355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Олег Мятелков » Соленый периметр (Сборник рассказов о Подводниках) » Текст книги (страница 3)
Соленый периметр (Сборник рассказов о Подводниках)
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 02:55

Текст книги "Соленый периметр (Сборник рассказов о Подводниках)"


Автор книги: Олег Мятелков


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

И за эти вот секунды люди в отсеке, стоя по пояс, по плечи, по горлу в воде, успели-таки намертво затянуть задрайки! Сейчас только тонкие игольчатые струйки били из-под массивной круглой плиты люка.

Но все-таки самым серьезным было другое. Толчок взрыва, усиленный тяжестью вошедшей в отсек воды, кинул корабль вниз, к грунту. Задрав нос, лодка глубоко вошла кормой в многометровый слой вязкого тяжелого ила. Он-то, словно капкан, и держал корабль на глубине...

– Ну что же... Еще раз! Как говорится, с богом!

Командир, скользя по крутизне палубы, шагнул к раструбам переговорных труб:

– По местам стоять, к всплытию!

В непривычной тишине голос его прозвучал неожиданно громко. Откликаясь, забились в жерлах переговором... В четвертом...

Вот доложил предпоследний, и командир вдруг понял, что нет у него сейчас большей мечты, нестерпимее желания, чем услышать из кормового знакомую бойкую скороговорку: "...в отсеке по местам стоят..." Тишина. Помолчав, он повернулся к механику, скомандовал негромко:

– Продуть балласт!

С шипением, переходящим в странный унылый вой, в трубы из баллонов высокого давления вырвался воздух. Сейчас он войдет в цистерны и мягко, но неумолимо начнет сжимать замершую в них воду. Медленно, потом все быстрее и быстрее заструится вода из открытых кингстонов, и заполняющиеся воздухом цистерны потянут лодку вверх, вверх...

Командир и все, кто был рядом, не отрывали глаз от стрелки глубиномера – вот сейчас, сейчас... Вздрогнул корпус, вой воздуха в трубопроводах стал еще пронзительней. Мелко задрожала палуба под ногами. Сейчас... Что-то вдруг глухо зашумело за бортом, забулькало, забормотало... Командир бросил быстрый взгляд на механика. Тот со вздохом кивнул – да, так.

– Стоп дуть!

Шипение смолкло. Только из-за бортов все еще доносился невнятный шелест.

– Не вышло. – Командир устало потер подбородок.

– Дифферент, – отозвался механик. – Цистерны полностью не продуваются...

Да, не вышло. Из-за аварийного дифферента – продольного наклонения корабля – воздух не смог "выгнать" воду из всего объема цистерн: дойдя до поднявшихся вверх кингстонов, он свободно уходил в воду, еще и сейчас глухо шумя за бортом. Грунт по-прежнему цепко держал корабль.

Командир повернулся к ждущим раструбам переговорных труб:

– Говорит командир. Товарищи подводники, у корабля сейчас нелегкое положение. Поэтому...

Ванина била дрожь...

...Напрасно он стискивал кулаки, напрягал мышцы, чтобы унять предательскую вибрацию всего тела, она снова и снова накатывала на него...

Видно, что-то почувствовал даже лежащий на верхней койке старшина команды (фамилию его Николай еще не успел запомнить), потому что он вдруг зашевелился и неожиданно положил руку на голову Николая:

– Э, брат, да ты совсем замерз! Подожди-ка...

Заскрипели наверху пружины, и старшина тяжело задышал совсем рядом.

– И я, дурак, совсем забыл... Ты же ведь мокрый, как цуцик! Ребята, у кого бушлаты здесь? Молодой-то наш замерз совсем...

В немощном свете единственной на отсек лампочки зашевелились темные фигуры.

Вот уже много часов лежат они на койках, лежат не шевелясь, экономя силы, стараясь как можно меньше тратить драгоценный сейчас кислород кислород, которого так много там, наверху, над толщей воды, сдавившей корабль...

Еще раз пыталась всплыть лодка, но все было напрасным. Только еще выше вздыбился нос, круче стал наклон палубы. Теперь, чтобы пройти по отсеку, приходилось подтягиваться на руках, хватаясь за маховики клапанов.

Совсем рядом, у комингса концевого отсека, стояло черное зеркало воды. В тишине тоненько журчали струйки, вытекающие из-под крышки люка...

Когда это случилось, он все же сумел, как мог, помочь ребятам затянуть нижнюю крышку. Потом он вместе со всеми перебрался в соседний, свой отсек. Сейчас он лежал на койке, корчась от озноба, который пробрался, кажется, в самые тонкие косточки...

– Ну-ка давай, молодой, накрывайся!

Ванин почувствовал, как чьи-то руки накрывают его сразу несколькими теплыми, пропахшими табаком и соляром бушлатами.

– Вот так... Сейчас согреешься. Зовут-то тебя как?

– Николай...

– Хорошо. Вот и у меня батю тоже так зовут, и я, значит, Николаич. А откуда?

– Из Владимирской области...

– Э, да мы с тобой почти земляки – я ведь из Ивановской! В смысле – из самого Иванова. Город невест! Девочки у нас, я тебе скажу, – сила! Вот придем в базу – дам адресочек. У меня там, это самое, знакомых пол-Иванова! На койке наротив кто-то заворочался, пробормотал, ни к кому, собственно, не обращаять:

– Придем... Придем ли?

В голосе старшины сразу прорезалась жесткость:

– А ну-ка прекрати, Южаков! Ты что? Мы-то все бывали в переделках, а Коля – молодой, невесть что может подумать. А ты, это самое, пузыри пускаешь – придем ли? Придем, об чем речь... Командир же ясно сказал – будем ждать помощи. Да, может, уже сейчас водолазы наверху и к спуску готовятся! А ты – придем ли... И, это самое... ежели еще будешь мне всякие мысли выдавать, я ведь тоже могу... "выдать"! Усек?

– А я чего? Я ничего...

Николай слушал и чувствовал, как медленно уходит куда-то напряжение, стянувшее мышцы, как затихает дрожь, побежденная охватывающим тело благодатным теплом. "Николаич"... Он так и не успел еще толком познакомиться с ребятами, тем более – со старшиной команды. Помнил только озабоченный взгляд, которым он встретил новичка. Потом старшина пропал куда-то, лазил по батарее, ненадолго появился в отсеке и снова исчез, обругав какой-то подшипник на вентиляторе. И вот сейчас старшина сидит рядом и говорит о чем-то, спокойно и неторопливо, делая вид, что не замечает, как еще прокатывается по мускулам Николая крупная дрожь...

– Слушай, а ты, это самое, рисовать не умеешь? Умеешь?! Это ж здорово: свой художник в отсеке! А то, понимаешь, "Боевой листок" – и тот выпустить некому!.. Ну, теперь – порядок! Ты, значит, запомни: такое будет твое комсомольское поручение!

Николай чувствует, как жарко прилила к лицу кровь:

– А я не комсомолец...

– Не комсомолец? – искренне удивляется старшина. – Это как же так? У нас, понимаешь, такая группа дружная...

– Отличная команда! – слышится слева чей-то голос.

Да, отличная команда, комсомольская, я – уже кандидат, а ты, это самое, вне рядов... Как-то не так получается! Ну, ничего, вот послужишь...

И тут Николай вдруг понимает, что сейчас он просто не может быть "вне рядов". В самом деле, как же так: теперь, когда решается, наверное, – что бы там ни говорил старшина! – вопрос жизни и смерти, он же не может быть "вне рядов"!

Сейчас они вместе, заодно – коммунисты, комсомольцы и вот он "беспартийный". Как это – "беспартийный"? Ведь только какая-то мальчишеская фронда, дурацкое самолюбие заставляли его раньше стараться быть "не как все". Ребята вступали в комсомол... Что же, пусть! А я вот – особый! Ну, не как все. Не могу, видите ли, быть "как все"! И из-за этого забыл, что был Павка Корчагин, были краснодонцы, целинники, что комсомол – это ведь не собрания, не взносы, а ком-со-мол! Коммунистический союз молодежи! Если разобраться, какая же это, в сущности, глупая мысль – "не как все"...

А сейчас? Как же теперь быть "вне рядов"? Ведь это никак не возможно "не как все"! Нужно-то именно "как все" – как командир, как старшина, как эти еще малознакомые ребята, что спокойно лежат рядом, быть таким, чтобы можно было сказать самому себе: "Я тоже был в тех же рядах..." Кстати, еще отец говорил, что он вступил в партию на сороковом году жизни именно перед боем...

– Товариц старшина, а можно сейчас подать заявление?

Старшина молчит, потом раздумчиво произносит:

– Как тут, это самое, с формальной стороны – не знаю. Но по существу... Парни, как решим?

Подводники говорят, и Николай чувствует, как теплая волна признательности заполняет душу.

– Все ясно, – наконец говорит старшина. – Как зам секретаря открываю комсомольское собрание группы. С коек не вставать, протокол напишем после. Повестка дня, значит, такая: прием в члены ВЛКСМ матроса Никалая...ага матроса Ванина Николая. Кто против? Нету. Расскажите свою биографию, товарищ Ванин...

Углекислота

– Ну как, доктор? – Голос командира подчеркнуто будничен, словно дело, о котором он спрашивал, тоже буднично и обыкновенно.

– Растет, товарищ командир.

– Растет... Растет, а в то же время, хочешь не хочешь, надо экономить. Задачка...

Новая опасность пришла на корабль. Углекислота. Дыхание людей, лежащих в темных, холодных отсеках, несло с собой тяжелые частицы углекислого газа. Они опускались вниз, словно заливая сначала трюмы, поднимаясь выше и выше невидимым, но грозным наводнением. Медленно и неотвратимо росла цифра содержания углекисоты в воздухе отсеков.

И, лишаясь кислорода, словно бы редел воздух, становясь каким-то разбавленным, жидким, от которого учащалось дыхание, выступали на лицах холодные бусинки пота и нарастающим прибоем начинало шуметь в ушах.

В отсеках беззвучно работали регенерационные установки. Похожие на листы картона пластины регенерационного вещества исправно поглощали углекислый газ, выделяя в отсеки драгоценный кислород. Но их было уже слишком мало, и их надо жестко экономить, растянуть до того момента, когда кораблю придет помощь...

– Нет, не имеем права. Не имеем мы права полностью включить все установки! И нечего смотреть на меня так, доктор, я не хуже вас понимаю, что людям трудно!

Командир откинулся назад, к тумбе перископа, по которой медленно стекали крупные блестящие капли. Еще раз тихо сказал:

– Не имеем права...– и устало закрыл глаза.

Еще несколько часов, и его моряки начнут дышать тяжелее, так, как дышит сейчас он, крупный, здоровый человек, единственный, кто не соблюдает собственного приказа лежать неподвижно.

Сколько раз он уже прошел по отсекам! Было очень трудно спокойно выдерживать десятки вопросительных, доверчивых или настороженных взглядов, ждущих от него, командира, каких-то приказов, команд, действий, способных вытащить корабль наверх, к воздуху и солнцу. А он шутил, кому-то улыбался, кого-то распекал – словом, вел себя как обычно. Но в следующий обход взгляды встречали его снова...

И вот теперь – углекислота... Командир вспомнил, как еще в школе рассказывали им о какой-то пещере в Италии, наполненной этим газом. За особую плату падкие до острых ощущений туристы могли видеть, как в этом невидимом газовом "наводнении" гибли очередная жерта – бродячая собака. Да, только собака...

Потом, помнится, они на уроке по очереди дули в трубочку, проходящую через известковый раствор,и он мутнел от углекислоты в их дыхании. Учительница поднимала палец и многозначительно говорила: "Химическая реакция!" В воде шла реакция... Вода – и реакция...

Какая-то смутная догадка мелькнула вдруг: "Вода – и реакция... Вода и..." Ну да – реакция поглощения в пластинах идет с помощью воды – водяного пара в воздухе отсеков. И если увеличить количество этой воды, то, может быть...

Командир встал:

– Вот что, Калмыков...

Поднял голову забывшийся в тяжелой дремоте мичман-трюмный.

– Есть, товарищ командир...

– Так, Возьмите отработанную – отработанную! – регенерацию, расставьте по борту и обрызгайте водой. Пресной водой, ясно?

– Есть! – ничуть не удивившись, сказал мичман.

Пухлые, мягкие, отработавшие свое пластины длинными рядами выстроились вдоль борта центрального, встали на коробках и приборах. На каждую щедро плеснули водой из кружки. – А теперь, доктор, – замеры. Каждые четверть часа – замеры.

Командир снова замер у тумбы перископа.

Через пятнадцать минут доктор сделал первый замер. Долго смотрел на показания прибора, потом вздохнул:

– Растет, проклятая...

– Терпение, доктор, не так быстро... – Командир говорил, почти не разжимая губ.

После второго замера доктор, словно еще не веря себе, торопливо пробормотал:

– Не может быть!

Тщательно проделав нужные операции, он почему-то шепотом сказал:

– Падает... Честное слово, падает!

И уже громко, ликующе закричал:

– Падает! На четверть процента меньше стало! Работает химия!

А еще через пять минут во всех отсеках уже слышны были возбужденные голоса:

– А эту куда поставить?

– Осторожней – мягкая же она!

– А морской что – нельзя?

– Куда льешь столько? Объяснили же – полкружки на пластину...

И командиру, конечно же, только казалось, что из оживших раструбов переговорных труб вместе с этими голосами начал вливаться в центральный пост свежий, чистый воздух – воздух надежды...

Семьсот двадцать третье...

– Осторожно! Не плещи... Семьсот двадцать третье...

Николай принимает ведро – банку из-под сухарей с проволочной дужкой и, цепляясь за клапана, лезет с ним вверх по вздыбившейся палубе. Чьи-то руки уже тянутся к ведру, и, подхваченное ими, оно продолжает плыть вверх, к слабо светящемуся проему переборочной двери.

На секунду Николай расслабленно замирает, привалившись к углу главной станции гребных электродвигателей.

Стучит в ушах кровь, нестерпимо горят ладони, а пальцы, кажется, остались навек сведенными, вцепившимися в дужку... какого там?.. да, семьсот двадцать третьего по счету ведра с водой...

– Ну! Уснул?! – раздается снизу хриплый, раздраженный голос, и Николай торопливо сползает по мокрой палубе. В ладонь врезается веревочная дужка нового ведра, сделанного из какой-то огромной круглой жестянки. Чувствуя, как отчаянно колотится сердце, Николай опять ползет вверх...

– Семьсот... двадцать... четвертое...

Снизу и сверху слышатся негромкое звяканье, плеск, шарканье подошв и тяжелое дыхание. Вдоль редкой цепочки людей, вставших в полутемных отсеках, плывут и плывут вверх ведра, наскоро сделанные из всего, что нашлось на боевых постах.

Да, принять это решение было нелегко: перенести на руках из кормового отсека в центральный, вознесенный дифферентом на уровень чуть ли не третьего этажа, более десятка тонн вошедшей в лодку воды. Трудно, но нужно. Осушительный насос центрального – единственный, который мог бы сейчас откачать воду за борт, – из-за высоты не "брал". Спустить его к уровню воды невозможно. Значит, оставалось одно: вот этими ведрами поднять воду вверх, к насосу.

И она пошла. Измученные, усталые люди встали в цепь, и вот уже который час одно зи другим бесконечной чередой идут вдоль нее ведра: вверх – полные, вниз – пустые.

Где-то, в самом низу, у переборочной двери в кормовой отсек, первый в цепочке погружает ведро в холодную маслянистую воду. Здесь, в центральном, эта вода с шумом падает из ведра в трюм – тысяча первое... тысяча второе... тысяча третье...

Нколай замечает, что работать, стало чуть легче, – кажется, что палуба менее круто поднимается вверх. Он не успевает еще понять, почему это произошло, когда слышит тот же хрипловатый голос. Сейчас в нем звучит явное удовлетворение:

– Ну вот и дифферент уменьшился. Натаскали, значит, в центральный водички, ежели она уже свой вес показывает!

Вон в чем дело! Не зря, значит, вздулись на ладонях саднящие пузыри. Не зря подкашиваются от усталости ноги и испуганным кроликом мечется в груди сердце. Оказывается, можно было сделать это, казавшееся невозможным, осушить вот этими жалкими ведрами и собственными одеревевшими руками целый отсек...

Осушить? Ой нет еще: снизу опять тянутся к Николаю чьи-то руки с серой банкой из-под регенерации. Через дрожавщий ее край плещет на палубу мутная, с запахом топлива, вода...

– Тысяча... двадцать второе...

Холодно

...Инженер-механик подносит озябшие пальцы ко рту. Даже в тусклом свете двух лампочек видно, как окутывает руку облако пара.

Замерли всегда теплые от работы механизмы. Включены электрогрелки. В лодку просачивается вечный холод океанских глубин – промозглый, равнодушный. От плеска воды, падающей из очередного ведра в трюм, становится, кажется, еще холоднее.

Морякам лучше: им даже жарко от работы. А их – командира и инженера-механика-подводники деликатно, но твердо не пустили в цепочку "водопровода", как, усмехнуцшись, сказал кто-то.

– Вы извините, пожалуйста, – сказал инженеру дюжий старшина команды мотористов, бесцеремонно отбирая у него ведро.

– У нас рук хватит и силы – тоже. А вы... вы думайте, товарищ капитан-лейтенант! Мы же вас с командиром так верим! Придумайте что-нибудь! Ведь не может же быть, чтоб нам наш корабль – исправный же он! – бросать придется, если помощь не подоспеет. Всякое ж бывало, и у вас всегда все здорово получалось! Придумайте, а!

И вот сейчас механик сидит, привалившись к клапанам станции всплытия. Сидит и мучительно ищет выхода.

Хорошо, скоро будет осушена корма. В центральном взвоет насос, и вода из лодки уйдет туда, откуда пришла. Корма явно станет легче, да и весь корабль тоже. Но насколько? Конечно, мы сразу же попытаемся вырваться из вязкого капкана, но воздуха в баллонах осталось мало, и первая же неудача может оказаться вообще последней...

Помощь. Да, на помощь надеяться надо. Но ведь кто знает, что делается там, наверху? Конечно, океан уже давно прочесывают спасатели и все готово, чтобы вытащить нас из ловушки. Но если на море лег туман? Если, срывая пену, ревет наверху жестокий шторм и среди гигантских волн, словно иголка в сене, затерялся выпущенный с лодки аварийный буй? Нет, рассчитывать только лишь на помощь извне рискованно. Надо искать, искать, искать...

Ил... Тяжелый, липкий, словно непролазная весенняя грязь, в которой тонут самые могучие самосвалы. По илу ползают уже успокоившиеся крабы и незаметно для себя перебираются на косо торчащий корпус корабля. Они трогают клешнями леерные тросики, перебираются через трубопроводы, и самый шустрый уже устроился на постоянное жительство под вьюшкой швартового устройства... Только потом, когда водолазы, готовясь поднимать уже обезлюдевшую лодку, начнут промывать гидромониторами туннели, крабы... Стоп! В этом... в этом что-то есть – "промывать"... Да, ил не уберешь лопатой, его промывают струей воды... струей воды... Да ну, чушь какая – где же ее сейчас взять, струю воды? Не полезешь же в гидрокомбинезоне со шлангом за борт! Нет, это не то, совсем не то... Хотя... зачем же лезть? Что за трубопроводы выходят в корме наружу? Так – осушения. Нет, не пойдет – выходят в цистерну. Паровая – тоже ничего не выйдет: откуда сейчас взяться пару? Эта – тоже нет... Воздушная? Нет воздушной. А... к аппаратам? Воздух... Воздух и...торпедные аппараты. Воздух и кормовые торпедные аппараты!!! Вот же оно – решение!

Механик лихорадочно делает расчеты. Конечно! Как он не подумал об этом раньше? Да-да, открываются крышки – торпед там уже нет! – могучая волна воздуха высокого давления словно взрывом разбрасывает вокруг кормы илистую трясину. И вот уже свободны лопасти могучих винтов, и электродвигатели начинают тащить освобожденный корабль вверх...

– Товарищ командир, – стараясь говорить спокойно, обращается инженер-механик к командиру, – есть одна мысль. Я предлагаю...

Заглушая его, в отсеке вдруг резко звонит телефон. Звук идет из молчавшего до сих пор аппарата аварийной связи...

– Ну вот, – очень спокойно говорит командир, – и нашли нас спасатели.

Из переговорных труб доносится счастливное "ура"...

Их лодка не вышла на связь

В первый отсек – настоящее паломничество. Моряки приходят, садятся и, подняв кверху счастливо улыбающиеся лица, слушают, как лучшую музыку, грохот и скрежет металла – снаружи на корпусе работают водолазы.

То и дело звонит аварийный телефон. Тогда все замирают, прислушиваясь к разговору, который ведет командир или старпом со спасателями. Каждое слово, пришедшее сверху, мгновенно становится известным каждому и рождает в них огромную волну благодарности к ребятам, затянутым в тугую водолазную резину. Спасатели!

– Заводят буксирный конец!

– Сейчас сказали: готовьтесь, потянем!

– Сам командующий передал: молодцы, мол, подводники!

Николай тоже побывал в первом. С замирающим сердцем слушал тяжелое буханье свинцовых подошв над головой, веселые звонки телефона и даже вместе с другими принял из торпедного аппарата "посылку" – тяжелый мокрый контейнер, набитый теплыми толстыми свитерами.

Какими-то далекими, чужими кажутся ему сейчас недавние отчаянные его мысли о... В общем, понятно. Да разьве может случиться такое, если в трудную минуту вся сила государства спешит тебе на помощб?!

Их лодка не вышла на связь. И тотчас зазвенели в штабах телефоны, сотни людей заняли свое место по боевому расписанию – с кораблем случилось несчастье! С воем взлетели с аэродромов самолеты, изменили курс корабли, вздыбив за кормой буруны "самого полного" – на поиск, скорее! Сам командующий, государственный человек, обремененный тысячью важных дел, думает сейчас именно о них – о Николае Ванине и его товарищах, делает все, чтобы вырвать их из океанских глубин к солнцу, к свежему морскому ветру, к жизни, долгой и счастливой!

Ну что же, теперь ты – должник, матрос Николай Ванин. Должник перед очень и очень многими: перед ребятами, поддержавшими тебя в трудный час, перед теми, кто работает наверху, перед всем флотом и всем государством. И платить этот долг нужно будет честно – службой, работой, всей своей жизнью...

– Так. Скоро будем ход давать. Надо проверить изоляцию.

Старшина испытующе смотрит на Николая:

– Учили, как на главном изоляцию замерять?

– Ну а как же, товарищ старшина, конечно, учили!

Он очень волнуется: как-никак первое ответственное задание по специальности на своем корабле!

– Хорошо. Матрос Ванин, замерить сопротивление изоляции вентилятора главного гребного!

– Есть замерить сопротивление изоляции вентилятора главного гребного! Какого борта?

– Как это "какого"? Обоих.

– Есть обоих!

Матрос Ванин берет мегометр и идет к станции.

Все готово...

Заведены на нос лодки буксирные концы. Мощный корабль-спасатель, с кормы которого уходят вниз, к лодке, стальные тросы, готов дать ход. Ушли в сторону другие корабли обеспечения.

Командир ведет последний разговор по телефону:

– Если пойдем плохо – не рвите. Следите по динамометру. У меня все готово – помогу вам, попробую "раскопаться". Когда сойдем с грунта, давайте ход, что-бы мне вас снизу рубкой не стукнуть! Ну всё. Поехали!

Под кормой спаcателя закрутились водовороты, и первый бурун, вскипая пеной, пошел назад. Вздрогнула и, натягиваясь, заскребла по борту сталь буксировочных концов. Вот они выпрямились, уходя наискось в воду, напряглись словно струны. С кормы, с мостика смотрят назад люди, туда, где под толщей воды должна сейчас медленно сдвинуться с места подводная лодка. Бурун за кормой спасателя становится выше, летят брызги, буксирные троссы начинают, кажется, даже звенеть от напряжения. Мучительно тянутся минуты...

У полосатого лодочного буя, лежавщего сейчас на борту спасателя, склонился офицер. Он что-то говорит по телефону – сначала по одному, потом по другому. Бурун за кормой опадает, расслабленно провисают буксирные тросы...

Офицер чуть растерянно пожимает плечами:

– Ну что же, пусть пробуют...

Сколько у нас воздуха?

– Да, судя по динамометру, нагрузка у них на пределе. Неосторожный рывок – и лопнут их буксирные... Во засели, а?

Командир задумчиво посмотрел на инженера-механика. Оба сидели рядом с аварийным телефоном, и телефонная трубка еще хранила тепло командирской руки.

Только что сверху сообщили: вполне возможно, что буксирные концы могут не выдержать, – с такой силой держит лодку грунт. Правда, спасатели тут же поспешили обнадежить подводников, что водолазы готовы снова к немедленному спуску, что новые концы будут заведены в кратчайший срок, но... Словом, работы угрожали затянуться. К тому же, как нехотя сказали сверху, резко ухудшается погода...

– Ну что же, будем, значит, работать сами, дорогой мой инженер. Сколько у нас воздуха?

Капитан-лейтенант назвал цифру. Ему не надо было смотреть на приборы: величину оставшегося запаса ВВД он помнил постоянно. Так в пустыне человек всегда помнит, сколько у него воды...

– Н-да, не густо. Будем рисковать. Подключить на магистраль командирские группы!

В крепких руках трюмных закрутились маховики клапанов, и в корабельную систему с шипением пошел воздух из баллонов "командирских групп" последний, неприкосновенный запас ВВД, право на расход которого дано только лично командиру корабля.

– Командира БЧ-три – в кормовой отсек! Кормовые торпедные аппараты приготовить к выстрелу!

Здесь было очень светло. Может быть, так просто казалось после долгого пребывания в других, полутемных, отсеках, и полностью включенное нормальное освещение виделось сейчас каким-то праздничным. Но вполне может быть, что ощущение приподнятости возникло и потому, что торпедисты работали сейчас особенно споро и напряженно.

Да, вот пришло и их время. От того, как тщательно проверят и подготовят они свои аппараты, будет зависеть сейчас очень многое. Еще и еще раз осмотрели торпедисты свои системы, озабоченно поглядывали на приборы, крутили ручки приводов.

Наконец в центральном посту услышали чуть задыхающийся, но звонкий голос офицера-минера:

– Кормовые торпедные аппараты готовы к выстрелу!

Командир посмотрел на инженера-механика и вдруг лукаво подмигнул:

– Слушай, а ведь есть прямой шанс попасть в "Морской сборник"! Только вот неизвестно – положительными или отрицательными... Сейчас выясним!

И, пригнувшись к переговорной трубе, скомандовал властно, громко и твердо:

– Аппараты – пли!!!

Корабль, косо уходящий в грунт, вздрогнул. Еще через несколько секунд из-под его кормы, зарывшейся в ил, начали вдруг вылезать, распухая, гигантские клубы черной, как тушь, мути. Вторично вздрогнула лодка, и еще выше, плотнее стала завеса жидкого ила, поблескивающая миллионами пузырьков, стремительно мчащихся кверху.

И за этой непроницаемой завесой никто уже не смог бы разглядеть, как медленно отделилась от грунта корма лодки, как корабль, увлекаемый воздушными пузырями, оставшимися в цистернах, начал свое медленное, плавное, но неудержимое движение вверх...

Курс – к родным берегам

Над морем летел свежий ветер, гоня перед собою бесконечную покорную череду волн. От этой гонки волны, как запаленные скакуны, начинали покрываться пеной, и ветер, словно озорной мальчишка, срывал ее с загривков волн, чтобы бросить на стальной борт корабля.

Вот ему захотелось стащить пилотку с головы вахтенного офицера, потом он попытался загнать обратно в черное жерло газоотвода голубой дымок выхлопа – не вышло ни то ни другое! Но вот ветер выждал момент и очень метко запустил в лицо Николаю полновесную горсть прозрачных брызг – хорошо!

Николай стоит под козырьком мостика и ощущает... нет, впитывает в себя этот великолепный мир, в котором он живет и который вдруг открылся ему сейчас невиданно ярким, наполненным тысячами оттенков красок, звуков и запахов.

Справа и слева от лодки чертят небо покачивающиеся мачты кораблей обеспечения. Николай смотрит на них, и в душе его снова и снова поднимается волна благодарности к этим людям, буднично и спокойно делающим свое благородное дело. "Спасатели..." "Скорая помощь" океана!

Из люка неторопливо вылезает на мостик командир корабля. Встает рядом, достает из кармана куртки сигареты.

– Курите, матрос Ванин?

Николай от неожиданности смущается, теряется, но потом громко выпаливает:

– Никак нет, товарищ командир, некурящий!

– Правильно, Ванин. Для подводника курить – самое вредное дело! Командир с наслаждением затягивается. Потом, словно оправдываясь, говорит: Не могу бросить... Прямо хоть лечись!

Осмелев, Николай застенчиво произносит:

– А вы бы к гипнотизеру, товарищ командир... Я читал – знаете, как они здорово лечат!

– К гипнотизеру? – озадаченно произнес командир.

– Так точно! Я вот, помню, читал про такой случай...

И разговор идет дальше, и нет сейчас командира и подчиненного – есть два взрослых, уважающих друг друга человека из одного экипажа, связанных общей бедой и общей победой...

А корабли идут, и гладкие кильватерные дорожки уходят к самому горизонту, словно тропинки, проложенные богатырями.

Курс – к родным берегам.

Конец


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю