Текст книги "Битва двух империй. 1805–1812"

Автор книги: Олег Соколов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Император, находясь в Шенбруннском дворце, внимательно следил за всеми этими грандиозными работами, не теряя из виду политической ситуации. Сейчас, как никогда, ему нужно было бы содействие русских войск для того, чтобы угрожать австрийцам с тыла, но к этому времени он уже получил рапорты Понятовского и был полностью в курсе того, что творилось в Галиции.

В частности, он получил письмо, перехваченное польскими разъездами на территории Галиции. Это было послание, написанное командующему австрийской армии эрцгерцогу Фердинанду одним из русских генералов – князем Горчаковым. Всё письмо было наполнено враждебностью к наполеоновской Франции; в нём открыто высказывалась надежда на скорые совместные действия австрийцев и русских в борьбе против Наполеона. Чернышёв рассказывает: «Он ( Наполеон) пригласил меня в свой кабинет и показал письмо от князя Горчакова, обращённое к Его Светлости Фердинанду. Я постарался сделать всё возможное, чтобы уменьшить его ( Наполеона) недовольство, а также его раздражение против генерала Левиза ( командир одной из дивизий русской армии в Галиции)» ¹⁷.

Какие бы доводы и объяснения ни приводил ловкий русский офицер, император французов понимал, что активных действий «союзной» армии ему не дождаться. Поэтому, когда его генерал-адъютант Савари вспомнил о русском союзе, Наполеон воскликнул: «Не надо мне было рассчитывать на подобных союзников… Какую выгоду я получил от этого союза, если он даже не может обеспечить мне мир в Германии! Скорее, они все объединятся против меня, и, если остатки человеческих чувств не позволили им предать тут же, нечего заблуждаться: они все назначили свидание на моём гробе, но пока ещё не осмеливаются там собраться» ¹⁸.

В начале июля всё было готово к новой переправе. В ночь с 4 на 5 июля 1809 г. французские войска форсировали Дунай, а 5 и 6 июля, в одной из крупнейших битв XIX в. – сражении при Ваграме, нанесли поражение армии эрцгерцога Карла. Участь войны была решена…

Несмотря на, мягко говоря, недоверие, которое Наполеон испытывал отныне по отношению к русско-французскому союзу, в сражении при Ваграме рядом с императором находились уже известные нам русские офицеры: Гагарин, Чернышёв, Горголи, Витте и Левенштерн. Более того, по отношению к ним ничего не изменилось, их так же везде допускали, они так же присутствовали при всех важнейших событиях, выполняя штабную работу вместе со своими новыми товарищами по оружию. От других их отличало только подчёркнутое внимание, которое им везде оказывали. После первого дня битвы при Ваграме Чернышёв остался ночевать рядом с палаткой императора, а Гагарин, Витте, Левенштерн и Горголи отправились в тыл: «Едва мы приехали в Кайзер-Эберсдорф, – вспоминал Левенштерн, – как у нас появилось всё необходимое – продовольствие, напитки, фураж в избытке. То, что мы были русскими офицерами, гарантировало нам хороший приём. Наполеон лично отдал приказы, чтобы нас снабжали всем в изобилии, а Дюроку и Савари поручили позаботиться о том, чтобы эти приказы были выполнены» ¹⁹.

Вечером после второго победоносного дня Ваграмского сражения русские офицеры снова были вокруг императора. «Пока готовили ужин, все старались добыть бумагу, чтобы написать письма в Париж и своим родным, – рассказывает Левенштерн. – Эти письма должны были отправить с поля сражения, чтобы объявить об этой победе всем европейским дворам. Блистательному красавцу Чернышёву предназначалось отвезти новость в Санкт-Петербург» ²⁰.

Чем объясняется такая забота об офицерах, представляющих армию, которая в Галиции фактически саботировала боевые действия против австрийцев? Разумеется, прежде всего – политическими соображениями. Наполеон стремился показать, что союз существует, хотя сам в него уже не особенно верил. Возможно также, что император хотел в лице хотя бы некоторых представителей русской знати получить сторонников профранцузской ориентации России. Он знал, что все молодые люди, которые пьют бургундское у его палатки, являются выходцами из знатных семей, и их мнение наверняка не останется без внимания в санкт-петербургских салонах.

Без сомнения, присутствие этих людей в свите Наполеона объяснялось политическими мотивами, однако не следует забывать, что это всё-таки очень важный знак. Мы не случайно заострили внимание на, казалось бы, столь небольшом эпизоде. Если он был ничтожен для развития военных операций 1809 г., то в истории русско-французских отношений он, без сомнения, очень важен. Чернышёв, Гагарин, Витте… не просто присутствовали в Шенбруннском дворце на поле сражения при Ваграме, они фактически были допущены в генеральный штаб французской армии, где они чувствовали себя как дома. Находясь рядом с палаткой императора, в рабочих кабинетах штабных генералов, постоянно общаясь с адъютантами, высшими офицерами, они были в курсе всех событий и всех планов. Если бы Наполеон в это время замышлял хоть что-то против России, если бы в его поведении по отношению к союзнику было бы хоть что-то, кроме желания действовать с ним заодно, это тотчас же стало бы известно всем, и особенно Чернышёву. Блистательный юный офицер не только постоянно ездил повсюду с императором, но и неоднократно был приглашён к обеду и ужину, сидел за столом с Наполеоном и Бертье в узком кругу самых приближённых и самых доверенных лиц императора!

При этом Чернышёв фактически был не только светским любезником и лихим рубакой, но и проницательным не по годам разведчиком. Свои рапорты о пребывании во французском штабе писали и другие участники весёлой компании, и Наполеон, конечно, догадывался, что далеко не все русские офицеры, находящиеся в его штабе, пребывают здесь из желания помахать саблей в обществе парижской золотой молодежи. И тем не менее эти люди были допущены везде; тем самым император демонстрировал, что у него нет никаких секретов от России…

После Ваграма война продолжалась недолго. Французы двинулись по пятам отступающей австрийской армии, и в то время, когда уже начиналось новое арьергардное сражение, оно было прервано. 12 июля 1809 г. в Цнайме было подписано перемирие, и вскоре начались мирные переговоры, которые происходили в небольшом городке Альтенбург на границе Венгрии.

Для того чтобы сообщить Понятовскому о заключении перемирия, был послан офицер-ординарец Наполеона капитан Хлаповский. С паспортом, подписанным эрцгерцогом Карлом, он проехал по всей территории, занятой австрийскими войсками, и 15 июля он уже был в главной квартире эрцгерцога Фердинанда, а на следующий день – в штабе Понятовского.

Здесь, на польском театре войны, отношения между «союзниками» дошли до полного «театра абсурда». Вначале июля австрийцы отступали. Польская армия шла за ними по пятам. 14 июля утром войска Понятовского подходили к Кракову. В этот момент в польский лагерь прибыл австрийский парламентёр. От имени генерала Монде он просил у командира польского авангарда генерала Рожнецкого перемирия на 48 часов для того, чтобы эвакуировать город без ущерба для жителей. Понятовский разрешил командиру авангарда заключить подобное соглашение, но только на 12 часов.

Это произошло в 6 вечера, и, следовательно, срок перемирия истекал 15 июля в 6 утра. Однако уже на рассвете князю Понятовскому доложили, что в городе русские войска. Князь тотчас выступил во главе кавалеристского отряда и в 6 утра был у ворот Кракова. Там уже находился генерал Сивере с русским отрядом. Солдаты Сиверса преградили дорогу польским кавалеристам, тогда командир польского эскадрона Потоцкий воскликнул: «У меня приказ войти в город от имени Его Величества императора французов. Надеюсь, вы не заставите меня пустить в бой пики, чтобы проложить себе дорогу!» Сивере не стал лезть на рожон, его солдаты расступились, и польская конница вместе с князем Понятовским вступила в город, за ними шла пехота.

Каково же было удивление князя, когда он увидел, что город был наполнен русскими войсками! Оказывается, заключив перемирие с поляками, австрийцы сделали всё, чтобы поторопить русский авангард и передать ему город. Сивере со своими войсками совершил форсированный марш и пришёл в Краков раньше поляков. Понятовский видел, что в городе не только располагаются русские части, но и спокойно разгуливают вооружённые австрийцы. На площади князю преградил дорогу эскадрон русских гусар. Они стояли, повернувшись спиной к австрийцам и лицом к польскому отряду. Свидетель этого эпизода рассказывает в своём рапорте: «Князь попросил гусар дать ему проехать. Они остались неподвижными. Тогда, разозлившись, он вонзил шпоры в бока своего коня, направил его прямо на гусар. Того, кто встал у него по пути, он отшвырнул мощным ударом кулака. Проход тогда открылся при радостных восклицаниях народа» ²¹.

Вслед за князем поскакали его офицеры и кавалеристы, город заняла польская пехота. Только применив силу, Понятовский смог войти в ратушу и принять город от лица императора Наполеона. Впрочем, ещё долго, до заключения мира, вместе с польским командованием в Кракове оставался и русский штаб.

Согласно перемирию, условия которого Хлаповский доставил князю на следующий день после занятия Кракова, войска должны были оставаться на тех позициях, в которых они находились в момент подписания документа. Это означало бы для Понятовского, что он должен был уйти из древней столицы Польши. Но князь понимал, что оставить подобный важнейший пункт в руках австрийцев, тем более после победы, было бы абсурдом, поэтому он трактовал условия перемирия таким образом, что войска должны оставаться на тех позициях, в которых они находились в момент получения известия о перемирии. И объявил, что не отдаст Краков без приказа Наполеона.

Ситуация в городе была, прямо скажем, непростая. Как уже указывалось, в древней польской столице оставались и русские, и польские части. Отношения между «союзниками» были таковы, что начальник штаба польской армии генерал Фишер вызвал на поединок командующего русским авангардом генерала Сиверса. Офицеры также неоднократно дрались на дуэлях, а солдаты то и дело сталкивались в кулачных драках на улицах.

Несмотря на эту напряженную обстановку, Понятовский мог констатировать, что его отношения с князем Голицыным вдруг стали меняться к лучшему. Эта перемена со стороны русского главнокомандующего объяснялась его политическими видами.

Политика князя Голицына строилась не просто на враждебных полякам чувствах, он даже отмечал: «Неоспоримо, что обыватели обеих Галиций не терпят австрийцев, и сия ненависть происходит точно от тяжкого правления и образа обхождения с ними…» ²²

Исходя из этого, князь предлагал следующее: восстановить Польское королевство под скипетром русского царя. Эту мысль уже давно лелеял близкий друг Александра князь Чарторыйский, вокруг неё вращалась русская политика в конце 1804 в начале 1805 гг. В это время Чарторыйский всеми силами стремился спровоцировать войну между Россией и Пруссией, чтобы отобрать у Пруссии польские земли, договориться с австрийцами и объявить о восстановлении Польского королевства, возложив королевскую корону на голову Александра!.

Как уже упоминалось, в 1805 г. война с Пруссией не состоялась, и эта идея была на некоторое время отложена в сторону, но она будет снова и снова всплывать на поверхность. Предложения Голицына были куда более скромными, чем Чарторыйского. Если последний хотел восстановить Польшу в старых границах, то Голицын исключал в своих проектах из будущего королевства всю Белоруссию, Киевскую и Подольскую губернии. Тем не менее Сергей Федорович считал, что идея восстановления Польши более чем разумна.

Он писал: «Чтобы все умы привести в равновесие, чтобы водворить повсюду спокойствие, необходимо нужен им король… Истинно все благомыслящие поляки жаждут о той минуте, в которую провозглашён будет их королём Александр, император всероссийский» ²³. Однако и в 1809 г. проектом восстановления Польского королевства под русским скипетром не суждено будет осуществиться. В ответе Голицыну на его предложение министр иностранных дел граф Румянцев под грифом «секретнейшее» высказывал скептические замечания по поводу его проекта: «Можно ли положиться на постоянство польской нации и под самым видом пылкого их желания соединиться ныне под скипетром е. в-ва, не кроется ли больше умысла, чтобы тем удобнее возвратить ту часть Польши, которая России досталася и потом вовсе отмежиться от нас? Но если бы сего и не случилось, то не предстоят ли живые примеры в глазах наших, сколь слаба и ненадёжна связь между соединенными под одной властию, но под разными именами и на особых правах государствами, невзирая на давность времени, которая, казалось бы, должна была сделать их нераздельными и неразлучными во всех случаях?» ²⁴

Но может быть, самым главным контраргументом Румянцева было то, что, пока Польша оставалась разделённой между тремя державами (не следует забывать, что Пруссия сохранила, даже после Тильзитского мира, некоторые польские земли), последние были связаны между собой как бы круговой порукой. Пока сохранялась такая ситуация, Пруссия и Австрия оставались потенциальными союзниками России, как её сообщники в не самом красивом поступке. А вот если бы Россия забрала себе все польские земли, то она могла серьёзно поссориться с двумя другими участниками раздела. Именно поэтому политическим проектом князя Голицына пока не было дано ходу. Однако Румянцев не исключал, что если знатные люди герцогства Варшавского и галицийские магнаты пожелают стать русскими подданными и обратятся по этому поводу с ходатайством, то «таковой подвиг их и предложение о том не останутся безуспешны» ²⁵.

Впрочем, никаких «подвигов» и предложений на этот счёт не последовало. Политика Голицына осталась без последствий для судьбы Галиции. Зато обсуждение вопроса об этой провинции и о Польше в целом сыграло важнейшую роль в мирных переговорах в Альтенбурге.

Переговоры шли туго.

С одной стороны, у австрийцев оставались ещё немалые силы – около 250 тыс. солдат, готовых продолжать войну; с другой стороны, Наполеон сам не знал, как выйти из сложной ситуации, в которой все оказались. Кроме того, ему была неясна позиция России. В идеале он видел результатом кампании передачу Галиции герцогству Варшавскому, однако такой исход, совершенно очевидно, был бы неприемлем для Александра. Это означало бы восстановление почти половины Речи Посполитой. В этом случае сам собой напрашивался вопрос окончательного восстановления этого государства, а следовательно, отторжение от России её западных провинций. Поэтому Наполеон искал других решений. Одним из возможных вариантов было бы создание Галиции как отдельного независимого государства под властью союзного Наполеону государя, но и этот вариант едва ли мог удовлетворить Россию – ведь вместо одной маленькой Польши получилось бы целых две маленьких Польши! Царь вполне соглашался отдать Галицию австрийскому принцу, но это никак не устраивало ни Наполеона, ни поляков, так как фактически означало бы сохранение всей Галиции в качестве австрийской провинции.

Ловкий австрийский министр Меттерних, который вёл переговоры с министром иностранных дел Франции Шампаньи, намекал на то, что союз с Австрией выгоден для Наполеона, и тому следовало бы вообще ничего не забирать от габсбургской монархии, а вместо аннексий заключить с ней союз!

Как ни странно, Наполеон был не против такого решения, но при том условии, что будет заменён человек, сидящий на троне австрийской монархии. «Близкий союз с теперешним императором невозможен, потому что, несмотря на его добрые качества, он придерживается мнения того, с кем последним он разговаривал» ²⁶, – писал Наполеон своему министру иностранных дел. А в другом послании тому же адресату он говорил: «Если бы на троне был император, которому я мог доверять, такой человек, как великий герцог Вюрцбургский [45]45
  Фердинанд III(1769–1824) – младший брат императора Австрии Франца I, великий герцог Тосканский в 1790–1801 и в 1814–1824 гг., курфюрст и великий герцог Зальцбургский, великий герцог Вюрцбургский в 1806–1814 гг.


[Закрыть], или эрцгерцог Карл, я оставил бы в целости всю австрийскую монархию, не урезав от неё ничего» ²⁷. Наконец, в другом письме, адресованном Шампаньи, он подтверждает: «Если император ( австрийский) пожелал бы отречься в пользу великого герцога Вюрцбургского, я оставил бы его страну без изменений, с её теперешней независимостью и заключил бы с ней союз, который позволил бы мне завершить великие дела континента. Я доверяю характеру и достойному образу мысли великого герцога Вюрцбургского. Тогда бы я считал, что спокойствие мира достигнуто» ²⁸.

Интересно отметить, что Наполеону практически не требовались какие-то серьёзные территориальные уступки от Австрии. Если он предлагал обменять территориальные потери на отречение Франца I, это было связано с тем, что он не мог объявить Европе о мире, в результате которого Австрия вышла бы сухой из воды. Это значило бы объявить всем, что настоящей победы не было достигнуто или что можно безнаказанно вести войну против Французской империи.

Пусть читатель представит себе государство, которое благодаря большому напряжению сил отразило агрессию, разгромило врага и заняло своими победоносными войсками вражескую столицу. А после этого не добилось бы вообще никаких выгод и не предприняло бы никаких мер против своего неприятеля! Такого не бывает. Но Наполеон, как ни странно, был готов к подобному варианту, лишь бы ему дали хоть какое-то свидетельство, какой-то символ достигнутой победы. И отречение Франца было самым мягким, самым щадящим Габсбургскую монархию решением. Тем более что герцог Вюрцбургский, младший брат императора, был известен всем как человек высоких моральных качеств, блистательно образованный и талантливый. Наконец, ему было 40 лет, и он был в самом расцвете сил.

Но Франц I вовсе не собирался отрекаться от престола в пользу своих братьев. Более того, в области международной политики, начиная с этого времени, австрийским императором управлял Меттерних, бывший посол в Париже, а с 8 октября 1809 г. – министр иностранных дел. Политика Меттерниха точно изложена в его письмах накануне подписания мира. В них министр объясняет императору, что необходимо достичь согласия с Наполеоном, так как в случае попытки решить вопрос вооружённым путём австрийская армия будет наверняка разгромлена. Тогда Наполеону не останется ничего другого, как разрушить австрийскую монархию. Поэтому Меттерних предлагает взять курс на союз с Наполеоном, однако этот союз должен был преследовать не цель помочь Наполеону, а цель его погубить: «Нужно, чтобы с момента заключения мира наша система строилась на том, чтобы ограничиваться исключительно лавированием, пытаясь найти общий язык с победителем. Только таким образом мы сохраним, быть может, наше политическое существование до дня всеобщего освобождения. Без помощи России нам нечего думать о том, чтобы сбросить ярмо, которое тяготеет над Европой… Нужно, чтобы мы сохранили наши силы до лучших времён и работали над нашим спасением более мягкими методами» ²⁹.

Да, Наполеон был совершенно прав – они все давно «назначили свидание на его гробе», и австрийский союз обещал быть не более близким, чем союз с Россией. Быть может, самым безопасным для Наполеона и Франции было бы разгромить Габсбургскую монархию до конца, дав независимость Польше, Венгрии и Чехии. Но это был бы слишком радикальный поворот, чреватый новыми и новыми войнами. Император предпочёл ограничиться, как ему казалось, более разумным решением, заключавшимся в том, чтобы слегка обкорнать Австрийскую империю с разных сторон и тем самым, как ему казалось, обезопасить свою систему.

Александр I не пожелал даже присылать своих представителей на переговоры. Царь ограничился тем, что опять направил в штаб Наполеона красавца Чернышёва с письмом, в котором очень туманно выражалась позиция России в отношении будущего мирного договора: «Я передаю целиком в руки Вашего Величества свои интересы, – писал царь, – мне приятно полностью довериться Вашей дружбе ко мне. Вы можете дать мне неоспоримые доказательства этой дружбы, если вспомните то, что я говорил Вам в Тильзите и Эрфурте об интересах России по отношению к бывшей Польше и то, что я уже неоднократно передавал Вашему послу» ³⁰.

Александр I не писал ничего конкретного. Однако за месяц до этого он очень жёстко выразил свою позицию в беседе с Коленкуром. Царь сказал посланнику: «Если дело идёт о Польше, если стоит вопрос о её восстановлении хоть в какой-то степени, то мир недостаточно велик, чтобы мы могли сговориться» ³¹.

Если царь высказался жёстко, но достаточно туманно, Румянцев в беседе с послом был не менее твёрд и более конкретен. Он возмущённо говорил о поведении князя Понятовского в ходе последней войны: «Они вели себя не просто как войска саксонской армии, они называли себя поляками ( вот уж поистине дерзость – поляки называли себя поляками!); они издавали прокламации от имени родины; они говорили о её восстановлении; они вербовали солдат даже за границей, обращаясь с патриотическими воззваниями, и некоторые подданные императора, мирно жившие под его скипетром со временем полного уничтожения королевства Польского, дали увлечь себя подобными призывами; они без паспортов перешли границу между двумя государствами; они вооружали многих из тех, кого они увлекли за собой, и, перейдя границу, некоторые из них сразу же открыли огонь по охранявшим её часовым…» ³²

Далее министр продолжал, с возмущением говоря о последствиях кампании 1809 г. в Галиции: «Мысль о восстановлении королевства Польского зреет в умах тех, кто населяет герцогство Варшавское. Это не тайное желание, это открыто высказываемая надежда; она провозглашается как идея крестового похода, но эта идея может получить осуществление лишь в том случае, если предположить, что удастся разъединить двух императоров» ³³.

Румянцев считал, что, если Галиция будет отторгнута от Австрии, Россия должна получить не менее двух третей этой территории за свои «услуги» в ходе войны. В одном из разговоров с Коленкуром Румянцев воскликнул: «Поляки совершенно опьянели, нужно их немного отрезвить… Неужели дело идёт о восстановлении Польши? Тогда… нас атакуют в самое сердце и, в этом случае, я буду первым, кто скажет императору, что мы допустили ошибку, следуя теперешней системе. В этом нужно признаться сегодня же и пожертвовать для борьбы с этим нашим последним солдатом…» ³⁴

Речь Румянцева очень важна для понимания эволюции отношения русского общества к наполеоновской Франции в эту эпоху. Ещё раз подчеркнём, что неприязненность российской аристократии по отношению к Наполеону в первые годы XIX века, без сомнения, преувеличивается из-за огромного наслоения источников, созданных после войны 1812 г. Однако в результате войны 1809 г. враждебность русских элит к Франции становится всё более очевидной. Нужно отметить, что Николай Петрович Румянцев вовсе не принадлежал ни к англофилам типа Семёна Воронцова, ни к воинствующим консерваторам вроде вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны. Напротив, он был очень просвещённым человеком, благоволящим к французской культуре и в политическом плане стремящимся скорее к сохранению русско-французского союза. Но и этот государственный деятель отреагировал на появление польских белых орлов на границе с Российской империей как бык на красную тряпку. Из сказанного в главе 4 вполне понятно, почему для всей верхушки российской аристократии было неприемлемым восстановление Польши. Румянцев, несмотря на все свои либеральные идеи, был одним из тех, чья семья получила тысячи крепостных за счёт захвата земель бывшей Польши. Ни он, ни Салтыковы, ни Зубовы, ни Безбородко не желали терять свои доходы. Из-за польского вопроса между Россией и Францией повеяло таким холодом, что за ним уже чувствовался запах порохового дыма.

Правительство Российской империи не могло допустить восстановления Речи Посполитой, так как это поколебало бы устои крепостнического государства и отняло бы у аристократии огромные доходы. Наполеон же был отныне связан с поляками новыми узами братства по оружию. Польские солдаты, как уже говорилось, сражались с удивительным героизмом и умирали с именем Великого Наполеона на устах, надеясь на возрождение своего отечества. Причём они дрались за императора не только на берегах Вислы и Сана, но и проливали кровь на полях сражения испанской войны. Три пехотные полка герцогства Варшавского, три пехотные полка Вислинского легиона и полк Вислинских улан сражались повсюду от Сарагосы до Севильи, от Альбуэры до Валенсии, проявляя удивительную стойкость и отвагу. Даже такой прагматичный политик, как Наполеон, не мог себе позволить бросить их на растерзание австрийским властям. Он был воином и высоко ценил кровь, пролитую в совместной борьбе. Фраза Румянцева о том, что Россия сражалась в польской кампании, произнесённая в одной из бесед с Коленкуром, звучала просто издевательством.

Вполне понятно, что у русских офицеров и генералов не было никакого желания защищать поляков, и Наполеон прекрасно это осознавал. В ходе кампании в Галиции между русскими и австрийцами не произошло ни одного боя, за исключением случайной ночной стычки на аванпостах, где был убит один австриец и ранено двое. Но как после этого можно было принять предложение Александра – передать России две трети Галиции, в то время как герцогство Варшавское должно было получить только треть?!

В результате долгих переговоров мир между Австрией и Францией был подписан 14 октября 1809 г. в Шенбруннском дворце. Наполеону казалось, что этот договор представляет собой компромисс. Действительно, по этому договору только западная Галиция с Краковом присоединялась к герцогству Варшавскому (всего лишь четверть всей Галиции), а почти вся восточная Галиция (или три пятых общей площади края) оставалась за Австрией; России отходил только Тарнопольский округ с 400 тыс. жителей. Кроме того, австрийская монархия лишалась юго-западных провинций: Хорватии, Рагузы, Фиуме, Триеста, Карниоля, Горицы и части Каринтии. Браунау, Зальцбург и Иннский округ передавался Баварии.

Результаты войны 1809 г. оказались поистине чреваты новой войной. Хоть Наполеон и остерегался расширения Польши, хотя польское государство всё ещё называлось герцогством Варшавским, но всем было понятно – это уже будущая Польша. По Шенбруннскому миру герцогство получило территорию 52 тыс. км², а его население увеличилось на 1,7 млн человек. Таким образом, общая численность жителей герцогства достигла 4, 3 млн человек. Это, конечно, была ещё далеко не вся Речь Посполитая, но это был уже и далеко не просто эмбрион Польши, которым можно было пренебречь, как после Тильзита. Теперь это было государство с округлившимися границами, народ которого гордился тем, что, как и пелось в мазурке Домбровского, саблей отбил «то, что взял недруг». Пламенные прокламации Понятовского, восстание поляков на территории Галиции и битвы, которые выдержали польские солдаты, с одной стороны, а с другой – совершенно очевидная враждебность к делу поляков не только российских властей, но даже со стороны офицеров и простых солдат. Как это ни странно, в Тильзите, после только что отгремевших боёв, русские и французы искренне веселились вместе. Русские и польские солдаты и офицеры, несмотря на то что были союзниками, смотрели друг на друга как на лютых врагов, и с этим ничего нельзя было поделать.

На границе с Россией возникло государство, для которого самой главной надеждой стала война за освобождение некогда отторгнутых земель. Ясно, что для правящего класса Российской империи сосуществование с этим государством было невозможным, и мысль о необходимости раздавить, уничтожить герцогство Варшавское стала естественной для всей российской элиты.

До 1803 г. у России и Франции не было вообще никаких причин сражаться. С началом франко-английской войны появился хотя бы отдаленный повод. После войн 1805–1807 гг. возникли очаги противоречий, которые оказалось не так-то просто потушить, а после войны 1809 г. напряжённость стала такой, что было бы удивительно, если бы удалось избежать серьёзных осложнений между двух империй. Теперь император Александр был близок к исполнению своей заветной мечты. Война с наполеоновской Францией из его навязчивой идеи превращалась в дело всего правящего класса России.

Наполеон чувствовал, что союз с Россией, на который он так рассчитывал, ускользает от него, что польский вопрос серьёзно осложнил отношения между странами. Он решил предпринять в отношении России несколько важнейших шагов, с помощью которых он надеялся спасти союз.

Первым из них стал дипломатический демарш в адрес российского правительства. 20 октября 1809 г., практически вслед за подписанием Шенбруннского мира, министр иностранных дел Шампаньи обратился к Румянцеву с предложением о заключении конвенции, которая поставила бы точку в польском вопросе. Шампаньи писал: «Император не только не желает поддерживать идею возрождения Польши, столь далёкую от его идей, но он даже готов сотрудничать с императором Александром во всём, что позволило бы стереть воспоминания о ней в сердцах её бывших обитателей». После этого следовала фраза, которая звучала диссонансом со всеми деяниями Наполеона; однако его желание сохранить союз с Россией было столь велико, что он поручил министру иностранных дел написать следующие слова: «Его Величество даёт согласие на то, чтобы слова „Польша“ и „поляки“ исчезли не только из всех политических актов, но даже и из истории (!!)» ³⁵.

В Петербурге с энтузиазмом восприняли проект подобной конвенции, тем более что предложение о подобной конвенции было направлено Наполеону и как раз находилось в пути, когда пришло письмо от Шампаньи.

В эти дни, когда император готовился к важному политическому демаршу, он предпринял то, что можно назвать настоящим ухаживанием за Россией. Делалось всё, чтобы окружить самым деликатным вниманием русского посла Куракина. У него была своя ложа в театре Тюильри, его приглашали на все охоты, на все придворные приёмы, давая преимущества перед всеми королями, герцогами и другими высочайшими особами. Александр Борисович чувствовал себя в этой обстановке как рыба в воде. Он появлялся на всех придворных торжествах с сознанием своей важности, не забывая о бриллиантах. Так как он был награждён высшей степенью ордена Почётного легиона, он распорядился сделать ему звезду ордена из одних алмазов и гордился тем, что она должна была превосходить своим блеском звезду великого канцлера Почётного легиона.

Впрочем, в роскоши и блеске посольства Коленкур не уступал своему русскому коллеге. Он давал роскошные балы и приёмы, тем более что в конце 1809 г. у России было много поводов для празднований.