Текст книги "Малиновая шарлотка"
Автор книги: Олег Селиверстов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Валентин остановился и посмотрел через ограду. Несмотря на пасмурный день, в парке было оживленно. Степенные парочки гуляли под руку между клумб с притихшими цветочками. Хмурый садовник подметал извилистые дорожки, убегающие в зеленую темноту кустов. Голосистые дети мелькали разноцветными куртками среди мокрых стволов деревьев. Суббота, выходной день. Может быть, им с Дианой тоже завести детей? «Завести детей» – какое нелепое словосочетание. «Завести» можно собаку, кошку, в крайнем случае черепаху, которая ест травку, а детей только рожают. И только женщины. Валентин замедлил шаг. Торопиться было некуда. Они договорились с Дианой, что, когда она вернется из офиса, они вместе что-нибудь приготовят дома и поужинают вдвоем. Но это будет еще не скоро.
Он не спеша добрел до кондитерской и, пока продавщица упаковывала миндальные профитроли, долго разглядывал витрину. Решил, что когда выздоровеет и ему «можно будет все», то обязательно сразу же придет сюда и возьмет одну, нет, две порции десерта мильфой [5] , который похож на крепость из прожаренных вафельных пластинок, утонувшую вместе с клубникой в облаке взбитых сливок. А когда он выздоровеет? Почувствовав, что внутри зашевелилось раздражение, Валентин поблагодарил продавщицу, взял профитроли и быстро покинул кондитерскую.
В супермаркете было легче. Овощи и рыба так не возбуждали, а уж выбор вина и подавно доставлял удовольствие. Да, хорошо, что хоть вино можно пить, отметил про себя Валентин, восторженно глядя на буйство пестрых бутылочных этикеток, и почему-то задался вопросом: старость – это когда почти ничего нельзя или ничего не хочется? А может быть, то и другое вместе? И не найдя ответа, купил белый эльзасский рислинг, такой же, как они пили в ресторане Элизабет. Прекрасное вино. В удлиненной бутылке-флейте. И, главное, распробованное. Экспериментировать не хотелось. Ничто не должно испортить прекрасный ужин и особенно его продолжение.
Продолговатая тарелка с высокими краями напоминала римскую галеру перед отплытием. На мягком ковре из салата, устилавшем палубу-дно, были разложены полосатые кусочки сельдерея. По бортам примостились маленькие половинки томатов с пурпурными спинками-плащами. В центре горкой возвышались тонко нарезанные колечки-канаты красного лука. Осталось положить ломтики тунца – и все будет готово к плаванью. Не хватает только паруса. Валентин выбрал самый большой салатный лист, темно-зеленый с белыми упругими прожилками, и закрепил его сверху. Вот он, парус. Но у древних римлян паруса были квадратными. Валентин подровнял края и расхохотался.
Ожидание и удивление – самые приятные мгновения любви.
Еще в супермаркете он позвонил Диане и предложил приготовить на ужин салат из тунца с сельдереем и нему соус-майонез с провансальскими травами.
– Я съем все, что будет приготовлено твоими волшебными ручками. Заскочу на минутку в салон и домой. Я так голодна, – услышал он в ответ ее голос и почувствовал легкое сердцебиение.
Валентин расставил на столе тарелки, разложил приборы и даже попытался элегантно свернуть салфетки, но, потерпев неудачу, просто положил их на край.
Хотел еще натереть до блеска бокалы, но не успел. Хлопнула входная дверь, и послышался голос Дианы:
– Ой, какой чарующий запах, даже здесь чувствуется.
Она появилась в зале в деловой тройке: блузка, пиджак и юбка.
– Ты лучший. Что может быть приятней для женщины, чем ужин, приготовленный для нее любимым мужчиной. Какой бесподобный парусник! Куда мы поплывем?
– Это не парусник, это римская галера.
Диана сбросила пиджак, обняла его и поцеловала:
– Пусть хоть шлюпка с дырявым дном, ты самый-самый-самый… – прошептали ее губы.
Они сели за стол.
– А это воины в красных плащах? – указала она на половинки томатов по краям тарелки и, не дожидаясь ответа, воткнула рядом с каждой пластмассовые шпажки для фуршета. – Вот им острые копья. Теперь они вооружены и непобедимы.
Свежее вино, легкая еда, веселая улыбка Дианы – Валентину вдруг показалось, что в комнату ворвался морской бриз, наполнивший зеленый парус жизнью. Почему это не может длиться вечно?
– Ты представляешь, – вдруг с грустью сказала Диана, когда они почти доели салат, – у меня все плохо.
– Что случилось?
– У нас неожиданно появились конкуренты. Они уже представили заказчику свою промоушн-идею и даже показали программу выступления на подиуме.
Бриз затих. Парус сник. На море наступил штиль.
– Руководство компании в шоке. Майкл получил выговор. Теперь он, естественно, давит на меня, чтобы мы скорее заканчивали сценарий для подиума. А мне сценарий не нравится.
Сухо, вяло, однообразно.
Она отложила нож с вилкой и задумалась.
– Не переживай. Я уверен, ты что-нибудь придумаешь.
Валентин погладил ее руку.
– Конечно, придумаю, – вздохнула Диана и несколько раз заправила волосы за ухо. – Извини, что я тебя нагружаю своими проблемами. Но на меня нельзя давить! Нельзя! Я сама все понимаю и чувствую всю ответственность. Зачем же еще понукать и дергать, как бестолковую клячу.
– Все в порядке.
Валентин поцеловал ее пальчики, заметив на ногтях огненно-рыжий окрас с блестками стрел.
– Осторожно, лак еще не просох. – Пальцы выскользнули из его рук. – Кстати, это ты прислал корзинку с фруктами сегодня в офис?
– Нет, – невозмутимо ответил Валентин.
– Ты, ты, ты! – Диана прищурила глаза. – Больше никто не посмел бы это сделать в субботу утром. Спасибо. Знаешь, как было приятно… А как девчонки иззавидовались!
Она рассмеялась и подняла бокал.
– За мужчин, которые умеют удивлять.
Бокалы звякнули, как склянки на корабле. Морской бриз снова подул. Зеленый парус расправил крылья.
– У меня для тебя еще сюрприз, – Валентин встал и принес коробку с профитролями.
– Все-таки ты меня не любишь и хочешь, чтобы я стала толстой, – шутливо хихикнула Диана, развязывая бант.Из открытой коробки заструился аромат ванили и миндаля.
После ужина они разлеглись на диване в зале и стали смотреть новый фильм Бертолуччи «Осажденные» [6] – про неразделенную, всепоглощающую страсть одинокого композитора-итальянца к чернокожей девушке, у которой мужа посадили в тюрьму. Это Изи привез видеокассету и настоятельно рекомендовал посмотреть.
Диана восхищалась фильмом – музыкой, игрой артистов и особенно сценами с клавишами рояля, а Валентин вдыхал аромат пряностей ее кожи и гладил плечи.
– Смотри, – в который раз обратила она его внимание на происходящее на экране. – Черные руки женщины и белые клавиши рояля, а потом черные клавиши и руки мужчины. Тонкие, бледные. Какой контраст! Какое сочетание красок!
Она сняла юбку с блузкой и укрылась пледом.
– Знаешь, я ведь тоже в детстве училась играть на фортепиано.
– Ты мне раньше об этом не рассказывала.
– Зачем рассказывать сразу обо всем? Потом будет совсем-совсем неинтересно. – Она повернулась и дотронулась до его щеки губами. – Где-то в старых восточных книгах написано, что женщина – это книга, в которой двадцать одна страница…
– А мужчина?
– Всего семь, – засмеялась она. – Не отвлекайся, давай смотреть фильм.
Валентин снова обнял ее и продолжал гладить. Шея. Плечи. Тонкая лямочка бюстгальтера, заканчивающаяся на груди кружевным краем. Выступающие барханы ребер и проваливающаяся мягкость живота с двумя шариками пирсинга, переходящая в твердый выступ на бедре, где начиналась граница, проведенная тугой резинкой.
Пальцы беспрепятственно перешли ее и заскользили вниз по коже. Она была безупречно гладкая.
После эпиляции, догадался Валентин и затаил дыхание. Вот зачем она заезжала в салон. Пальцы вернулись к резинке трусиков и, отогнув, двинулись к центру, не встречая на своем пути ни одного волоска, пока им не преградили дорогу плотно сжатые ноги и пять пальцев – неподкупных стражников.
– Не сегодня. Завтра. Потерпи. – Пальчик с огненно-рыжим ноготком с извинениями коснулся его губ. Он поцеловал его, хотя поцеловать хотелось другое.
Фильм они не досмотрели. Зазвонил мобильный, Диана спрыгнула с дивана и закрылась на кухне, где долго и напряженно с кем-то разговаривала по телефону. Когда он, устав от ожидания, надел халат и пришел к ней, она сидела у окна, задумчиво и безучастно глядя на улицу.
– Опять работа?
– Да.
Она встала и обняла его.
– Надо сегодня пораньше лечь спать.
– Зачем?
– Завтра много дел. Надо съездить к Элизабет за чемоданом, потом заскочить в офис за документами и успеть в парикмахерскую. Я записалась к тому парню, с изящными руками, помнишь, я тебе рассказывала.
Валентин освободился из ее объятий.
– Ты куда-то уезжаешь?
– Извини, я совсем забыла тебя предупредить. У нас в понедельник начинается семинар на турбазе за городом. Все руководство компании обязано быть рано утром на учебе. Заезд – завтра вечером. Не хмурься, пожалуйста, это все из-за этих проблем с выставкой.
– То есть тебя завтра вечером не будет?
– Пока не знаю, может быть, поеду в понедельник утром.
Валентин взял чайник и налил в него воды.
– Ты обиделся?
– Нет. Все в порядке. Просто хочу заварить чай. Будешь?
Чайник неуклюже громко опустился на подставку.
– Валентин?
– Что?
– Почему ты так много думаешь о сексе?
– Не о сексе, а о тебе, а вот ты о чем?.. Или – о ком?
Дверь кухни беззвучно закрылась, оставив вопрос без ответа.
Он много думает о сексе… Да, это так. Но он не мог разделить душу и тело. Только вместе они рождали единое целое, перед которым он преклонялся. Божественное женское начало, так будоражащее кровь. Как может одно существовать без другого?
Однажды он переписывался с незнакомой женщиной по Интернету. Они обсуждали разные темы: живопись, кино, политику. Интересно. Увлекательно. А потом она сообщила, что ей за сорок, и прислала фотографию. Он больше не послал ей ни строчки. Не мог. Физически не мог. Что-то сломалось внутри, образ развалился. Она, наверное, очень обиделась.
Валентин опустил в кипяток пакетик чая и долго разгадывал, как темно-коричневые разводы, извиваясь, поднимаются кверху. Бабушка была права: наша жизнь состоит из черного и белого, сытого и голодного, «можно» и «нельзя». Из неисполнимых желаний и разочарований. Он пристально посмотрел на коробку с трюфелями, достал бутылку кальвадоса и сделал несколько больших глотков прямо из горлышка. Поморщился, бережно вытащил из коробки конфету, развернул и съел. Потом еще раз глотнул кальвадос и съел вторую. Если глаза все равно будут болеть, то какая разница, больше или меньше?
Алкоголь разбудил голод. Валентин достал из холодильника ветчину, но порезать не успел. Диана вошла в кухню, укоризненно бросив взгляд на бутылку и два серебристых фантика от конфет, обняла его сзади и прошептала на ухо:
– Не обижайся. Мне правда нельзя. Хочешь, пойдем, я тебя поглажу и поласкаю.
– Все в порядке, – он улыбнулся. – Ты же сказала «завтра». Мужчина должен быть сильным и уметь ждать.
– Давай я приготовлю бутерброд. – Она вынула из его руки нож. Широкое стальное лезвие «хенкельс» блеснуло в тусклом свете подсветки. – Сядь. Не мешай.
Он отошел. Диана положила ветчину на доску и стала нарезать. Валентин почувствовал прилив нежности, глядя на ее фигуру в длинном атласном халате, который ей недавно подарила мама. В нем она из амазонки превращалась в гейшу. Раздался звонок телефона.
– Какой кретин звонит так поздно? – воскликнул Валентин, узнав звук своего мобильного, но не успел встать, как Диана вскрикнула, отбросила нож и схватилась за пальцы. Порезалась, понял он, что случилось, раньше, чем она успела сказать.
Капли крови стекали по ее пальцам и, падая на разделочную доску, подкрашивали красным нарезанные куски монтильской ветчины. Телефон продолжал звонить.
– Неси скорее бинт и йод, – сквозь стон глухо промолвила Диана, присаживаясь на стул. – Ну почему так? За что? Опять кровь…
Рана оказалась неглубокой. После перевязки он помог Диане лечь в постель и, пока она засыпала, нежно гладил по правой руке, бережно обходя полоску шрама на запястье.
Когда он спросил однажды, откуда шрам, Диана отшутилась, сказав, что просто порезалась в детстве. Но Валентин не поверил. Это был не детский порез. Хосе тоже ничего толком не знал, а отделался фразой типа «классная тетка, чего тебе надо еще» и рассуждением, что не стоит интересоваться чужим прошлым. Это вредно. Может быть, из-за этой неизвестности Валентин начинал сильно тревожиться, когда она долго не отвечала по телефону или задерживалась на работе?
Диана уснула. Валентин вспомнил про злополучный звонок. Высветился незнакомый номер. Валентин машинально нажал «Перезвонить», и когда услышал голос с акцентом, понял, что это смуглый.
– Ты нашел Хосе? – спросил тот и, получив отрицательный ответ, стал объяснять, что это очень нехорошо и что они должны обязательно встретиться в ближайшее время, чтобы кое-что обсудить.
– К сожалению, я не смогу с вами встретиться в ближайшее время. У меня очень много дел, и я неважно себя чувствую. Извините, – вежливо ответил Валентин и отключил телефон.Несколько минут сидел без движения, потом надел куртку и вышел на улицу, где устало моросил мелкий дождик, заставляя прохожих прятаться в капюшоны и зонты.
Через приоткрытую дверь было слышно, что-то кто-то плачет. Тихо всхлипывая и что-то бормоча. Почему она не закрыта? – насторожился Валентин и, толкнув входную дверь, почувствовал, как напряженно забилось сердце и взмокли ладони. В коридоре никого не было. Звуки доносились с кухни. Он поспешил туда.
Диана, подогнув ноги по-турецки, сидела в углу и, плача, ела конфеты. Несколько смятых оберток серебристыми лоскутками лежали на кафельном полу. Расстегнутый халат практически не скрывал грудь.
– Что случилось? – Он потряс ее за плечо, устыдившись промелькнувших в голове мыслей о темных бугорках сосков, похожих на шоколадные трюфели.
– Он в больнице.
– Кто он? – поперхнулся вопросом Валентин, почувствовав, как слово «он» застряло в горле.
– Он. Тот парень. – Она всхлипнула, запахнула халат и подняла на него глаза, которые размазанная тушь превратила в огромные черные миндалины.
Валентин молча ждал.
– Тот парень из парикмахерской. Представляешь, я приехала сделать укладку, а мне сказали, что он в больнице. Его ударили ножом в спину. Вчера ночью.
Валентин взял из ее рук коробку с конфетами и сел рядом, обняв за плечи. Она уткнулась в его рубашку.
– Говорят, что кто-то из дружков его приревновал.
– Не плачь. Все будет в порядке.
– Не буду, – ответила она и снова всхлипнула. – Хорошо, что ты пришел. Мне стало сразу спокойнее.
Валентин крепче обнял ее и стал гладить по волосам.
– Все будет хорошо…
Прошло несколько минут.
– Не знаю, что на меня нашло, – успокоилась Диана и перестала всхлипывать. – Вдруг стало так тоскливо и страшно. Представляешь – был приятный человек, и вдруг узнаешь такое… Ладно. Все в порядке. – Ее голос приобрел прежнюю уверенность. – Пойду собираться, а то так все воскресенье пройдет. Убери все, пожалуйста.
Он помог ей подняться, и когда она вышла с кухни, собрал серебристые фантики, потом посмотрел в окно и горько ухмыльнулся:– Да. Похоже, воскресный вечер будет сухим и пресным… Как диетический крекер.
Рано утром в понедельник, торопливо поцеловав его на прощанье, Диана уехала. Когда «Мазда» скрылась за поворотом, Валентин долго стоял, всматриваясь в покрытое серой дымкой небо и вдыхая прохладный воздух. В груди немного ныло. Казалось, протекторы колес автомобиля оставили на сердце глубокий след. Потом он закурил и подумал о том, что дети плачут, провожая родителей, не оттого, что им их жалко, а потому, что они сами боятся остаться одни. Ему вдруг захотелось теплых жареных «французских хлебцев» с капелькой апельсинового ликера «Куантро».
В этот день не работалось. Валентин слонялся по городу, придумывая себе разные занятия.
Съездил за билетами на оперу «Кармен», потом заскочил в торговый центр, где продавали музыкальные записи и, проболтав почти час с продавцом, купил диск Pink Floyd «T e dark side of the moon».
Несколько раз безуспешно набирал номер Хосе. В конце концов в старой записной книжке отыскал номер его сестры. Она толком тоже ничего не знала, кроме того, что брат перед самым отъездом решил поменять номер телефона и сменил место проживания. Валентин поехал по указанному адресу, но дверь никто не открыл. На обратном пути ему захотелось заскочить в то небольшое кафе в переулке, где он встретил «гречанку», но позвонила Элизабет и попросила его о встрече. В бистро на площади, у фонтана.
Девушка сидела за столиком напротив. За ее спиной на пепельном фоне затянутого облаками неба покачивались пышные, пузырчатые шапки фонтана.
Девушка была вся «в белом». Бело-глянцевые волосы, с прямой вызывающей челкой на лбу, выглядывали из-за головы загнутыми перьями. Бело-шелковая блузка, просвечивающая кружевными кудряшками бюстгальтера, спускалась с одного плеча, выставляя напоказ пластмассовую застежку. Даже ногти у нее были с наклеенными бело-прозрачными полосками. Увидев пристальный взгляд Валентина, девушка улыбнулась, отложила длинную ложку, которой ковыряла полуразрушенную пирамиду кокосового суфле, и достала сигарету.
Валентин зажмурился и отвернулся. Не хватало только, чтобы она попросила прикурить, подумал он, решив, что у нее дол жен быть вздорный характер и визгливый голос. Ему не нравился вкус кокосового суфле, липкого и жирного. Гораздо вкуснее запеченная груша с миндалем, которую они ели здесь когда-то с Дианой.
Элизабет задерживалась. Он сидел в бистро на площади уже целых полчаса.
Может быть, все оттого, что он слишком зациклен на своей женщине? – мысли вернулись к прохладному утреннему прощанию с Дианой, которое его так задело. Может быть, надо переспать с кем-нибудь?
Вот хотя бы с этой девицей. Валентин украдкой бросил взгляд на девушку в белом. Он все равно никогда не полюбит ее, но один раз переспать, наверное, можно. Выпить побольше и трахнуться. Валентин поморщился. Ему не нравилось слово «трахаться». Оно представлялось каким-то потным и грязным. Лишенным чувств. Грубо-деревянным. «Трахать» можно тяжелой палкой. Например, по голове. Но сейчас почему-то именно это слово торчало в мозгу.
Изменить – это же не значит разлюбить?
Он усмехнулся, вспомнив, как однажды бабушка сказала: «Плох тот хозяин, который чужой борозды не припахивает». Бабушка была бойкая женщина. Жизнелюбивая. Три раза замужем. Валентин провел у нее большую часть детства, так как родители постоянно пропадали в командировках. Его отец работал инженером по монтажу оборудования. Грамотный специалист, но нелюдимый и молчаливый человек. У него было редкое имя – Жорж. Мама всегда была с ним. Может быть, из-за этого у них в семье не сложилось теплых отношений?
Валентин увидел Элизабет. Высокая и стройная, она торопливо приближалась к бистро, держа за руку своего шестилетнего сына, который тут же убежал играть к фонтану, как только они поздоровались.
– Мама, не забудь, что меня сегодня зовут Неуловимый Джек, – крикнул он на прощанье, вынимая из кобуры игрушечный пистолет.
– Хорошо, Неуловимый ковбой Джек. Как только подадут мороженое, я тебя позову, – улыбнулась Элизабет, присаживаясь за отодвинутый Валентином стул. – Спасибо, Валентин, ты как всегда галантен. И не лезь в воду, – повернула она голову в сторону фонтана. – Насмотрелся вестернов, теперь целыми днями играет в ковбоев и индейцев.
– А я в детстве играл в пиратов, – ответил Валентин, – и больше любил не пистолеты, а сабли.
Они долго сидели в бистро. В основном говорила Элизабет. Диана была ее лучшей подругой, поэтому ее беспокоили их отношения с Валентином. Хотя она пыталась подбирать деликатные выражения и постоянно извинялась, что не имеет права вмешиваться в чужую жизнь, Валентину все равно не нравилась эта беседа.
– Может быть, просто Диана не моя женщина, а я не ее мужчина? – спросил он вслух, когда официант принес счет и они уже собрались расставаться. – Может быть, я ей не подхожу?
– А что ты подразумеваешь, когда говоришь, что женщина тебе подходит или нет? – Сигарета медленно тлела в пальцах Элизабет. – Как вообще может один человек подходить другому?
– Ну, знаешь, мне кажется, что это похоже на собирание пазлов: пока не сойдутся все стороны, рисунок не получается.
– И ты точно знаешь, кто тебе подходит?
– К сожалению, не знаю.
– Вот я, например, тебе подхожу?
В уголках губ Элизабет замерла еле заметная хитринка. Валентин наморщил лоб. Подруга Дианы всегда чем-то напоминала ему бабушку.
– Можешь не отвечать, – она взяла его за руку. – К сожалению, практически никто не знает в начале отношений, подходит он другому или нет, а кто знает, значит, тот не влюблен. Потому что страсть и желание ослепляют и заставляют поступать безрассудно. Это как голод или жажда. Никто не знает, каким он станет, если будет сильно хотеть есть и пить.
– Наверное, ты права. Я читал, что тот, кто испытал настоящую жажду, всегда старается находиться рядом с водой. Всю оставшуюся жизнь.
Валентин встал, поцеловал руку Элизабет и начал прощаться.
– Элизабет, а ты ничего не слышала об этом парне – парикмахере, которого ранили ножом в спину? – наткнулись его глаза на вывеску салона-парикмахерской на углу.
– Говорят, что уже нашли какие-то улики и есть подозреваемые.
– А как он сам?
– Пока в тяжелом состоянии и не приходил в сознание.
К столу подбежал маленький Неуловимый Джек, наставил на Валентина пистолет и громко крикнул:
– Бах, бах! Падай, я в тебя попал.
– Перестань, – одернула сына Элизабет и повернулась к Валентину. – Только ты не подумай, что это Диана меня попросила с тобой поговорить. Она слишком гордая для этого. Просто, когда она вчера заезжала за чемоданом, то была какая-то подавленная и безжизненная. И, пожалуйста, очень тебя прошу, не рассказывай ей о нашем разговоре. Ладно?
– Договорились.
Губы Элизабет коснулись его щеки.
– Пока. Будет грустно – приходи ко мне в гости.
Когда Валентин садился в машину, до него донеслись обиженные детские возгласы.
– Мама, но почему он не упал? Так нечестно! Я же его застрелил.
– Потому, что он очень хороший и добрый.
Валентин улыбнулся и поставил купленный утром диск. Мелодичный бой часов, смешанный с пульсирующим ритмом барабанов и разбавленный каплями низких нот гитарной струны, заполнил салон автомобиля. Без сомнения, это «Time» [7] , – определил Валентин по первым звукам песню и вырулил на площадь. Пора домой.По дороге он, правда, еще завернул на заправку, но Лохматый в этот вечер почему-то не появился.
Когда лезвие глубоко проникает в человеческое тело, то застревает между сухожилиями, костями и плотными мышечными тканями. Поэтому вытащить широкий нож или меч обратно из жертвы порой гораздо труднее, чем вонзить его.
Именно поэтому в средние века кинжал в бою использовался прежде всего как вспомогательное оружие, для добивания врага. Мечом могли оглушить, нанести глубокую режущую рану или ударом сверху проломить голову. Меч был грозным оружием в бою против слабо вооруженных, не имеющих металлических лат пехотинцев. Но в тесной рукопашной схватке длинный меч бесполезен – не размахнешься, поэтому кинжал начинал свою смертоносную колющую работу. Он легко входил и, самое главное, вынимался из тела противника. Можно было колоть даже несколько раз. Ударил – быстро вытащил клинок. Ударил – вытащил. Кровь, не мешая, хлещет из раны через отводящие каналы на лезвии. Удобно!
Поэтому даже с появлением хорошего огнестрельного оружия – винтовок и пистолетов – на вооружении остался штык-нож для рукопашного боя. Например, в русской армии штык-нож вообще по сути был не ножом, а треугольным кинжалом, узким и длинным. Воткнул на бегу в противника, легко вытащил и бежишь дальше. Знаменитая кровавая русская штыковая атака. Враги ее боялись.Валентин вытер пот со лба и подул под рубашку. Жарко. Он специально отправился в библиотеку ближе к вечеру, надеясь, что будет прохладнее, но все равно сосредоточиться было трудно. Почему в библиотеке совсем не работают кондиционеры?
Валентин еще раз пробежал глазами распечатанный текст из Интернета и решил кое-то выделить. Он вытащил из портфеля цветные карандаши и, увидев, что они притупились, достал точилку. Кончики карандашей легко входили в конусное отверстие и после нескольких поворотов с легким надавливанием появлялись обратно, сияющие заостренными верхушками, с гладкой поверхностью светлого дерева. Как будто умытые и побритые. «После эпиляции» – улыбнулся Валентин и тут же нахмурился. У Дианы тоже сейчас кожа без единого волоска. Когда по ней проводишь рукой, кажется, что она целомудренно первозданная, только что родившаяся. И что к ней можно прикасаться только губами. Неожиданно комок подкатился к горлу и кольнуло с внутренней стороны ребер. В глазах поплыло. Валентин закрыл лицо руками и попытался глубоко дышать, потом, сцепив пальцы до боли в суставах, стал мысленно вспоминать таблицу умножения. Когда дошел до семерки, дышать стало легче. Он положил голову на руки и решил немного посидеть, а потом пойти прогуляться по коридорам.
Дневной свет еле пробивался в узкие проходы между высокими полками с книгами, похожими на неприступные крепостные стены. Валентину казалось, что он двигался в лабиринте, каждый раз поворачивая и снова оказываясь в таком же проходе. Заблудиться в библиотеке? Этого не может быть. Закричать? Но это полный стыд и позор. Запах страниц вдруг стал удушливым и вязким. Впереди мелькнуло женское платье. Белое, с оголенными плечами. Валентин ускорил шаг.
– Извините, не подскажете… – попытался спросить он, но фигура исчезла за поворотом стеллажей.
Валентин почти побежал, опасливо озираясь, чтобы не задеть одну из полок и не быть заживо погребенным книгами.
– Подождите, пожалуйста…
Женщина остановилась и повернула лицо навстречу ему.
«Гречанка»! – воскликнул Валентин и …открыв глаза, понял, что задремал, уронив голову на стол. Вокруг почти не осталось посетителей. Предзакатный солнечный свет, ниспадающий прозрачным потоком через огромные готические окна, превращал убогий зал в сказочный старинный замок.
Валентин помотал головой, откинулся на спинку стула и, достав платок, вытер от пота шею. Надо же, померещилось. Экран мобильного призывно засветился.
– Алло.
– Это Валентин?
– Алло, вас не слышно. Перезвоните.
Валентин нажал сброс, узнав голос с акцентом. Не хватало только сейчас еще разговоров с нанимателями Хосе. Экран телефона опять засветился. Валентин еще раз изобразил помехи и больше уже не отвечал. Ему хотелось пойти домой, но он заставил себя сходить в туалет, умыться и продолжить работу.
Когда он вышел из библиотеки, город уже растаял в душных сумерках. Валентин чувствовал себя усталым и разбитым, поэтому решил свернуть у букинистического магазинчика в узкий проулок и пройти через пустырь и заброшенную стройплощадку. Это сильно сокращало путь.
Проход был пыльным и грязным, с преграждавшими дорогу мусорными баками. Пройдя половину пути и очутившись на пустыре, Валентин пожалел, что пошел этой дорогой. До дома оставалось совсем близко – перейти пустырь и стройплощадку по еле заметной дорожке, петлявшей среди высокого бурьяна, пустых бочек и песчаных куч. Валентин остановился и некоторое время не двигался, прислушиваясь и всматриваясь в пустые окна-глазницы недостроенного здания. «Жутковатое место. Воняет и, наверное, крысы водятся. Сейчас бы кинжал чинкведеа в руки, тогда можно было бы ничего и никого не бояться», – пробормотал он, глядя на черные квадраты с разбитыми стеклами, сплюнул для храбрости и пошел по тропинке.
Про нож Валентин вспомнил еще раз, когда, подойдя к подъезду своего дома, наткнулся на смуглого и его бритого помощника.
Если бы на другой день Валентина спросили, о чем они говорили у подъезда, он бы не смог вспомнить и нескольких предложений. Он вообще с трудом понимал логику рассуждений подобных людей и их способ выражать свои мысли. Но одно он запомнил отчетливо: Хосе должен был перевезти груз, но попал в какую-то неприятную историю из-за аварии на трассе. Груз стоит почти тридцать тысяч евро. Если в ближайшее время Хосе не доставит его, то деньги должен будет отдать Валентин.
– Хозяин считает, раз ты подтвердил, что Хосе честный человек, значит, ты за него поручился. Ему больше хозяин не верит. Так что готовь деньги, – с ухмылкой повторил несколько раз смуглый, как будто пытаясь вдолбить это в сознание Валентина, который угрюмо молчал, глядя на толстые пальцы бритоголового, поигрывающие рукояткой финки.
– И не надо никому говорить о том, что произошло, – на прощание сказал смуглый. – Груз не простой. Зачем тебе подставлять Хосе, вдруг все образуется?
Они уехали.
Валентин достал сигарету, отломил до половины, закурил и попытался успокоиться. Его била дрожь. В памяти всплыла однажды брошенная приятелем фраза о том, что лучше всего платят за перевозку контрабандного товара. «Подставил, кретин хренов!» – Валентин выругался, сел в машину и рванул с места, пытаясь сосредоточиться на красных габаритах впередиидущих машин. Почему всегда так происходит в жизни: хочешь кому-нибудь помочь и обязательно попадешь в дерьмо? Он прибавил звук магнитолы. Металлическое, вибрирующее гитарное соло разрывало на куски гнетущую вязкость мелодии и оставляло скребущий след в мозгах. «Нет. Лучше сегодня без надрывных мелодий», – Валентин выключил музыку и открыл окно. Горячий воздух, пропитанный угарным газом, ударил в нос. Валентин показал поворот и свернул с проспекта. Ему захотелось проведать Лохматого.
– Ты грустный, потому что голодный и тебя никто не любит, – Валентин гладил лохматую рыжую голову и жевал крекер. Было поздно. Закусочная уже не работала, поэтому пришлось купить в ближайшем магазинчике пачку крекеров. Сухих и пресных.
– Что ты молчишь? – опять обратился к собаке Валентин. Пес молчал, только выгибал шею в такт поглаживаниям, вилял пушистым хвостом и иногда опускал глаза на крекеры, лежавшие нетронутыми у его лап.
– Да. Тебе хорошо. Ты никого не боишься и никому ничего не должен. Ни одной собаке, – Валентин рассмеялся, поняв игру слов, и потрепал длинное ухо. – Лохматый, ну-ка посмотри на меня: она что, правду говорит, что когда я улыбаюсь, то выгляжу моложе лет на десять?
Пес поднял глаза, моргнул и, отвернувшись, уставился на небо.
– А просто хлеб, оказывается, ты совсем не любишь.
Валентин достал из пачки очередной крекер.
– Они правда дрянные. Все зубы сломаешь.
– Хотите мягкого сыра? – молодой заправщик-студент сел на ступеньки рядом с ними. – Если его намазать на крекер, то получается довольно вкусно. Я сам всегда так делаю.
Он сходил в помещение заправки и принес коробку мягкого сыра и полукруглый столовый ножичек.
