355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Олег Нехаев » Забери меня в рай » Текст книги (страница 3)
Забери меня в рай
  • Текст добавлен: 14 октября 2020, 19:30

Текст книги "Забери меня в рай"


Автор книги: Олег Нехаев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Прыжок через океан


Если судить по оценкам в зачётке, то одногруппник Чарышева Юрий Прокушев был одним из самых нерадивых студентов. Правда, сам он этим никогда не тяготился. Для него был важен только диплом, а прилагавшиеся к нему знания считал необязательным дополнением.

Он всегда выбирал только то, что приносило ему зримую пользу и доставляло реальное удовольствие. Например, ещё в начале учёбы однокурсницы признали его самым элегантным и красивым студентом. Юрка гордился таким выбором и не скрывал своего восторга. Ревностно оберегал титул негласного красавца и никому его не уступил за все последующие годы. Более того, Прокушев настолько стал дорожить производимым впечатлением, что научился любоваться своим отражением не только в зеркале, но и в людях.

Высокий. Холёный. Подбористый. Всегда стильно одетый. Некоторые девушки не просто засматривались на него, а в открытую манили взглядами для знакомства. И он постепенно привык к такому восторженному вниманию и стал умело пользовался им.

Этим утром Юрка Прокушев, после загульной ночи, шёл по институтскому коридору смурной и невыспавшийся. Но выглядел, как всегда, безупречно. На нём великолепно смотрелась новенькая американская джинсовая рубашка. Брюки из плотного саржевого денима. Шикарные югославские ботинки из мягкой кожи с упругими коричневыми шнурками. Всё надетое на нём можно было достать только по блату. В магазинах это не продавалось.

Другой бы не услышал, а он чутко среагировал на раздавшийся сзади легковесный перестук женских каблучков. Резко обернувшись, Прокушев увидел изящную Татьяну Парамонову, секретаршу ректора, и тут же поплыл за ней как рыба-прилипала, всё убыстряя и убыстряя шаг.

Юрка был знаком с ней уже около двух лет, и для него она была вовсе не недотрогой, как для большинства других однокурсников, а доступной и смазливой Таньчей, в лице которой было что-то детское и кукольное.

Он шёл сзади неё с довольной ухмылкой, горделиво подняв голову, и любовался её изящной и притягательной фигурой. Иногда он сжимал трубочкой тонкие губы, будто присасывался хоботком к сладостному нектару. Так делал всегда, когда что-то доставляло ему особенное удовольствие.

Юрка уже почти вплотную приблизился к Таньче и трепетно начал вдыхать утончённый запах её духов, который зазывно манил лёгким пьянящим соблазном.

Прокушев уже знал, что такой аромат мог исходить только от хорошего импортного парфюма. Отечественные ширпотребовские духи были напрочь лишены этой искусительной таинственности и манящей нежности. Он их терпеть не мог за тяжёлые, удушающие запахи фиалки или ландыша, грубо дубасившие кулаком по его обонянию.

Благоухание французских духов Таньчи было лёгким, влажным, чуть медовым и сладковатым. Юрка наклонился к ней и с вкрадчивой игривостью зашептал:

– Доброе утро, восхитительная и обворожительная мадмуаз-э-э-ль Парамонова.

– Привет, солнышко! – глянув на него, удивлённо и обрадовано воскликнула Таньча, поправляя двумя тонкими, длинными пальчиками спутавшиеся завитки волос за маленьким, розоватым ушком. Другой рукой она крепко прижимала к вздёрнутой груди голубенькую папочку и коробку с кнопками.

– А ты знаешь, Парамонова… – приобнимая её за талию, заговорил он с чувственным придыханием. – Знаешь, как в Париже говорят настоящие мужики о таких красивых девушках, как ты?

– Как? – кокетливо состроила глазки Таньча.

– Они… Они… – Юрка манерно затряс руками и сладостно произнёс, переходя на шёпот. – Они дрожат от страсти, как… Как скакуны перед забегом… И, чтобы успокоить себя, пренебрежительно потом так говорят, – в этом месте он сделал многозначительную паузу, нежно погладил руку Таньчи и, закрыв глаза, будто наслаждаясь сказанным, продолжил. – Они говорят… – и тут Юрка сначала хамовато хмыкнул, а потом, не сдерживаясь, заржал во всю глотку. – Они безразлично так говорят: а ведь кому-то эта чувырла смазливая уже до чёртиков надоела! – Прокушев продолжал громко, несдержанно гоготать, любуясь произведённым эффектом.

Таньча стояла поражённая. Растерянная неожиданной грубостью. Потом с недовольным вздохом огорчённо выдавила из себя:

– Дурак ты… – и тут же резко отмахнулась от его попытки вновь приобнять её за талию.

– Ну ты что, обиделась? Шуток, что ли, не понимаешь?!

– Да нет, всё я понимаю, – приходя в себя, с очень серьёзным видом сказала Таньча. – Мне-то что?! Это тебе должно быть не до шуток! Знаешь, какой я приказ сейчас несу?! – и она с сожалением глянула на Юрку.

– А мне без разницы, что ты там несёшь! Мне вот эта вся фигня, – и он пренебрежительно указал рукой на висящие объявления, – до лампочки…

– Ну если тебе приказ о твоём отчислении «до лампочки», тогда…

– Какой? Ты что, сбрендила?! – перебил её перепуганный Юрка.

– А я-то здесь при чём? – удивилась Таньча, недовольно пожимая плечами, медленно подходя к стенду объявлений. – Если бы ты сам не выпендривался… Вот слушай… – и она, вытащив из папки лист бумаги, стала неспешно читать, безразличным монотонным голосом. – …Отчислить за систематическую неуспеваемость студента пятого курса Прокушева Ю. Пэ…

– Покажи! – ошарашенный Юрка выхватил из её рук злополучный приказ и тут же стал лихорадочно вчитываться в текст. – …Положение о конкурсе… – пробормотал он и недоумённо посмотрел на Таньчу.

– Да пошутила я! – с восторженным лукавством воскликнула она и тут же издевательски съёрничала. – Ты что, Прокушев, шуток не понимаешь?!

– Ни фига себе пошутила… – еле выдавил из себя переменившийся в лице Юрка. – Ты чё, Парамонова?! Так же можно… Да за такие…

– Ну всё… Всё! Успокойся, солнышко, – и Таньча ласково погладила его будто ребёнка. Но, увидев идущих студентов, отдёрнула руку и повелительно скомандовала. – Не стой истуканом! Лучше помоги куда-нибудь это прикнопить!

– Куда-нибудь, – раздражённо сказал Юрка, оглядывая огромный стенд, весь завешанный бумагами. – Куда тут… Слушай, а вот эта макулатура зачем здесь висит?! – и он показал на нарисованный от руки неказистый плакатик, на котором было крупно выведено «Поздравляем с Новым 1988 годом!»

– А мне нравится. Особенно, вот эти восьмёрочки-снеговички. Такие потешные! – сказала Таньча.

– Причём здесь восьмёрочки! Скоро февраль уже!

– А-а-а… – обрадовалась своей догадке Таньча. – Ты думаешь, уже можно снять?

Прокушев рывком сдёрнул плакат со стенда и небрежно сказал:

– Цепляй теперь свои бумажки!

– Спасибо, солнышко! Только из-за этих «бумажек», как ты говоришь, вчера такой сыр-бор разгорелся! – начала с волнением, торопливо рассказывать Таньча, прикрепляя листочки кнопками, и не забывая кокетничать. – Сам министр звонил… Ректор злющий ходил. Кричал на всех… А потом позвонили… – и она прошептала на ухо Прокушеву. – Из самого ЦэКа44
  4 Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза – высший руководящий орган страны.


[Закрыть]
4. Я чуть жвачкой не подавилась. Представляешь?! И говорят ему… Я подслушала немножко… Так, случайно… Чуть-чуть. Говорят: «Это не вашего ума дело, выполняйте, что приказано!» И бросили трубку… А там, Юрочка, – и она приложила руки к груди, – действительно, такое написано… Такое! Мне бы кто раньше сказал – не поверила. Сам посмотри, – и Татьяна, прикнопив последний лист на стенд, покачала головой и многозначительно ткнула пальцем в текст.

Прокушев бегло, с нарастающим любопытством прочитал положение о конкурсе и восторженно воскликнул:

– Ни фига себе! Вот это да! – и тут же помчался в аудиторию, где должна была проходить первая «пара».

– Чарышева не видел? – спросил он на ходу у Сашки Коренного.

– Нет. Не приходил ещё, – ответил тот.

Юрка забежал в курилку. Заглянул в буфет. Стал спускаться по лестнице и увидел входящего с улицы Вадима Чарышева. Вихрастого. С большими голубыми глазами. В незастёгнутом сером пальтишке.

Можно было смеяться над его некоторой несуразностью и лопоухостью, и тут же восхищаться аристократичной утончённостью и красивым профилем лица. Правда, если бы пришлось начинать представление с его одёжки, то получилось бы довольно скудное и невзрачное описание.

На нём были дешёвенькие советские штаны «под джинсу», грубые и убогие. Не лучше смотрелась и серенькая рубашка детсадовского фасончика. Нелепо выглядели и его чёрные ботинки, почти такие, какие носили солдаты и милиционеры.

В чертах его лица было что-то такое, что одновременно подчёркивало строгую серьёзность и недоступность, но в то же время говорило о его какой-то детской наивности и искреннем простодушии. Этого простодушия было столько, сколько могла вместить его распахнутая миру душа. И эта открытость была неимоверно прекрасной. И в тоже время – невероятно опасной. Потому что именно с блаженного рая началась для человека дьявольская дорога в преисподнюю.

Чарышев ещё в дверях как примерный ученик предусмотрительно стянул с головы кроличью шапку. И, быстро спускаясь в гардеробную, размахивал ею, держа за тесёмки.

– Вадька, это наш шанс! – тормошил его запыхавшийся Прокушев, помогая ему на ходу раздеваться. – Три победителя поедут в Америку! – и он радостно запел на мотив известной песни «America the Beautiful». – Амэрика, Амэрика…

– Какую Америку? – недовольно перебил его Вадим, оттирая замёрзшие руки. – Вроде и мороза почти нет, а я задубел совсем, пока шёл…

– Конкурс! Конкурс студенческих работ объявили. «Прыжок через океан» называется, – страстно пояснял Юрка. – Три лучших получат… Как их? Эти… Гранты! – и он учтиво подал молодой и дородной гардеробщице его одежду.

– Подожди, – попросил Вадим и, взяв у него из рук шапку, небрежно засунул её в рукав своего хлипкого пальтишка.

– Ну ты, блин, как пацан какой-то из деревни, – возмутился Юрка, вытаскивая обратно шапку. – Пора уже посолиднее становиться. Правда? – с напускной галантностью обратился он к гардеробщице, отдавая пальто. – Вот, пожалуйста! – но та ничего не ответила и, немножко улыбнувшись, смущённо посмотрела на него. Юрка, наклонившись к ней поближе, игриво сказал. – А ты ничего так… Новенькая? – и тут же брезгливо фыркнув, злобно продолжил. – Только вот если бы ты ещё «спасибо» научилась говорить! А то как… Как в Задрючинске своём каком-то…

В холле, дождавшись, когда пройдёт шумная группа студентов, Прокушев заговорщицки сказал Чарышеву:

– В общем так, Вадька, у меня гениальная идея… Такая гениальная, что всю жизнь нашу перевернёт! А надо-то всего ничего… Ты мне помогаешь написать статейку, а я тебе достаю разрешение на работу в рукописном отделе… В спецфонд… Ну и ещё там куда? Ты же хотел?

– Хотел… Ещё как хотел! – с восторженной заинтересованностью воскликнул Вадим. – Но они говорят…

– А у меня дядька замом в министерстве культуры работает. Сечёшь?! А если мы напишем… Ну если напишем что-то такое, чего ни у кого не будет… То победа нам обеспечена! Понимаешь?! А в Америке ты сможешь в любом научном фонде работать… Доступ получишь к какому угодно архиву… Ну и деньги…

– А сможешь? Разрешение достать сможешь?

– Да без вопросов…

– Слушай, а какие условия этого конкурса? – оживился Вадим.

– Пойдём. Пойдём! Сам всё прочитаешь.

– А Санька Коренной тоже с нами?! – спросил Вадим, когда поднимались на второй этаж.

– Не-е-е. Он же английский – ни в зуб ногой. А там знание языка обязательно.

– Да я тоже его не очень, сам знаешь, – раздосадовано сказал Чарышев.

– Ничего… У нас с тобой ещё есть почти целых полгода. Подучим! Главное сейчас для нас – хорошие работы написать.

– Каких полгода?! У нас же защита в июне! Забыл?

– Старичок, ничего я не забыл! Просто шанса такого может больше никогда и не быть! – Юрка доверительно обнял Вадима. – Понимаешь, никогда! Только сейчас! Это как трамплин для всей жизни! Сейчас или… Понял?! Идём!

Возле доски объявлений уже появились несколько студентов, с интересом обсуждавших положение о конкурсе. Юрка бесцеремонно отодвинул в сторону какого-то очкарика с рыжеватой шевелюрой и протолкнул Вадима к самому стенду.

– Смотри! – и он, ткнув пальцем в текст, стал сбивчиво читать. – Советский Фонд «Гуманитарная инициатива» и Американский Институт Гленнана оплачивают трём победителям перелёт в Вашингтон. В обе стороны! – и Юрка восторженно потряс указательным пальцем. – Семьдесят пять процентов страховки, проживание и питание в течение одного месяца. А также… – он перевёл взгляд на следующую страницу и с прежней бесцеремонностью пригнул голову возмущённого очкарика. – …А также обеспечивают удобный доступ к библиотеке Конгресса США, национальным архивам, различным образовательным и исследовательским организациям… А вот – самое главное! Ежедневная выплата стипендиату составляет 100 долларов… Понял?! Е-же-дне-в-ная! Это же, Чарышев, житуха, как в раю!

Когда они проходили мимо портретной галереи членов Политбюро ЦК КПСС, Юрка резко остановился и, вглядываясь в своё отражение в застеклённой рамке, аккуратно причесал волосы. И только потом увидел, что стоял напротив портрета Горбачёва. Генерального секретаря ЦК КПСС. Убедившись, что в коридоре никого нет, Юрка нагловато ухмыльнулся и, пафосно подняв голову, издевательски спопугайничал в горбачёвском стиле:

– Не надо… Не надо, понимаешь, тут подбрасывать… Я, товарищи, прекрасно осведомлён, что нужно простому народу… Советскому народу нужна, так сказать, гласность и перестройка! – он потряс рукой и выразительно посмотрел на другие портреты.

Чарышев подыграл и, состроив удивлённую гримасу, пародийно продолжил:

– Мы ещё с вами разберёмся, кто у нас здесь who is who?

Обнявшись, они рассмеялись. А потом вновь начали дурачиться.

Уже на следующий день Вадим по просьбе Прокушева написал два заявления на допуск в архивы. Юрка прочитал и поморщился:

– Ну не так же это всё надо писать! Напиши, что ты не просто студент «педа», а победитель молодёжного конкурса, что у тебя уже есть три… Целых три опубликованных научных статьи!

– Две! И то одна в соавторстве… – начал поправлять его Вадим.

Юрка пренебрежительно хлопнул по плечу Чарышева и недовольно сказал:

– Вадька, ты Вадька! Тобой же страна может гордиться! А ты… Дурачок, ты, дурачок… Мне бы твои способности… – с сожалением вздохнул Прокушев. – Ладно, пиши…

Вадим стал дописывать, а Юрка, прочитав перечень запрашиваемых документов, удивлённо спросил:

– А ты что не собираешься писать о своих декабристах?!

– Нет! У меня сейчас другая такая интереснейшая тема открывается. Я до такого докопался…

– Слушай, а ты тогда мне дай черновичок свой по этим твоим «первенцам свободы», – бесцеремонно оборвал его Прокушев. – Помнишь, ты доклад на конференции делал? А я что-нибудь из него своё сварганю. Договорились?

– Ладно, – сказал Вадим. – А разрешение когда дадут?

– Быстро. Ходатайство на тебя оформят и сразу перешлют.

– Слушай, а мне бы посмотреть, например, воспоминания Горбачевского, Вульфа… Закрытый фонд, говорят. Ну и к письмам Пушкина… Многие тоже нельзя нигде почитать…

– Пиши! Всё будет. Не дрейфь! Допуск ко всему получишь! – с уверенной лёгкостью пообещал Прокушев и постучал себя кулаком в грудь. – Я тебе обещаю!

Они только пару раз сходили вместе в библиотеку. Недели через две Юрка, забирая несколько объёмных тетрадок «черновичка» по декабристам, клятвенно заверил Чарышева, что все бумажки уже оформляются и своё обещание он обязательно сдержит:

– Понимаешь, дядька в загранкомандировку неожиданно уехал, – пояснил Юрка. – Как вернётся, тогда мы с тобой этот допуск к самым редчайшим раритетам сразу и получим. Там только печать осталось поставить. Ты потом меня за это всю жизнь благодарить будешь! Хотя, честно говоря, я терпеть не могу вот эту возню со всем этим старьём архивным… У меня на пыль эту аллергия жуткая. Я даже… Даже запаха её не переношу… – и он закрыл ладонью себе нос и презрительно поморщился.

В последующие дни каждый приход Чарышева в музейную библиотеку обязательно начинался с визита на второй этаж. Он заходил в крохотную приёмную директора и спрашивал у секретаря:

– Ходатайство из Министерства культуры на меня не приходило?

И ему постоянно отвечали со снисходительной улыбкой:

– Нет, молодой человек, не приходило.

Шкура для барабанов


В конце апреля 1988 года почти каждый день шли дожди. Часто проливные. Вадим Чарышев ещё с прошлой осени, с того дня, как устроился дворником, стал ненавидеть любые осадки. Потому что для него они всегда означали непременный внеплановый выход на тягостную и муторную работу.

Комната на Малой Бронной, в которой он жил, располагалась рядом с бойлерной, в цокольном этаже дома. Это была коммунальная квартира. Она официально числилась нежилой и принадлежала ДЭЗу – дирекции по эксплуатации зданий. Но на самом деле в ней жили, кроме него, студенты-молодожёны и ворчливая старушка Фаина Яковлевна. Семейные жаловались ему, что ежемесячно платили смотрителю сорокарублёвую «дань» за своё неофициальное пристанище.

Чарышев убирал огромные дворы, прилегавшие к Бронной и Спиридоньевскому переулку. И тоже отдавал часть зарплаты за предоставленное жильё, которое ему не полагалось из-за прописки в общежитии. С учётом стипендии, у него оставалось девяносто рублей, которые обеспечивали, как ему казалось, приличное существование. Чарышев имел не только свой угол, но и мог покупать любые книжки. Даже недорогие антикварные.

Единственным жильцом, ожидавшим переселения, была Фаина Яковлевна. Остальных «по бумагам» не существовало и они были вынуждены жить в потаённой квартирке по строгой рекомендации техника-смотрителя: «Как мышки, не привлекая внимания».

Той апрельской ночью, холодной и промозглой, он убирался в самом дальнем закутке, который примыкал к Спиридоньевскому. Ещё за два дня до Первомая начальство потребовало «навести идеальный порядок на вверенных участках». И потому Вадим махал метлой старательно, зная, что утром все дворы будет обходить специальная комиссия.

Чарышев заметил эту женщину сразу. Она мелькала в полуночной темени приметным светлым пятнышком. Одета была простенько. Дешёвенькое болоньевое пальтишко. Вязаная шапочка. Грубоватые серые сапожки с тупыми носами.

Женщина всё время покашливала. И постоянно поправляла на носу очки с толстенными стёклами.

Она торопливо заходила в подъезды и, пробыв там две-три минуты, быстро выходила, беспокойно оглядываясь. И вновь направлялась к следующему дому. «Наверное, ищет кого-нибудь», – подумал Чарышев.

Закончив работу, он понёс инструменты в подсобку, которая располагалась в парадной соседнего дома. Вадим открыл тихонько дверь подъезда и сразу увидел эту женщину, бросавшую какие-то листочки в почтовые ящики. Только при свете он рассмотрел, что это была та самая «фифа» из библиотеки.

Заметив его, она испуганно шарахнулась, а Вадим радостно произнёс:

– Добрый вечер! – и тут же про себя отметил, что была она намного моложе, чем ему показалось вначале. В заблуждение вводила её полнота, добавлявшая ей какую-то несуразную солидность.

«Фифа» вначале оторопела. Скрестила на груди руки, будто готовясь отразить нападение, и только после этого, присмотревшись, сказала со вздохом облегчения:

– Привет, ненормальный!

– А вы… А ты чего тут, как лунатик, по ночам шастаешь?

«Фифа» замялась, закашлялась, а потом начала тяжело дыша, негромко объяснять:

– А я объявления разношу. Меня подруга попросила. Она заболела и… Вот я и стараюсь, чтобы к Первому мая успеть.

– Так давай я помогу.

«Фифа» решительно начала отказываться, но Вадим взял её за руку и, выйдя на улицу, добродушно спросил:

– Давай, показывай, какие ты ещё не успела обойти?

Дома в квартале были дореволюционные. Бывшие «доходные», предназначавшиеся для сдачи внаём небогатым постояльцам. Все они были многоэтажными. Без особых архитектурных изысков. С однообразными подъездами и с пристроенными позднее грубоватыми лифтами-пеналами, напоминавшими тюремные клетки.

Из-за похожести домов «фифа» тут же ошиблась подъездом и повторно стала запихивать сложенные пополам листочки в почтовые ящики. Чарышев заметил это и в дальнейшем всё делал сам. «Фифа» только доставала из разных карманов небольшие пачечки и отдавала ему в руки.

Познакомились они быстро. Девушку звали Валерией.

– А в том доме, возле которого я метлой махал, Маяковский жил, – с гордостью сообщил Чарышев, когда они вышли из очередного подъезда. – Помнишь? – Чарышев неожиданно приостановился, одним движением пригладил вихор на голове и начал выразительно читать стихи:

Я сразу смазал карту будня,

плеснувши краску из стакана;

я показал на блюде студня

косые скулы океана.

На чешуе жестяной рыбы

прочёл я зовы новых губ.

А вы

ноктюрн сыграть

могли бы

на флейте водосточных труб?

«Фифа» неприязненно глянула на Чарышева, помолчала, и озлобленно сказала:

– Только он ещё и другое тогда же написал, – и она гневно и пафосно процитировала: «…Я люблю смотреть, как умирают дети», – и тут же закашлялась, но затем, глубоко вздохнув, желчно выдавила из себя. – Сволочь! – и молча зашагала рядом, что-то бормоча.

– Я вообще-то в «педе» учусь! – желая продолжить общение, сообщил Вадим. – А здесь просто дворником подрабатываю.

– А я Маяковского… – глядя себе под ноги, сказала, хрипя, «фифа», – вообще не воспринимаю. Не моё. Мне больше как-то Достоевский нравится.

– А Есенин… Есенин тебе нравится?! Представляешь, в комнате, в которой я сейчас живу, Есенин много раз бывал! – восторженно стал рассказывать Чарышев. – Я даже стул, на котором он сидел, себе выпросил. А наша баба Фая видела… Ты не поверишь! Его живьём видела. А потом одна из его любовниц… Она сюда, мне баба Фая о ней рассказывала, раньше часто приходила. Посидит-посидит и начинает… – Вадим смущённо заулыбался. – Матерные песни петь во всю глотку… – и он тут же показал рукой. – Вон моё окно, рядом с дверью в бойлерную… Видишь? У нас там ещё «баламуты» живут, – Вадим рассмеялся. – Ага! Ритка с Лёнькой. Молодожёны. Из Белоомута. Посёлок такой на Оке. А баба Фая не расслышала и зовёт их «баламутами». Смешно, правда?!

– У вас там что – коммуналка? – с неприкрытой брезгливостью недовольно спросила «фифа» и поморщилась с таким отвращением, будто забулдыжные соседи прямо в эту секунду сунули ей под нос кухонное ведро с забродившими помоями.

– В общем, да! Коммуналка… – с какой-то растерянной обидчивостью пояснил он и тут же, улыбнувшись, радостно воскликнул. – Но только у нас там все дружно живут. Правда! Честное слово!

Очередную пачку листовок Вадим разбросал в своём подъезде быстро и ловко. И тут же добродушно предложил:

– Пойдём ко мне чаю попьём.

– Нет, я не могу, – ответила Лера. – У меня ещё две пачки остались.

– А я потом помогу тебе. Пойдём! – и Чарышев стал открывать ключом дверь квартиры.

– Спасибо тебе, что помог… Извини. Пока! – и Лера быстрыми шагами направилась к выходу. Чарышев устремился за ней, но тут же раздосадовано махнул рукой и поспешно вернулся, чтобы забрать ключ, торчавший из замочной скважины.

Лера приоткрыла дверь подъезда и тут же зажмурила глаза от яркого света фар. Из арки во двор стремительно въезжали четыре серые «Волги». Две из них резко остановилась прямо напротив дома. Моментально, как по команде, открылись дверцы машин. Несколько крепких моложавых мужчин выскочили и побежали в дальнюю сторону двора.

Из другой «Волги» вышли трое. Один из них, выглядевший постарше, огляделся и решительно скомандовал двум другим сотрудникам, указывая на дома, выходящие на Малую Бронную:

– Давайте вот с этих начнём. Вон с того подъезда!

Они спешно зашагали в указанную сторону, но вынуждены были тут же приостановиться. Их притормозил раздавшийся с переднего сиденья властный, негромкий голос:

– Вержицкий! Лучше с этого! – они обернулись и, увидев резкий указующий взмах руки в сторону дома с бойлерной, устремились теперь уже в этом направлении.

Лера бросилась обратно в подъезд и с разгона столкнулась с Вадимом. Получилось так, будто он её обнял.

– Хорошо… Хорошо… – отстраняясь от него, кротко сказала Лера с частым придыханием. – Давай, показывай… Показывай свой стул есенинский! – и тут же грубовато выпалила. – Быстрее только!

В коридоре квартиры тускло горела лампочка. Вадим провёл Леру к своей комнате и, открыв дверь, добродушно сказал:

– Сейчас мы с тобой такого чаю духмяного попьём с чабрецом… Я сам его собирал.

– Слушай, а ванная у вас где?! – тихим голосом спросила Лера и слегка притронулась ладонью к его руке.

Чарышев, несколько растерявшись, показал, и она, смущённо улыбнувшись, попросила:

– Ты только свет у себя не включай. Ладно? А я сейчас, быстренько.

Вадим, почувствовав доступность этой девушки, заволновался. Торопливо войдя в свою комнату, он тут же забыл о её просьбе и машинально включил свет. Затем быстро снял курточку и свитер. Побрызгал себя одеколоном. Сбросил покрывало с кровати. Отвернул уголок одеяла. Вновь набросил покрывало. Пригладил на голове волосы. И стал ждать её весь сияющий. Потом раздосадовано схватился за голову и поспешно щёлкнул выключателем.

Постояв, Вадим ещё плотнее задёрнул шторы, но через них всё равно пробивался свет уличного фонаря. Он блеклой полосой падал на пол и рассеяно терялся у противоположной стены.

Лера вошла в сумрак комнаты и, не обращая никакого внимания на двинувшегося ей навстречу Вадима, гневно произнесла:

– Скоты! Ур-р-роды! Достали уже!

Подойдя вплотную к окну, она слегка раздвинула шторы и стала внимательно наблюдать за происходящим во дворе.

– Кто? – еле слышно спросил удивлённый Чарышев, подходя к ней сзади и пытаясь обнять. – Боишься, что ли, кого?!

– Психушки на Столбовой! – неожиданно громко ответила Лера, тяжело дыша, резко отстраняясь от Вадима.

В дверь позвонили.

– Не открывай! – перепугано попросила она, как приказала.

Но кто-то продолжал и продолжал жать на звонок. В соседней комнате послышалось недовольное кряхтение. А затем – неспешные шаркающие шаги.

– Это наша баба Фая, – шёпотом пояснил Вадим.

Было слышно, как приоткрылась дверь, и кто-то снаружи строго сказал:

– Извините за столь позднее беспокойство. Комитет Государственной Безопасности.

– И что ты мне показываешь?! Крендель-мендель, – сердито отреагировала баба Фая, открывая дверь. – Тычешь мне своей бумажкой прямо в нос… Я всё равно ничего там у тебя без очков не увижу.

– Вам, гражданка, нужно подойти к своему почтовому ящику… Возьмите ключик от него. И паспорт захватите.

Было слышно, как на втором этаже другой сотрудник обращался к жильцам с такой же просьбой.

– Делать вам нечего… Крендель-мендель! – недовольно пробурчала баба Фая. – И зачем? Ты что, думаешь, я газеты выписываю? Разбудил меня среди ночи… Крендель… И письма мне никто уже не пишет! Давно писать некому… И ящик у меня без ключа открывается… Вот бери сам и открывай.

И тут же сверху, видимо, с площадки третьего этажа, вновь отчётливо донеслось: «Комитет Государственной Безопасности. Выйдите и откройте ваш почтовый ящик, пожалуйста!»

Чарышев стоял ни живой, ни мёртвый.

– Ты что наделала?! – дрожащим голосом спросил он Леру. – Что там было в этих…

– Ох, мальчик-то… – язвительно перебила она его. – Мальчик-то как перепугался, оказывается! – и тут же очень грубо, с пренебрежением добавила. – Ну беги! Что ж ты ждёшь? Не стесняйся! Давай! А то, знаешь, срок за недоносительство большой дают! А стукачей они пряниками сладкими кормят… Иди!

– Да тихо ты! – шикнул на неё Чарышев, услышав, как баба Фая поясняла в подъезде:

– Нет! Не слышала… Говорю же: нет! Крендель-мендель… И подозрительных никаких не видела…

– Так что там было написано в этих листовках? – подавленно спросил Чарышев.

– Какая теперь тебе разница… Всё равно, кроме них, это уже больше никто не прочитает… Здесь надо было ещё позднее опылять… Как-то в этот раз они очень быстро настучали…

Было слышно, как баба Фая вошла из подъезда в прихожую и закрыла за собой дверь.

– Ты диссидентка, что ли, какая-нибудь? – опять шёпотом спросил Чарышев.

– Скорее, революционерка!

Вадим хмыкнул от удивления:

– Зачем?

– Затем! – недовольно ответила Лера. – В игру играем под названием «Кто не побоится сказать, что ему в этой жизни не нравится». Тебя вот в ней всё устраивает?

– Ну не всё, но жить в общем можно… Преподаватели вот некоторые мне не нравятся, – стал с простодушной искренностью рассказывать Чарышев. – Не нравится, что в магазинах очереди. Но это же временно…

– Ага! Семьдесят лет уже «вре-мен-но»… – с грубоватой ехидцей отреагировала Лера. – Власть уродов в очередной раз начинает рассказывать сказочки про белого бычка. А ты веришь! Вместо «великого товарища Сталина» и «дорогого Леонида Ильича» теперь «дорогая перестройка», – Лера болезненно закашлялась и затем, с трудом дыша, недовольно продолжила с нарастающей яростью в голосе. – Только если это действительно «гласность», почему эти архаровцы на таких, как я, облаву устраивают? Я что убила кого-то?! Или с ножом по улицам бегаю?! Такую «гласность» они по своему телевизору не показывают… Ты Архипа, кстати, читал?

– Кого? – растерянно спросил Вадим.

– Солженицына, – пренебрежительно пояснила Лера. – Книга у него такая «Архипелаг ГУЛАГ».

Неожиданно в приоткрытую форточку с улицы донёсся урчащий звук моторов. А затем окно осветилось очень ярким светом фар. И этот свет становился все ослепительнее и ослепительнее. И вместе с ним нарастал приближающийся гул двигателей. А по стенам неторопливо поползли в разные стороны огромные расплывчатые тени.

Лера испуганно попятилась от окна. Тени быстро стали обретать резкие очертания и ускорились в движении. Стало отчётливо видно, что висевшие на окнах «шторы» на самом деле были постиранными обрывками транспарантов. На одном красном полотнище отчётливо читалось «СЛАВА», на другом – «ТРУДУ!»

Четыре «Волги», одна за другой, подъехали к дому. И тут же стали сдавать назад, припарковываясь возле бойлерной. Одна из машин остановилась прямо напротив его окна.

Гул двигателей стих. И в тишине какой-то мужичок с верхнего этажа истерично прокричал в форточку пьяненьким голосом:

– Разъездились, к чертям собачьим! Козлы долбанные! А мне, может, вставать завтра в четыре утра…

– А у тебя здесь как на демонстрации, – кивая на шторы, сказала Лера, с трудом пересиливая дрожание в голосе.

– А-а-а! Этим добром тут вся подсобка забита, – успокаиваясь, пояснил Вадим, показывая на дверь. – Там в каморке всякого хлама этого навалом… – и он, подойдя вплотную к Лере, шепнул на ухо. – Там даже портрет Сталина есть, – и он нежно поцеловал её в шею.

Лера безучастно отстранилась. За окном мелькнула тень, послышался резкий скрип опускаемого стекла в машине.

– Докладывай! – сказал кто-то, зевая.

– По описаниям – она!

– Новогорская?

– Так точно! И ещё с ней видели какого-то парня…

– Этот-то откуда ещё взялся?! Её же на Пушкинской потеряли… Одна была. Ладно, иди. Надолго ещё у вас?

– Мы уже всех почти здесь обошли…

– Хо-ро-шо…

– Только вот…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю