Текст книги "Отроки до потопа"

Автор книги: Олег Раин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 2

Боевой совет держали в туалете на втором этаже – в сущности, на малышовой территории. Здесь было меньше шансов столкнуться с одноклассниками. Это вам не на одноименном сайте турусы разводить. В воздухе пахло реальной войной! Ну и, понятно, не только этим. Туалет все-таки. Не дендрарий.

Заскакивающие шпингалеты особо не смущали. Благо не борзели – шустро себе прыгали в кабинки, делали свои большие и маленькие дела и вылетали обратно.

– Как все однако сговорились, а? Не думал, что они такие уроды!

– А чего тут думать! – ругался Гера. – Всегда под чужую дудку плясали.

– И этот, Тайлунг, блин! – Серега молотнул в воздухе кулаком. – Как соловушка пел. Ни в одном глазу не поперхнулся.

– Сэм – тот еще дятел, – поддакнул Антоша. – Чего ему стесняться? Умеет врать.

– А видели, как Маргоша тряслась? Чуть не разревелась. Аврора ее специально канит, чтобы сваливала из школы.

– Правда, что ли?

– Ага, у Авроры племянница в лицее какую-то русофобию ведет – и здесь, типа, не прочь подхалтурить. А Маргоша мешает, по старости часов много не берет, а место занимает.

– Ты-то откуда знаешь?

– Слышал, как учителя в столовке калякали. Тоже, между прочим, Маргошу осуждали. Дескать, пенсионерша – вот и пусть сидит да радуется на своей пенсии.

– Тоже, значит, коряги! – рассудил Гера. – Марго – добрая.

– Даже чересчур… – Серега поскреб разбитые костяшки, подумал, что надо бы прижечь йодом. Когда по зубам бьешь, всегда потом какое-нибудь заражение. Особенно, если зубы не чищены. Как у Гоши или Васёны…

– Тут еще, главное, другая замутка, – продолжал свою волынку Гера. – Не просто ведь урок сорвали, а урок патриотизма. Вот и сделают Маргошу козой отпущения.

– Лучше бы нарков перещелкали, чем патриотизмом козырять!

– Они перещелкают, как же…

– А чего? Все ведь знают, что и у кого покупается. И Аврора, гадом буду, знает про Маринада и тех, кому он химию свою гонит.

– Думаешь, она тоже в доле?

– Может, и нет, но чего тогда молчит в тряпочку?

– Боится, понятно. Это не малышей по маковкам молотить!

– Само собой. Колеса – это такие башли! Вон, Рафик уже сейчас подсчитывает будущие барыши, говорит, с конопли своей мотоцикл к весне купит.

– А помните, как мы интернатовских бить ходили? – не к месту, а может, и к месту спросил Антон. Серега с Герой в унисон кивнули. Они помнили.

Тупая, в общем-то, история. Стыдная до не могу. Они тогда глупее, конечно, были, моложе, а все равно стыдно. Маринад уже тогда банчил на перекрестке. Деньги сужал под проценты, таблетки с марочками толкал. Шприцы с героином с собой не таскал, но подсказывал адреса. Народ и перся. Школяры, студенты из соседнего училища, обычные прохожие. От бабок Маринад к вечеру полнел, раздувался, как шар. Убегал, вытряхивал в закутке у Кентукки и снова возвращался с товаром. А в тот день он по дурости сунулся в интернат слабовидящих. Хотел расширить сферу влияния, интервент хренов! Но это ж особая зона, кто туда просто так суется? Вот ему и навешали кренделей.

Серега хорошо помнил, как шушукалась по углам ребятня, как тот же Шама с видом заговорщика обходил пацанов, напоминая, во сколько собираться и где. В итоге собралась толпа человек в тридцать – сразу классов из пяти. Сборная такая солянка. И двинулись к злосчастному интернату. Антошу и Геру с Серегой тоже сговорили. И пошли ведь, сами толком не понимая, куда идут, зачем. То есть потоптали Маринада, так лепота же! Еще и добавить бы по уму. А они, как бараны, шли к интернату мстить – горланили какую-то чушь, прохожих пугали. На территорию «слепошарых» вторглись, как какие-нибудь завоеватели. Малышня и все прочие вмиг свинтили в жилое здание. Воспитахи тоже попрятались. А они колобродили перед окнами, орали гадости, мусором кидались.

Что тогда чувствовал Серега? А разное. Было, конечно, чувство гадливости, но было и другое. Ощущение собственной силы, значимости какой-то. Все-таки они приперлись на чужую улицу, к чужим домам, а никто и не пикнул. Даже взросляки шарахались, когда видели такую стаю. И это пьянило. Серега тоже что-то орал и тоже ждал, когда же «слепошарые» выйдут на поединок. Драться особо не хотелось, но какой-то волчий зуд в крови присутствовал. И ведь вышли «слепошарые», не струсили. Человек десять из самых старших. У двоих в руках вафельные полотенчики с узлами на концах, у одного палка. Короче, полная чепуха – горстка против армады. Правда, многие уже тогда сознавали: как только начнется свалка, интернат проснется и оживет. Он и сейчас замер, припав к многочисленным окнам сотнями напряженных лиц. И конечно, выскочили бы на подмогу – от мала до велика. Уже не десять бы гавриков пластались с тридцатью, а пара сотен. И наваляли бы им круче, чем козлу Маринаду. Спасибо, кто-то из воспитах догадался вызвать милицию. Пара машин ППС моментально разрядила ситуацию. Приблизившимся богатырям в униформе находчивая ребятня тут же и разъяснила, что драться никто не собирался, – решали вопрос о товарищеском матче между школой и интернатом. Типа, значит, мячик погонять, счет залудить. Конечно, им не поверили, но на том все и завершилось. Кстати, Маринад, по слухам, был очень даже доволен. Как-никак за него вступилась вся школа. Значит, авторитет. Значит, статус. И от понимания того, что сыграли они в чужую игру – игру грязненькую да пахучую, Сереге долго еще хотелось потом отмыться.

Сейчас он тоже подошел к крану и тщательно ополоснул руки.

Первый бой, в общем-то, закончился успешно – два ноль. Гоша с Васёной сунулись было с претензиями, но получили по шарам. Гера бил Гошу, Серега – Васёну, Антон караулил сумки. Враг отступил с потерями, но все прекрасно понимали: это не бой, всего лишь увертюра. Двоих оболтусов пустили вперед, чтоб прощупать почву и настрой будущего противника. Троица наглядно доказала, что настрой у них самый решительный. Того же подвывающего Васёну Серега за ухо проволок шагов десять, пендалем спустил с лестницы. Однако за первым ходом обязан был последовать второй. Кто его сделает, сказать было сложно.

– И что теперь? – вздохнул Антоша.

– А что теперь? Ничего, – Серега с наигранной лихостью подпрыгнул, пытаясь достать лампу. Конечно, не достал. – Главное: вместе держаться, тогда не тронут.

– Бойкот объявят.

– Да пусть подавятся своим бойкотом. Чмошники рваные! Бойкот – плохо, когда один. А нас трое.

– И Ева четвертая. Она тоже руку не подняла.

– А чего ей поднимать, она же не видела ничего.

– Не скажи…

Серега поморщился. Где-то в груди отчетливо кольнуло, он знал причину. Занозы – даже самые застарелые – одним махом не выдергиваются. А уж он-то помнил отлично, что в пику Еве Оршанской Анжелка свою рученьку взметнула вверх с нордическим спокойствием. Небось и пальчиком вниз показывала. Гадина, короче. Предательница. Хотя про это лучше не думать. Сейчас, во всяком случае.

– Будем вместе держаться, никто ничего не сделает, – снова повторил он. – Что там в записке-то было?

Он спрашивал про записку, которую бросили им на парту перед самым звонком. Серега тогда сделал вид, что не видит бумажки, а вот Антоша подобрал. Может, зря, а может, и нет.

Достав из кармана сложенный вчетверо квадратик, Антон развернул его и с выражением зачитал:

– «После уроков готовьте жопы. Короче, кранты вам…», дальше тут непечатное.

Серега фыркнул. Он и сам догадывался, что непечатное. Это, кстати, было знаковым моментом в их дружбе. Табу на матерные слова. Ни Серега, ни Антон, ни Гера никогда не ругались. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Даже сейчас вон Антоша споткнулся и не прочел.

– Черная метка, блин! – Гера криво улыбнулся. – Чей почерк-то?

– Печатными буквами намалевали.

– Тоже, кстати, знак! – Серега взбодрился. – Опасаются, выходит. Знают, что почерк узнаем и задницу потом надерем.

– Конечно, опасаются. Потому и пугают.

– Пусть пугают, нам-то что? – задиристо вопросил Гера. – Кто у них есть-то из реальных бойцов? Гоша, что ли? Так получил уже в тыковку, не скоро вернется. Митек, Кокер, Димон – тоже не пляшут. Сами по себе они – ничто.

– Шама – подсказал Антон.

– Шама – да, сильный, но Серега рубился с ним в прошлом году, ничья получилась. Серому губы разбили, Шама фонарем потом сиял. Так что фифти-фифти. Сэм тоже не сунется. Этот кенарь всегда чужими руками жар загребает.

– А Алик с Максом?

– Ну эти, конечно, могут навалять. Но втихаря, когда никто не видит.

– И против троих тоже не сунутся, – подтвердил Серега. – Макс мне в третьем классе палкой в ухо ткнул, так я его крепко поколотил. Рубаху порвал и вокруг школы гонял. Не догнал, правда.

– Это да, он быстро бегает…

– Все равно – должен помнить.

– Не знаю, – усомнился Антоша. – Я слышал, они в карате неплохо продвинулись. Уже и пояса какие-то заработали.

– Да болтают больше! – фыркнул Гера. – В классе-то никто с ними по-настоящему не сходился. И с нами не сойдутся. Кишка слаба!

– А Краб? – напомнил Антон, и все трое немедленно загрустили. Потому что в случае с Крабом все и впрямь становилось гораздо серьезнее.

Краб водился с бывалой шпаной, да и сам по себе был опасен. Недаром его все знали – и старшаки, и Дюша с Клепой, и пацаны совсем уже из далеких районов. Даже Маринад перед ним лебезил. Считай, год или два Мишаня Крабов вообще ни с кем не дрался. В школе, понятно. Потому как аура, окружающая этого паренька, напоминала бронированный литой панцирь. Он и подтягивался больше всех, и на руках легко бегал. В секции, правда, никакие не ходил, но Серега видел однажды, как тот же перворазрядник Влас поднял брошенную Крабом перчатку и сплоховал.

То есть Краб тогда слонялся со своей компахой возле стадиона и, углядев тренирующегося Серегу, решил подойти. Поболтали, конечно, немного – о школе, о боксе, о прочих пустяках. Татуированной своей ручищей Краб при этом крутил и подбрасывал царский пятак. Он всегда что-нибудь такое крутил в пальцах – какие-нибудь блесткие безделушки: цепочки, ножички, свинцовые шары, а в этот раз притащил старинный пятак. Сидя на корточках, раскручивал его волчком на асфальте, потом подбрасывал, ловил и смотрел, что выпадало. Ну а Влас, проходя мимо, решил блеснуть реакцией – взял и поймал подброшенный пятачок.

Серега тогда здорово напрягся. Потому что Краба давно не били, обходили стороной, боялись. Но и Влас был не стручком зеленым – гордость секции, практически чемпион среди салаг-средневесов. А посему предсказать результат возможного конфликта было невозможно.

– Классная медь! Подаришь? – Влас крутил монету в руке и улыбчиво поблескивал здоровыми зубами. Верткий, как ртуть, стройный и сильный, он возвышался над ними, как Гулливер над недомерками-лилипутами.

Краб не ответил. Словно взрослый, умудренный дед, он давал «внучку» наиграться новой забавой. И лишь когда Влас сунул пятак в кармашек трико, Краб сипло попросил:

– Денежку верни.

И так он это сказал – без заискивающих интонаций, наперед уверенный в своей мощи, что Серега сразу понял: конфликта не избежать. Краб глотку порвет за свой пятак и ни на какие разряды не посмотрит. То есть он-то понял, а Влас – нет. Ученик лицея, этот симпатяга спортсмен и жил-то в другом районе, знать не зная ничего о Гарлеме. И про Краба он тоже ничего не знал.

– Да брось ты! Пятак – он и есть пятак. Могу рублевич за него дать, – Влас продолжал пританцовывать рядом. Может, пустись он наутек, у него был бы шанс сохранить «денежку», но бегать от кого бы то ни было Влас еще не был приучен.

Краб медленно поднялся. Не таким уж мелким он и оказался. Пониже, конечно, Власа, но как-то это вдруг потерялось. Стоило ему поднять оловянный свой взгляд, и люди сами собой поджимались, напрочь забывали про рост и мускулы.

– Монетку, – тихо и тяжело произнес Мишаня и взял правой рукой Власа за воротник, левую перевернул вверх ладонью. – Достал и вернул.

Серега знал, что Краб левша и бьет левой. Бьет так, что иные сразу слетают с катушек. Все, кто хоть раз пересекался с Крабом, начинали коситься на его левую «клешню». И Серега косился. Потому что тоже когда-то хлестался с Мишаней. По счастью, давным-давно…

Влас не струсил, однако что-то такое тоже почувствовал. Во всяком случае, его проняло. Метнув озадаченный взор в сторону Сереги, он достал пятак.

– Может, обменяешь на что-нибудь? – все-таки предложил он. – Забавный пятачок, я бы взял.

– В другом месте возьмешь, – Краб небрежно сгреб монету, не отпуская ворота, оттолкнул от себя Власа. – Свободен, дятел.

Влас отшатнулся. Качнулся туда-сюда, не зная, как поступить, но перелом уже произошел. Мишаня Крабов четко показал, кто здесь играет первую скрипку, и ясно было, что он в грош не ставит разряды и мускулы Власа.

Уже потом, как бы ненароком, Влас поинтересовался у Сереги, что это за тип, и Серега не стал его успокаивать, заверив, что Краб – в самом деле зверь, с которым лучше не связываться.

А вот теперь этот «зверь» держал сторону Сэма, и троице было о чем призадуматься. Как ни крути, но Мишаня отрывался на острове вместе со всеми – и пиво глушил, и из ружьишек, наверняка, пострелял-побаловался. Сэм к этому уличному королевичу давно подкатывал, только Крабов до сих пор держался. Однако вода камень точит – подточила, должно быть, и Мишаню.

– Буду с ножиком ходить, – решил Серега.

– У него тоже наверняка есть.

– Мне что – лом с собой таскать?

– Лучше пулемет… – Гера вздохнул, и они замолчали.

Муха, вьющаяся под потолком, села, наконец, на плафон, потирая лапки, уставилась на ребят. Точно в предвкушении скорой расправы.

– Как думаете, эти уроды нас ждут?

– Может, и ждут, – Серега приблизился к окну, потянул на себя скрипучую фрамугу. – Сейчас поглядим.

– Ну? Чего там?

– Вроде все как обычно: тусня тусуется, куряги курят…

Окна туалетов выходили как раз на гаражи. Высунувшись по пояс, Серега провел более уточненную рекогносцировку. Над пятачком вился вулканический дымок, – «куряги», верно, жгли на костре прошлогодние учебники. По крышам гаражей с воплями сигали первоклашки, далеко-далеко брела старушка в ботах и стареньком пальто. Серега закрутил головой.

Слева было вроде пусто, справа красовалась девчачья компактная стайка из девятого «Б». Прекрасный пол гонял по кругу бутыль, умело отпивал по глотку. Отмечали, должно быть, начало учебного года, будущих женихов, теплую осень. Закусывали теми же сигаретками. Глоток – вдох, хороший глоток – хороший вдох. Не йогуртом же, в самом деле, закусывать!

В недрах школы прозвенел звонок, и к черному ходу от гаражей неспешно потянулись старшаки. Впереди – массивный и широкогрудый Стас, мастер спорта по вольной борьбе, краса и гордость школы. За ним – Росля, нескладный ученичок, кого-то и где-то на каких-то олимпиадах побеждавший. Гигант мысли, в общем. Прочих одиннадцатиклашек, а были среди них и девчонки, Серега не знал. То есть лица были знакомы, но имен не помнил. Да и зачем? Он не завуч, чтобы всех знать.

– Чисто, – сообщил он своим. – Если бы караулили, наверняка бы собрались здесь.

– Почему же, – могут и со стороны парадного караулить, – предположил Гера.

– Могут-то могут, но там улица, значит – прохожие. Какой смысл ждать, если драться все равно не дадут?

Антоша был, как всегда логичен. На улице их метелить глупо, в школе тоже потайных мест немного. Тотчас поднимется буза, в три секунды примчится кто-нибудь из учителей. И охрана подоспеет. Сегодня в школах кругом охрана да тревожные кнопки. Терроризм. Хотя тому же Маринаду на кнопки плевать. И никто его не рихтует насчет можно и нельзя. Влегкую заглядывает – толкает порошки с таблетками, и вроде пока ничего…

Мимо лица что-то пролетело. Бам-с! Серега посмотрел вниз. Кусок штукатурки разлетелся, ударив по стриженному затылку Стаса. Атлет, крякнув, вскинул голову. Кто-то из девчонок звонко рассмеялся. Взбешенные глазки встретились с Серегиным взглядом. Парнишка виновато улыбнулся, неловко отодвинулся от окна. Еще подумают, что он тоже смеется. Штукатурка, конечно, не кирпич, но ощущения вряд ли приятные…

– Я предлагаю все-таки вооружиться, – сказал Гера. – Взять по отрезку трубы и спрятать в рукавах. Если сунется кто из салаг, по-простому наваляем. А если, скажем, толпа или Краб со своими выползут, тогда железки в ход пустим.

– А если убьешь кого? – поежился Антон.

– Ты считаешь: будет лучше, если пришибут тебя?

– Все равно, железо – это опасно.

– Ну ты даешь! В пацифиста играешь? Только знаешь, что с такими пацифистами делают? Скажи ему, Серый!

– Ну-у… – ответить Серега не успел. От мощного пинкаря дверь в туалет распахнулась, металлической ручкой вмазалась в кафельную стену. В туалет ворвался Стас. Лицо его пылало, глаза стали темными, абсолютно ненормальными.

– Вот он, паршивец! – мастер по вольной борьбе быком ринулся вперед. Челюсть у Сереги отвисла. Он по-прежнему сидел на подоконнике и глуповато следил за атакой. Что-либо объяснить или просто попытаться защититься представлялось невозможным. Цунами на то и цунами, чтобы крушить и разбрасывать. Отшвырнув оказавшегося на пути Антона, Стас подскочил к Сергею.

– Я… – начал было парнишка, и в следующую секунду два молота-шатуна поочередно встряхнули ему голову. В лоб, в челюсть и куда-то в переносицу. Аж хрустнуло что-то под глазами. Сверкнуло падающим солнцем, вытолкнуло через горло теплым и булькающим. Затылком Серега ударился о раму, а после полетел на пол, приложившись лицом еще и к полу. Мир, дрожащий и холодный, обнял Серегу, ладонью огладил щеку и вдруг рванул-потащил за собой. Прямо вниз – сквозь бетонные перекрытия, в подвальную могильную мглу. Серега забил руками и ногами, пытаясь выплыть обратно. Умирать отчаянно не хотелось.

Глава 3

Это напоминало пушку. Может, и не «дору», но тоже преогромную. Серегу положили на лафет, велели вытянуть руки по швам, запретили шевелиться. Тонко запели невидимые моторы, мальчугана потянуло в ствол. Точь-в-точь как снаряд! Серега тут же запаниковал. Так хоронили когда-то отца. В крематории. Там, правда, человек опускался вниз, но какая, в сущности, разница! Он-то пока был живой!

– Спокойнее, малец, не двигайся!

Серегу погладили по плечу. Он плохо видел, – щеки и лоб сдавили глазные яблоки, оставив лишь узкие щелочки амбразур. Сквозь эти амбразуры Серега и разобрал, что кругом стоят люди в белых халатах, а одна из медсестер придерживает его руки, безуспешно поправляя Серегин подголовник. Он хотел было ей помочь, но не смог. Затылок угодил в подобие резинового седла, – прямо тиски прокрустовы! Ни шевельнуться, ни повернуться. Ни вправо, ни влево.

– Я это… Живой пока, – Серега сам поразился собственному голосу. То есть когда-то он уже слышал себя, но тут было нечто особенное. Прямо какое-то мычание ягнят. А точнее – ягненка. Да еще пропущенное через длинную гулкую трубу.

– Живой. Конечно, живой. Не волнуйся.

– А куда это меня?

– Магниторезонансная томография, слышал о такой?

Серега собрался было помотать головой, но не смог.

– Сделаем снимок головы, посмотрим, нет ли гематом или трещин.

– A-а… Типа, рентгена.

– Только точнее и безопаснее. Потому что не радиация, а магнитное поле. Может, даже увидишь что-нибудь космическое.

– Нормально… – Серега криво улыбнулся. – А глаза закрывать?

– Как хочешь. Главное, не шевелись.

Моторы под спиной снова загудели, гигантский ствол заглотил мальчугана. Зазвенело в ушах, затрещало над головой. Серега прикрыл глаза. Грохот нарастал, бил подобием молний. Едва заметными толчками орудийный лафет смещался, и жуткие магниты над головой расстреливали Серегину черепушку порциями невидимой дроби. Сознание подростка раздвоилось. Может, от бешено вращающихся магнитов, а может, от укола, который вкатили ребята из скорой. Это вроде бы Антоша вызвал. Гера – тот сразу на Стаса прыгнул, все равно как шимпанзе, – пытался защитить. А Антон по-своему рассудил: выскочил из туалета, по сотовому вызвал ментов и скорую. Молодец, если разобраться, но Теркина помощь казалась Сереге ценнее. Стас, к слову сказать, и ему смазал локтем. Легонько так, но Гера отлетел к кабинкам, чуть не пробив спиной фанерную дверь. А вот менты приехали вовремя, даже скорую обогнали. Думали, наверное, террорист какой в школу пробрался. Взяли Стаса прямо в туалете, наручники даже натянули. Он ментов, кстати, тоже хотел по углам раскидать – и раскидал бы, да на спеца нарвался. Заработал ногой в ухо и сник. А потом… Потом Серега уже не помнил. То ли кровью начал захлебываться, то ли снова отрубился.

Его и сейчас клонило в сон. И медом растекалось по телу умиротворение. Его поднимало ввысь – над магнитотроном, над зданием больницы, и подросток начинал видеть окружающее пространство. То есть даже не город, не планету, а вообще все. Такое происходило с ним впервые. Солнце, луна, звезды – все превратилось в единую с соболиными блестками паутину. Как будто морозный, радужный снегопад взял и остановился. Стоп-кадр в полном объеме. И каждая снежинка-звездочка – человек, и между всеми угадываются свои лучики каналы. Туда-сюда проскакивают искорки-сигналы, и все в мире общее, все могут слышать друг друга. Хотя не всегда слышат. Серега, кажется, слышал. Снежинки не падали, но вращались, и каждая мерцала своим особенным светом. Одна из них была бабушкой, Серега хорошо ее помнил, а та, что поближе, конечно, горела в папиных ладонях. Все равно как огонек папироски. Хотя отец никогда не курил. Но вот костры любил разжигать, и сына учил, как экономичнее расставлять поленья – «звездочкой», «поленницей», «колодцем». В любое время года мог от одной спички запалить уютный костерок. Небольшой, нешумный, долгоиграющий. И лучшего занятия у Сереги не было, кроме как сидеть, прижавшись к отцу, и глядеть в огонь. Угли медлительно мигали, обнажая и скрывая алые зрачки саламандр. Словно многолапое смешное чудовище, костер принимался суетливо потирать ладоши, а то превращался вдруг в скопище маленьких ламинарий – ярко-красных, угодивших в вертлявое течение.

И все самое лучшее, самое теплое, от смеха до слез – все таилось в одной маленькой звездочке, в целости и сохранности сберегая память о прошлом и будущем. Удивительно, но Серега ясно видел: будущее хранилось здесь же, рядом с его прошлым, все равно как пара соседствующих книжек. И та, что таила в себе будущее, была удивительно толстой – страниц под тысячу или того больше. Он должен был родиться еще раз, и еще… А близкие люди водили вокруг хоровод, искристым облаком кружа над костром, даже не думая затухать. Далеко и отстраненно Серега чувствовал, что по щекам его катятся слезы. Не вниз, а куда-то в стороны – к ушам. И чудо-томограф их, наверное, тоже снимал на свою чувствительную пленку, чтобы удивить, а может, насмешить шибко умных врачей.

В полузабытьи он пропустил момент извлечения из пушки. Его продолжало кружить там – в волшебном мире, где-то над и где-то вне, Серега даже не знал, как правильно это именуется. Знал только, что мир этот есть, что даже искать его не надо. Он вокруг и он внутри, пусть даже его не всегда видишь и редко чувствуешь…

– Теперь быстренько в операционную! У нас там второго уже подвозят.

– Тогда я ставлю капельницу?

– Конечно, ставьте…

Серега все слышал, но мало что понимал. Кажется, врачи спешили. Как спешил вокруг и весь мир. И за его сломанный нос они взялись, чуть ли не пританцовывая. Что-то с хрустом взгрызалось в переносицу, Сереге начинало казаться, что щипцами копаются прямо в мозгу. Пару раз инструмент срывался, хирург в голос чертыхался, и Серега хрипло посмеивался:

– Мало каши ели…

Голос напоминал блеяние простуженной овцы, но хирург с медсестрами тоже похмыкивали.

– Шутник попался! Лежит под ножами – и шутит…

И стоящая рядом медсестра, наверняка, безумно красивая, бесконечно добрая, продолжала поглаживать Серегину руку. То ли успокаивала, то ли уговаривала пошутить еще. И Серега рад был ее повеселить.

– Вы там не забудьте чего-нибудь…

– Что, что?

– Ну, обычно доктора забывают какую-нибудь ерунду. Ножницы там в животе, скальпели… Зашивают все, заклеивают, а потом вспоминают.

– Не волнуйся, у нас тут все посчитано и пронумеровано. Инструмент английский, дорогущий. Так что ничего не оставим…

А в общем с ним управились быстро. Что именно они делали, Серега так и не понял. Онемение глушило боль, а лекарства продолжали вытворять с сознанием забавные фокусы.

– Ну все, шутник! Отправляйся досыпать, а потом на поправку.

Серега вспомнил, что надо быть вежливым.

– Спасибо. Заходите в гости.

– Если в палату, то зайдем и не раз… Лидочка, добавь ему акранита с новокаинчиком. А то отправится гулять по больнице.

Ласковые руки медсестры снова пришли в движение, Серега почувствовал легкий укол. Словно комарик укусил. По венам поползла жаркая волна. Как вулканическая пузырящаяся лава. Все выше и выше, до горла, до полушарий. Серега уснул.

* * *

«Немного холодно в кедах! – вопил Чиж. – Но это фигня!..»

Серега слушал и барабанил по собственному колену. Плеер ему притащил вчера Антоша. Можно сказать, подарил. И записей скачал, наверное, песен под триста. Конечно, по своему вкусу выбирал, но вкусы у них во многом совпадали. То есть от Чижа Серега не шибко фанател, но некоторые песни ему, действительно, нравились. Эта, например, или про солдатика, что «стрельнул в себя и больше ни при чем»… С музыкой болеть было проще и веселее. Голова все еще ныла, из ноздрей, словно бивни торчали огромные турунды, дышать приходилось ртом, но музыка все скрашивала.

В крохотной палате справа лежал дед Семен – старенький, но вполне боевой дед. Серега всерьез ревновал его к Лидочке – пухленькой медсестре, что держала его за руку на операции. Так уж протекала больничная жизнь. В Лидочку влюблялись все, потому что за руку ей приходилось держать каждого оперируемого пациента. Вот и дед уже не раз пытался ее приобнять, чмокнуть в ладошку. Серега давно забросал бы его подушками, да тоже жалел. У себя на даче дед Семен чистил грядки, споткнулся о древесный корень и бацнулся головой в чугунную ванну. «Чуть мозги не расплескал, – весело пересказывал он. – Часа три пролежал без сознания, потом ползком добрался до дороги. Там меня чуть было не переехали, смеркалось уже, – мало ли что там валяется. Спасибо, тормоза у машины добрые оказались – в паре сантиметров встал! В общем, подобрали-обобрали и в больницу»… Дед жизнерадостно смеялся. Вероятно, действие наркотических лекарств, вкачиваемых во время операции, у него затянулось…

Слева от Сереги томился выздоравливающий Боб, парень лет двадцати, длинный и непутевый. То есть звали его Борисом, но сам он представлялся как Боб, – наверное, Бобом и был по жизни. Потому что попал сюда за прыщи и фурункулы. Выдавливал их почем зря и довыдавливался, дурила. В один прекрасный день получил заражение крови и чуть даже не помер. Когда добрался до травмпункта, голова у него напоминала хороших размеров арбуз. Ни слышать, ни говорить этот умник уже не мог. Полная, короче, гангрена.

Сейчас, впрочем, у Боба все нормализовалось – и стул, и речь, и даже физия. Неделя очищающих процедур вновь превратила его в человека. И конечно, парень вовсю уже ковырял какими-то щепочками в ушах и зубах, прицеливался к шелушинкам на лице. Врачи в сотый раз твердили ему об опасности выдавливания угрей и прыщей, но удержаться Боб был не в состоянии. Пальцы его сами искали что бы такое почесать, сцарапать и выдавить. Конченный, в общем, был человек.

Кстати, именно Боб подсказал Сереге один из вариантов мести. Прыщи – это ведь прежде всего загрязненный кишечник, – твердили доктора, а раз так, то пациента следует пичкать слабительным. Чистили, в общем, Боба, как могли и умели. Ему это, само собой, не нравилось, да и кому понравится? В любой момент посреди самого жаркого спора он мог, вдруг, вскочить с койки и семенящим шагом ринуться вон из палаты. Лицо у него при этом делалось бледно-лиловым, глаза обретали собачью сосредоточенность. Словом, лекарство Бобу давали хорошее. Что называется – внезапное. Именно это лекарство Серега и задумал спереть однажды у медсестер. Ну а после в школьной столовке всыпать все это в компот Стасу и малость подождать. Потому что если сработает посреди урока – да еще у грозной Авроры, что вела у старшаков этику и никого обычно в туалет не отпускала, то шутка выйдет замечательная.

Хотя… Все равно мелконькая получалась месть. Типа, подножка из-за угла, а такие заугольные пакости вряд ли кого-нибудь красят. Можно, конечно, подойти и шаркнуть по роже водяной бомбочкой – прилюдно. Только чтоб в бомбочке не вода была, а какие-нибудь чернила. И пусть потом отмывается.

А лучше всего аппарат изобрести, чтоб встал под него – и на час-полтора превращаешься в супермена. Чтобы пресс титановый и кулаки, как у Кости Цзю. А на переменке у тех же гаражей да при свидетелях честно подвалить один на один. Стас, конечно, тот еще буйвол, – кирпичи, наверное, выковыривает из стен, но против Цзю обломается. Серега почти воочию видел, как подходит к Стасу, как с улыбкой качает головой. Нехорошо, мол, куча-могуча. За носяру ответ держать придется… Тот, конечно, процедит в ответ какую-нибудь гадость, пошлет, скажем, – и раз! Момент истины! А после – гостинец в ухо! И тут же третьим в брюхо – с красивым крюком по печени. Стас хрипит, валится, и тут же кто-нибудь из своих подскакивает, громко начинает считать, но считать бессмысленно, – нокаут чистый. «Куча-могуча» растеклась, лежит, не шевелится. И тогда уже момент истины номер два – тот самый, что зовется звездным. Под сотнями восторженных взоров, покачивая по-кукольному расставленными руками, точь-в-точь как у Сильвестра какого-нибудь Сталлоне, Серега неторопливо вернется в школу. А там уже и шепотки полетят за спиной, и губки начнет кусать пунцовая от осознания собственной вины Анжелка…

Серега вздохнул. Увы, грезы – это всего лишь грезы. До истинных боевых гроз им, к сожалению, как до луны и до солнца.

Чижа в наушниках сменил Никольский, затянув почти классическое: «Когда поймешь умом, что ты один на свете»… Вообще-то Никольского Серега любил, но сегодня решительно перескочил на десяток песен вперед. Потому что одиночества не было, – после операции он это знал совершенно точно. Близкие искры и звезды парили справа и слева, стоило только протянуть руку. Те же Боб с дедом Семеном за три дня совместной лёжки стали почти родными. Вчера вот приходил Антон, а сразу после него приехала мама с пакетом пирожков и литровой банкой киселя. Пирожки, правда, в горло не лезли – после операции было еще больно, но кисель Серега уконтрапупил с большим удовольствием. И на коленях у мамы тоже успел полежать. Совсем как в детстве. А она, похоже, была и рада. Где еще урвешь минутку, когда взрослого сына можно приласкать да погладить. Они поговорили о школе, о Ленкиных успехах, немного повспоминали о прошлом. Ужас, конечно, но у Сереги, оказывается, было уже свое прошлое – далекое и не очень, счастливое, в котором обитал еще живой отец, и буднично-нелепое – с отчетливым привкусом слез, с вечерним бдением за уроками и бессонными ночными часами, когда вспоминалось больше, чем мечталось.