, как основа успеха или неуспеха всего национального образования! Да мало ли еще тем – мелких, средних, больших и громадных, которые составляют важнейшую сторону социальной жизни любого общества, если оно хочет и имеет потенциал прогрессировать – Образование и Воспитание Будущего Гражданина.
– А ведь мы знаем кое-что о ваших педагогических воззрениях, Рэдьярд посмотрел на Рут, заговорщицки подморгнул Ивану. – Знаем и в известной мере разделяем.
Иван недоверчиво, с некоторой долей иронии посмотрел на Клиффа – мол, давай, заливай, ври дальше.
– Вы убежденный последователь Иоганна Песталоцци. Особенно по душе вам его теория "Развивающего обучения", органичной связи обучения с воспитанием, а также с общим развитием ребенка. Так?
– Верно, – Иван был удивлен беспредельно. О теориях и практике великого швейцарца в сегодняшних беседах он не обмолвился ни единым словом, времени не было. И уж тем более о своем к ним отношении.
– Скажите, откуда вам это известно?
– Ага, заинтригованы, господин директор! – торжествующе воскликнула Клайнбух. – Мы не то еще про вас знаем. Вы до переезда в Москву в Киеве первый в Советском Союзе соединили на практике учебу с производительным трудом, больше того – написали книгу о своем опыте "По пути политехнизации". Так?
– Так, – Иван был совершенно сбит с панталыка.
– А ведь эта идея тоже первоначально принадлежит Песталоцци. Наконец, ваш любимый труд выдающегося альпийского педагога – "Лебединая песня".
Иван переводил теперь поочередно вопрошающий взгляд с Рут на Рэдьярда и вновь на помощника мэра.
– Ладно, – смилостивилась, наконец, она, достала из сумочки сложенный вчетверо газетный лист, развернула его.
– Вот статья, опубликованная в "Чикаго дейли трибюн". Ее написала Элис, которую я носила на руках еще крохой. Я ведь тоже из Чикаго.
– Элис? – Иван вспомнил, что накануне отъезда он и Элис сошлись с открытым забралом в словесной баталии о путях дальнейшего развития мировой педагогики, ее все более тесной и плодотворной связи с психологией. Значит, на основе этой беседы, горячей, откровенной, по многим его высказываниям спорной, даже, пожалуй, рискованной, она написала статью. Ну, Элис! Иван прочитал заголовок, крупным шрифтом пересекавшим всю полосу: "Talented follower of Pestalozzi and Ushinski goes to U.S." И портрет, на котором он, Иван, сидит за столом, заваленном книгами, погруженный в глубокие думы. Не иначе как в думы о судьбах человечества, не меньше. Фото, конечно, ей подсунул Сергей. У Ивана запершило в горле. Он отвернулся. Справившись с волнением, все еще хриплым голосом предложил: "За самую гуманную науку на свете – науку, которая учит: как из человечка сделать Человека!"
Три адепта науки о созидателях будущего с просветленными лицами выпили по бокалу апельсинового сока.
– Мир тесен, доложу я вам по секрету, – сказал Иван, глядя на репродукцию картины, на которой был изображен умытый весенним дождем Охотный ряд. – Где-то в этом районе Москвы, – он кивнул на картину, – я познакомился с Элис. Вы ее знали намного раньше. Теперь судьба свела меня с вами, с Рэдьярдом. Я не фаталист, но уверен – ничего случайного с человеком не происходит. Во всем есть свой скрытый смысл. Будучи оптимистом, уверен разумный, полезный, добрый.
Из доклада агента ФБР по Манхэттену.
Сегодня в арендованном школой советского посольства доме – угол Лексингтон авеню и Семидесятая стрит – состоялся прием. Поводом послужило открытие вышеуказанной школы. Прием посетило двести тридцать четыре человека. С русской стороны, кроме директора, завуча и преподавателей школы были посол, политический советник, шофер посла (НКВД), председатель Амторга (НКВД), его первый зам (ГРУ), замзав юридическим отделом (резидент ГРУ). С американской стороны были Рут Клайнбух, помощник мэра Нью-Йорка, и Рэдьярд Клифф, замдекана Учительского колледжа Колумбийского университета, принцип?лы и администраторы, преподаватели школ штатов Нью-Йорк, Нью-Джерси, Мэн, Нью-Хэмпшир, Вермонт, Массачусетс и Коннектикут (список с адресами прилагается). Банкиры, контракторы строительных фирм, представители страховых агентств, издательских концернов, поэты, художники, актеры, писатели, корреспонденты газет, журналов, радио были приглашены русскими по наводке трех наших доверенных лиц – "Рамзеса" (контрактор, осуществлявший ремонт здания школы), "Путаны" (председатель совета родителей частной школы "Нежный колокольчик", рекомендована русскому директору нашим человеком в руководстве нью-йоркского комитета Компартии США в качестве эксперта по просвещению) и "Джокера" (дилер писчебумажных товаров и школьного оборудования). Из зарегистрированных у нас "красных" было отмечено лишь трое рядовых членов. Эти "комми" держались вместе, с русскими практически не общались. Особо следует отметить умение русского директора располагать к себе самых разных людей – от полицейских до банкиров. В дальнейшем будет проходить в наших донесениях как "Обаяшка". Для оперативной разработки из числа штатных работников школы предлагаем: 1) директора Ивана (в дальнейшем будет проходить как "Обаяшка"); 2) завуча Валентину (в дальнейшем – "Хризантема"); 3) преподавателя русского языка и литературы Евгения (в дальнейшем – "Гомер"). Прошу дать соответствующие указания нашему резиденту в Москве представить в кратчайшие сроки подробные данные о родственниках и знакомых "Обаяшки", "Хризантемы" и "Гомера". По имеющимся у нас в данный момент сведениям никто из них прямого отношения к спецслужбам не имеет?. По словам "Обаяшки", он собирается взять на преподавательскую работу двух-трех американцев. Предпримем все меры, чтобы внедрить своих людей.
