355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Олег Мятелков » Соленый периметр (Сборник рассказов о Подводниках) » Текст книги (страница 2)
Соленый периметр (Сборник рассказов о Подводниках)
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 02:55

Текст книги "Соленый периметр (Сборник рассказов о Подводниках)"


Автор книги: Олег Мятелков


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Ввлька замирает. Шмелем гудит зарядовый щит, изредка плещет между сваями вода, где-то далеок постукивает движок...

– Так ничего же... – говорит Валька, но Симагин яростно трясет кулаком перед его носом. И тут Валька слышит... Странные звуки доносятся снизу, от самой воды, – тихий протяжный вздох, остороэжное всхрапывание, ритмичные всплески...

– Слышу! – возбужденно шепчет Валька. – А что это?!

– Так сам же не пойму, – тоже шепотом отзывается Симагин. – Минут десять назад появилось. И ходит, и ходит... Дельфин, что ли?

– Слушай, – торопится Валька, – ты тут наблюдай, а я сейчас на лодку. Прожектор на рубке врубим, понял?

– Ага, – облегченно трясет головой Симагин. – Надо ж посмотреть! Может, диверсант какой, а мы тут лопушим!..

– Диверсант! Ну, ты даешь! Так он тебе и покажется, жди! Ты, в общем, следи давай!

После не особенно-то внятного Валькиного доклада почти весь лодочный наряд во главе с дежурным по кораблю мичманом Гусем лезет наверх. Ставится на место прожектор. Тут же от начала пирса доносится голос Симагина:

– К вам оно идет, по правому борту!

Вспыхивает прожектор. Тьма вокруг прожекторного луча сгущается еще больше, но в конце его на воде загорается ярко-зеленый овал. Овал движется, и вот в изумрудного цвета пятно, словно солист на сцену, вплывает нечто белое, фыркающее и просто невозможное – именно здесь и именно сейчас...

– Ничего себе диверсант! – изумленно говорит кто-то.

"Диверсант" – конь. Его торчащая из воды голова кажется в свете прожектора отливкой из серебра с чернью, и только раздувающиеся ноздри, нервно прядающие уши и лихорадочный блеск глаз выдают, что конь жив, к тому же измучен и испуган. Ослепленный прожектором, он подплывает к борту корабля. Слышатся подводные удары копыт о корпус, и конь движется вправо, снова и снова наталкиваясь на сталь борта...

– Так! – решительно говорит мичман. – Вырубить прожектор! Нижней вахте – вниз, Асваров – за старшего. Я – на доклад.

Спустившись с рубки на пирс, он торопливо идет к будочке телефона.

Вахта, однако, вниз не торопится...

– Это что – морская кавалерия? Морская пехота есть, так теперь и...

– Как его угораздило-то?

– Как-как!.. Колхозный это конь. Сам видел – пасутся они ночью в том вон лесочке...

– Ну-у?

– Испугался, видно, чего-то и рванул! В темноте со стенки и свалился! Да-а... Что с ним теперь-то будет? Стенка вокруг всей бухты идет. Не выбраться ему.

– Это точно, что не выбраться... Кран бы!

– Кран? А как ты его в воде застропишь? Петлю на шею – так оно же и выйдет, погибнет коняга...

– Не, парни: шлюпку надо. Или катер!

– А зачем?

– Ну как же: привязать его головой к транцу, чтоб дышал, и буксировать потихоньку из бухты, вокруг волнолома. Справа-то пляж начинается! Там он на берег и выйдет.

– Во, точно! Эх, жалко конягу, а?

Валька не принимал участия в разговоре. Какая-то смутная тоска легла ему на сердце. Да, прямо перед ним обреченно мечется прекрасное и доброе существо... Оно совершенно беспомощно, оно даже не понимает, что произошло, и отэтой его беззащитности перед обстоятельствами Вальке делается еще больнее – не поможешь, не посоветуешь...

– Полундра, мичман идет!

Вахта торопливо ускользает вниз. Валька остается на месте: ему можно, его вахта – верхняя.

Мичман, сопя, лезет на мостик:

– Где он?

– К корме ушел. Вон плещет... Ну, что там, товарищ мичман?

– А! – Мичман остервенело стучит кулаком по планширю ограждения. Весла у них, видишь ли, сушатся. Чтоб у них у самих!.. – Он длинно и затейливо аттестует положение дел. – Вот, дескать, утрмо "добро" дадут, тогда уж!.. Так ведь не доживет он до утра!

Валька догадывается, что мичману пришла в голову та же идея отбуксировать коня к пляжу. Правда, плавсредства на их дивизионе не было, но они есть на той стороне бухты, у катеров. И вот... Эх, люди! Вальке представилось, как на том конце провода кто-то недоуменно пожал плечами: "Лошадь плавает? Ну и что? Мы-то тут при чем?" А потом еще небось подмигнул соседу: "Подводникам уже лошади мерещиться стали! Во дают!"

– А к оперативному и не пробиться, – помолчав, говорит мичман. – Видно, в море что-то... Ну, что ты тут поделаешь, а? – Он с отчаянием машет рукой: – Нет, не могу я на него смотреть! Душу надрывает! Не могу! – И, бормоча что-то, мичман лезет в люк. Приостанавливается: – Сизов, тоже вниз, понял? Ах ты, горе-то какое, а?

– Есть вниз, – говорит Валька и в последний раз смотрит с рубки на темную воду.

Фырканье снова приближается. Конь плывет, прижимаясь к самому борту лодки, – он ищет, мучительно ищет хоть кусочек тверди под копыта, но тверди нет, и конь наваливается всем туловищем на полого уходящую под воду сталь борта – хоть и слабая, но все же поддержка изнемогающему телу...

Душу вдруг охватывает какая-то отчаянная волна. Жалость? Да, конечно! Но не только она. То, что камнем лежит на душе, – горечь уязвленного самолюбия, нестерпимое желание утвердиться, победить в себе то, чего стыдишься сам и в чем боишься признаться, – все это подошло к пределу и требует действия. Сейчас Вальке кажется, что они в чем-то похожи – он и этот попавший в беду конь: им обоим нужно почувствовать твердь под ногами! Что и как будет с Валькой – уже не важно. Но теперь он просто обязан сказать себе эти слова: "Я – могу!" Он быстро разделся. Где-то здесь рулевые хранят банку с солидолом – говорят, при холоде помогает! Валька ощупью находит банку и размазывает по телу густую жирную мазь: май – не июль! Потом он торопливо спускается вниз, на надстройку, и, цепляясь за вырезы шпигатов, почти бесшумно погружается в нестерпимо холодную темную воду.

Валька подплывает к коню. В неясном отблеске яркого огня он видит, как тот испуганно косится на него. Потом конь громко фыркает и неожиданно ржет коротко и тоненько, как жеребенок. Валька протягивает руку, чувствуя, как заструилась между пальцами густая грива. Он зажимает в кулак жесткую прядь и начинает загребать правой рукой. Конь послушно движется рядом.

Они отплывают от борта лодки и разворачиваются в сторону мигалки у выхода из бухты. Отсюда, с поверхности воды, мерцающаят желтая звездочка кажется лежащей почти у самого горизонта.

Сначала Валька усиленно работает свободной правой рукой, но потом понимает, что его помощь коню еще не нужна – настолько свободно и мощно движется вперед его крепкое туловище. Даже здесь, у самой поверхности, Валька чувствует, как скользят по телу водовороты, рожденные энергичной аботой конских копыт.

Все идет как надо. Ходод уже не ощущается, тем более что Вальку то и дело прижимает к мягкому и даже тут, в воде, заметно теплому боку коня. Лодка осталась у них "за кормой", справа медленно движутся бесформенные черные тени – беспорядочно громоздящиеся бетьнные кубы волнолома.

Чувство какой-то отрешенности охватывает Вальку. Мир преобразился, он поделен сейчас пополам: они, двое живых, и охватившее их, кажущееся безграничным темное пространство. Не на сто метров – куда-то в бесконечность отодвинулся корабль, и не только он сам, но и суетные Валькины претензии к жизни, разъедающие душу сомнения и страхи. Все стало примитивно простым: они должны одолеть этот холодный, жгуче-соленый мрак! Все жестко задано, предопределено: уже не повернуть назад, не сделать ни привала, ни отчаянного рывка, есть лишь работа, размеренная и непрестанная – вдох – выдох, гребок пауза, согнуться – выпрямиться... Ничего, кроме этой работы, не приведет его к цели. И только вместе с конем – инвче Вальке хоть и не живи на свете!

Неожиданно уши коня, его "затылок", вода вокруг загораются яркими бликами. "Прожектор!" – понимает Валька. Сзади, со стороны летящего к ним луча, доносится крик:

– Сизов!!! Назад! Брось коня! Приказываю – назад!

"Бросить коня? – думает Валька. – Сейчас, когда я решился?! Ну уж нет! Нет! Шумите? Испугались? То-то..."

Но тут он вдруг со стыдом ловит себя на совершенно неуместном и неправедном злорадстве: да что же плохого они сделали ему, эти ребята? Был ли хоть случай, чтобы кто-нибудь вслух сказал ему то, о чем постоянно думает он сам, терзаясь собственным "самоедством"? Да разве сам Валька, будь он сейчас на корабле, не орал бы так же надсадно вслед дураку, пустившемуся в рискованную авантюру? Ведь то, что он сделал, – это ЧП, чрезвычайное происшествие! Чем бы оно не кончилось, хорошему человеку мичману Гусю не миновать неприятностей! А его, Вальки, командиру – лейтенанту Гнатюку, эрудиту и остроумцу? А командиру корабля?! "Ваш матрос?" – скажут ему, и человек, перед которым Валька благоговеет, сухо ответит: "Так точно, мой". Как же все в этом мире непросто! И все-таки Валька продолжает загребать правой рукой, потому что как-то подспудно, вопреки всякой логике, уверен, что именно этого всем им от Вальки и надо!..

Прожектор гаснет. Теперь уже отчетливо видно, что мигающая звездочка на выходе стала ближе.

Море, море... Какое же оно разное, море! Назойливо всплывает давнее воспоминание: Валька впервые в жизни входит в спокойную, теплую, уходящую к горизонту зеленоватую воду. Вокруг толкотня, шум, визг, какой-то совершенно базарный гам, но все это проходит мимо, тонет в огромности очевидного – вот оно, море!.. И море добродушно – снисходительно принимает его в себя, оглаживает спину прохладной ладонью, зажигает искры на мокрых ресницах, дарит, не скупясь, соль "со свово стола"... Конечно, потом, через неделю, все это стало привычным, но та первая встреча – как первая любовь... Почти!

Что-то вдруг происходит: конь судорожно дергается, Вальку, держащего за его гриву, тоже бросает вверх. Что это – грунт под копытами? Однако в следующее мгновение голова коня с шумом уходит под воду. Еще через секунду она снова появляется на поверхности – оскаленная, фыркающая... "Скала! осеняет догадка. – Откатившийся от волнолома куб!" Мористее же надо: конь здесь все равно не выберется, а ноги себе поломает! И ему заодно... Валька начинает энернично работать правой рукой, левой токает упругую, скользкую шею коня. Они сдвигаются влево...

В нос бьет неприятным запахом, рука путается в каком-то тряпье. Море бухты... "Списанное", – как сказал бы о нем мичман Гусь. Молчаливое, тысячекратно перемолотое винтами десятков кораблей базы, оно уже не радуется и не негодует. Запертое в бетонной чаше базы, море, похоже, смирилось и безропотно несет на себе все, что в него попадает, – пятна нефти и масла, камбузные отходы, какой-то хлам, неизбежно скапливающийся около стоянок корабей. Даже грунт здесь – Валька уверен – черный, липкий и – неживой, исполосованный обрывками тросов и кабелей, заваленный битым стеклом, сгнившим деревом и проржавевшим железом. Море стало здесь... полуручный, но попробуй выйди с ним, с этим морем, один на один! Ошибка, твоя слабость – и оно с тем же угрюмым спокойствием навсегда возьмет тебя к себе...

Слева, из-за дальнего еще мола, вдруг выплывает зеленый огонек. "Такси!" – мелькает совершенно идиотская мысль. Огонек замедляется, останавливается, чуть правее его загорается второй, красный, огонь, и до Вальки доходит, что это ходовые огни: какое-то суденышко входит в гавань.

Он усмехается про себя: вот уже и "встречное движение": корабль, похоже, катер, идет в бухту, они – навстречу. Разошлись левыми бортами так, наверное можно было бы написать в вахтенном журнале, если бы он вел таковой в своем... "спасательный рейсе". Может, крикнуть им что-нибудь, когда они поравняются? "Привет от Нептуна!" – допустим... То-то парни обалдеют.

Итут Валька с ужасом понимает, что этот катер или буксир идет прямо на них! Что рулевой их просто-напросто не видит – ни коня, ни Вальки: не машину же он ведет с включенным дальним светом! Что через минуту сталь борта ударит по ним, а бешеная бронза винтов доделает все остальное.. Это же!..

В сторону!!! Немедленно, немедленно в сторону! Разжав руку и оттолкнувшись, сделать двадцать... нет – десять лихорадочных гребков, на пределе сил, и вот уже за спиной прорычит двигатель, прошумит взрезанная скальпелем-форштевнем вода... Конь? Ну что, что– конь?! Он, Валька, уже сделал для него все, что мог, все!.. Все?! А что же он, сделал? Привел коня сюда, чтобы убить?Подставить его под удар, а самому?.. И что потом? Нет, дело даже не в том, что скажут о нем на корабле – открыто скажут, прямо в лицо! Что скажет себе он сам: снова "сошел с дистанции"? Опять испугался, не справился, не... сдюжил в деле – в настоящем, мужском деле?! И как потом жить?..

Валька закрывает глаза и, сумасшедше работая рукой и ногами, тянет, тянет коня за гриву – давай же, давай, голубчик, миленький, разворачивайся, так, так, еще, еще... Пошли, ну, пошли же, умница ты, вот, хорошо!..

Валька не выдерживает, открывает глаза. Яркие огни – огненно-красный и ядовито-зеленый – поднялись над морем, надвигаются все ближе и ближе. Уже врывается в уши рокот машины, уже явственно шилит белесый бурун под носом корабля... Ну же – работай, работай!!!

Суденышко проходит совсем рядом – маленький тупоносый портовый буксирчик. Волна от него накатывается на них, конь фыркает и задирает голову. Качаясь на волне, Валька распластанной лягушкой бессильно висит рядом. Потом, минуту спустя, начинает загребать правой, какой-то ватной, рукой, снова выводя коня на "заданный курс". Сердце еще дико колотится, и он начинает повторять очень занимавшую его когда-то формулу аутотренинга: "Я спокоен, мое сердце работает ровно, я абсолютко спокоен..."

Они медленно двигаются дальше. Все ближе мигающий огонь на конце мола. Брызги, падающие на Валькины ресницы, превращают огонь в расплывчатую хвостатую волна открытого моря – холодная, злая, и конь, захлебываясь, всхрапывает все чаще и чаще. Валька начинает замерзать...

Из-за темного края волнолома медленно выдвигается светлая полоса далекого горизонта. Впереди, чуть правее ее, – выход. За ним – последняя прямая, прямо к пологому берегу пляжа. Вламываясь в лабиринты каменных глыб, впереди ревет открытое море...

Они уже начали поворот вправо, между мигалкой и краем волнолома, когда Валька внезапно чувствует острую боль в правой ноге. Судорога иглой прошила икру и воткнулась в бедро.

Такое бывало с ним и раньше. И каждый раз Вальку мучила не только сама боль, но и ощущение бессилия, какой-то младенческой беспомощности и беззащитности перед нею. Ни удара, ни раны, абсолютно послушное тело, и вдруг словно нож входит в мышцу, и ты уже полукалека, неуклюже тянущий за собой деревяшку-ногу. Но тогда рядом всегда были люди и Валька твердо знал: что бы ни случилось, его поддержат, помогут...

Спасут, наконец!

Но здесь... Нарастающая боль и это черное бездушное пространство вокруг, объединившись, вселяют в дущу страх, от которого уже не уйти отчаянным рывком. Похоже, что-то подобное испытывает и конь, потому что в почти беспрерывный храп его вплетается стон – самый настоящий жалобный стон... Что? Что еще и с ним, с конем, с конем, – обессилел, тонет?! Вот теперь всё...

Нет, конь еще идет, идет... Отпустить его? Ему же полегче станет!... И потом – ну, есть же у него, у коня, итстинкт, ведь совсем уже немного осталось! А самому – рвануть, как-нибудь добарахтаться, докарабкаться, хоть кончиками пальцев ухватиться за такой нажедный, твердый, неколебимый бетон. Пусть ударит волной о камень, резанет по коже острым ребром, но пусть поддержит, не даст погрузиться в полный и окончательный мрак.

Нельзя же так бездарно, глупо...

Валька бессмысленно крутит головой, и вдруг справа загораются две светлые точки – там, на черных глыбах.

Сквозь плеск и шум доносится голос:

– Валюха! Идешь? Не боись, тут мы! Уже немножко осталось!

Господи, да как же это?.. Вальке хочется не то зареветь, не то засмеяться: ребята! Как же он мог забыть, что они есть на свете? Значит... Значит, пока он тут, как пишут в газетах, "противостоял стихиям", они, рискуя свернуть шею, уже карабкались по этому головоломному нагромождению каменных пирамид волнолома – ночтью, неся перед собою аварийные фонарики! Вот же они стоят, всего в сотне метров, и если понадобиться, то... А зачем? И конь – "на плаву", и сам он, Валька, не параличный же! И они ж ему верят! Верят! Этак спокойно, без паники:

"Давай, немножко осталось!" У них же и сомнения нет в том, что он "дает" как положено – как моряк, подводник, как мужчина, наконец! Значит, всё – норма? Ах же вы, ребята, ребята!...

Валька задирает голову и, как ему кажется, лихо кричит:

– Полный по!..

Бьет в лицо волна, Валька, поперхнувшись, замолкает, кашляет, но все же кончает:

– ...порядок! Курс – в базу!

Ногу по-прежнему скручивает болью. Но это уже не та боль, что была пару минут тому назад. Она стала всего лишь трудным обстоятельством, но – не более. А уж с ним-то, с "обстоятельством", он должен – и сможет! справиться сам. И ни черта с ним не может случиться, если рядом – ну почти рядом! – люди, ребята, парни, готовые немедленно броситься на помощь! Кстати, и конь – Гнедко, Буланый, Холстомер, может быть! – замолчал, напрягся в последнем усилии, умница, сам движется куда надо!

Последняя прямая. Волна сейчас накатывается сбоку, даже почти что сзади. Море, как бы там ни было, но покоренное-таки их тяжким трудом, само помогает теперь коню и Вальке добраться до цели. И он почему-то вспоминает вчерашнее утро, их всплытие в конце похода...

Лодка "вылезла" в середине неистово кипящего гигантского котла, в рев и свист колючего ветра, в косо летящий ливень сорванной им с волн пены и брызг. Носовая надстройка лодки то и дело зарывалась в толщу надвигающегося водяного холма. Белым взрывом вставала волна у ограждения рубки, вода половодьем выпирала на мостик, шипящими потоками низвергаясь в стальные лабиринты ограждения. Еще через секунду затихал гулкий рокот двигателей вода накрывала газоотводы...

Выход наверх экипажу был запрещен, был даже задраен верхний рубочный люк, но Вальке, срочно вызванному на мостик, удалось глянуть на разгневанный океан. Зрелище это восхищало, ужасало, но вместе с тем оно же дарило и какуб-то высокую гордость личной сопричастности к сражению, которое вела одухотворенная сталь корабля с бессмысленной яростью стихий.

Вот, кажется, все: волна накрыла надстройку, от островка рубки и до самого горизонта – лишь мятущаяся, серая с белым, вода. Даже сверху, с козырька рубки, рушатся водопады, заставляя вахтенного офицера, сигнальщика и его, Вальку, вжиматься в ребристый закуток у репитера гирокомпаса. Но проходит секунда, вторая, и расступается море, величественно, могучим китом, всплывает из-под него носовая надстройка, и десятки белоснежных струй из шпигатов – словно спокойный и облегченный выдох... Снова гулко грохочут двигатели, и тут же со щелчком оживает динамик: "Мостик! Товсь: даем кофе!" Затянутый в резину сигнальщик Витя Агапов, выбрав момент, быстро открывает люк – навстречу поднятому вверх термосу. Живет корабль, а море... что море: мы ведь все равно придем куда надо!

Волнолом остается позади. Валька, не отпуская гривы, перемещается на другую сторону "Холстомера". Работая здоровой ногой, всем телом, помогает коню в отчаянном его стремлении к цели. Голова коня почти по уши ушла в воду, двигается он толчками...

Мельком Валька замечает два светляка, ползущих теперь вдоль невидимого сейчас пляжа. Стянутые холодом губы раздвигает улыбка: "Ребята"!

И конь вдруг вздрагивает. Его словно кидает вперед, голова коня вылезает из воды – вся, целиком! На секунду конь замирает, затем снова начинает двигаться вперед, но уже не вплавь: это – шаги, неуверенные, рывками, но настоящие шаги по настоящей, хотя и скрытой под водой, земле. Вот и Валька с чувством ни с чем не сравнимой радости, величайшего счастья ощущает под пятками податливую зыбкость песчаного грунта. Приникнув к дрожащей лошадиной шее, Валька, подпрыгивая, движется к кромке прибоя.

Они останавливаются на полосе смутно белеющей в темноте пены. Конь, свесив голову, тяжело дышит. Валька, прижавшись к его боку, слышит, как гулко и часто колотится сердце. Не понять только – чье...

Все ближе шум торопливых шагов,все ярче светят фонари. Звучат наперебой два голоса – басовитый гусевский и, со звонкой хрипотцой, Сереги Рыжова:

– Сизов, живой?! Ну, Сизов!.. Ну, так тебя вдоль и поперек!..

– Валюха, во ты выдал! Надо же, а?

– Что же это ты делаешь, Сизов?! Что же это ты себе позволяешь? Гауптвахта по тебе плачет, понял?!

– Ну, ты молоток, Валюха, а? Да я бы лично...

– Гауптвахта – это тебе еще мало, Сизов! Ремень бы с тебя снять да пряжкой, пряжкой!..

– Валюха, а как...

– Рыжов, прекрати!!! Молчать!

Пауза. Мичам шумно переводит дух, снимает фуражку, вытирает со лба пот. Крктит головой:

– Тоже мне – "молоток"! Тем бы молотком да по дурному кумполу: ведь жизни – жизни! – мог бы лишиться! "Молоток"! Чэпэ ведь: тревога объявлена, оперативный рвет и мечет. Катерники шестерку свою в пять минут спустили, и не вспомнили, что весла крашеные. Сейчас сюда примчатся! Ну, Сизов, ну, Сизов! Тоже мне: у него, вишь, у одного душа болит, без него не сделали бы как надо! Не знаю, как там командир про тебя решит – его дело, но ты у меня из трюмов теперь не вылезешь, пока вся дурь из башки не выйдет! На всю катушку тебе выдам, Сизов! И тебе бы, Рыжов, тоже стоило: два сапога – пара! Вдогонку, видишь, наладился! Сколько бы ты шлепал в том жилете? Час, два?

– Так ведь, товарищ мичман... Виноват!

– "Виноват"!.. Молодые вы еще, глупые... С девками – это вы можете, а на остольное мозгов – как у мыша! Вот утоп бы он, утоп на наших глазах, по глупости своей – что бы матери его сказали?! Молчишь? Ох, салажня... Мичман, похоже, все-таки "отходит". Он придвигается к понурившемуся коню и начинает оглаживать его, укоризненно бормоча что-то. Конь вздыхает. Валька, нагнувшись, трех онемевшую от ьоли ногу.

– Ну, что, – говорит мичман, – пошли... "молотки"! И ты давай! – Он шлепает по влажному боку коня. Конь медленно бредет в темноту. – Пошли. Будет завтра всем нам сабантуй! Тот еще сабантуй! А пока – служба... Чего хромаешь, Сизов? Судорога схватила? Всего бы тебя... судорогой, чтоб глупость свою запомнил! Ну ладно: придешь на лодку – иголкой ткни, поможет. Эх ты, кентавр!

–Кто-кто, товарищ мичман? – оживляется Серега.

– Кентавр, говорю. Зверь такой, сказочный! На картинах раньше рисовали: туловище лошадиное, а голова человечья...

– Кентавр! – резвится Серега. – Как-как? Туловище человечье, а голова лошадиная? Вылитый ты, Валюха! Надо же: кентавр!

– Всё, дробь! – говорит мичман. – Ты, Сизов, сейчас оденешься, обогреешься, обсушишься и – на вахту. Ногу свою в порядок приводи: полчаса еще – успеешь!

– Как... как полчаса?!

– Ну да, – мичман подносит фонарик к запястью, – двадцать три тридцать пять. До нолей – двадцать пять минут, хватит тебе!

– Хватит, – машинально соглашается Валька. Он потрясен: то, что произошло с ним, улеглось, оказывается, в какие-то двадцать минут!.. Треть окружности циферблата...

Они идут по темному песку. Вдоль их пути с шипеньем расстилаются полотнища пены...

– Слышь, Валюха, – шепчит Серега, – а ты что – на разряд плаваешь? Нет?! Ну, ты силен! Не, я бы так.. Что ты! Без жилета, холодища такая! Да-а галету хочешь? Придем когда, свитер у меня возьмешь, водолазный.

Теплый. Ну, ты выдал, а?!

Валька идет и улыбается про себя. Все это, конечно, будет – разговор с командиром, взыскание, комсомольское собрание... Пусть, заработал! Валька даже знает, за что его будут ругать: за легкомыслие, за самовольство... За дурь, наконец! Но – не за простипок. Ибо его, проступка, у него не было, и прекрасные люди, что его окружают, понимают это отлично! В конце концов, они и сами такие же...

И еще. Валька знает, что теперь до конца службы он для ребят – Кентавр. Это тоже точно! Ну, что же – нормальное прозвище. Ничуть не хуже, чем, например, Мухомор! А?

"ЧП на рассвете"

Её сделали умелые руки...

Её сделали умелые руки: сварили крепкий корпус, осторожно залили в него расплавленную желтую, похожую на мыло, массу, установили хитроумную аппаратуру, что высунула наружу чувствительные свинцовые рожки и длинный нерв – антенну.

Потом другие руки прокатили ее по палубе корабля, и где-то в заданном районе моря, обозначенном на секретной катре двумя латинскими буквами, мина тяжело плюхнулась в волну и ушла вниз. Корабль торопливо пошел дальше, а она осталась висеть в темной глубине, вцепившись якорем в песчанный грунт...

Спустя еще несколько дней над тем же районом моря загромыхали артиллерийские залпы. Небо исчертили инверсионные следы боевых самолетов и ракет класса "воздух – земля". Черный дым от горящей на воде нефти закрыл горизонт. Газеты скупо говорили о "региональном вооруженном конфликте"...

А потом море тщательно утюжили трудяги тральщики. Штурмана со вздохом облегчения стали аккуратно перечеркивать на своих картах тревожную красную надпись: "Опасный для плавания район"...

Но мина чудом уцелела. Шли годы. Металл якорного тросса разъела ржавчина, и однажды, в черную беззвездную ночь, она всплыла наверх. Словно осматриваясь, она покрутила своей бесформенной от наросших водорослей головой и медленно тронулась на север, волоча за собой жало антенны.

Море было пустынным...

Её сделали другие, но тоже умелые руки...

Ее сделали другие, но тоже умелые руки: сварили крепкий стальной корпус, установили в нем могучие машины и умные приборы, покрыли белой эмалью переборки и прикрепили бронзовую табличку с номером корабля.

Каждый раз, спускаясь по крутому береговому трапу, командир с нежностью смотрел на ее узкий изящный корпус, вытянувшийся вдоль базового пирса. Он часто ловил себя на несбыточном желании: увидеть однажды свою лодку со стороны – там, в глубине, невесомо летяшую в зеленоватых толщах океана. Конечно, командир отлично знал, как будет двигаться его корабль, когда боцман начнет менять глубину, а рулевой – курс. Но увидеть собственными глазами, как огромное и в то же время стремительное тело корабля начнет, чуть накренившись, описывать виток гигантской спирали, взмывая из темной зелени глубин к тусклому пятну солнца, – это было бы для него зрелищем удивительным и прекрасным...

Старший помощник встретил командира на носовой надстройке:

– Товарищ командир, лодка к бою и походу готова! Скользнув вслед за командиром в узкую дверцу, добавил неофициально:

– Тут, Лев Александрович, час назад молодого электрика прислали... Механик меня уговаривает в море его взять. Пусть, дескать, сразу окунется!..

– Ну что же... добро, пусть идет. Это только на пользу! – отозвался командир. И каким-то сразу отвердевшим голосом скомандовал:

– По местам стоять, со швартовов сниматься!

Еще через полчаса лодка, погрузившись, прямо из дифферентовочного полигона двинулась к югу.

...Еще пол часа и всплытие

Командир устало провел рукой по щеке – явственно ощущалась ладонью вылезшая за последние сутки щетина. Ну ничего: еще полчаса – и всплытие. Тогда побреемся...

На душе было покойно: все, что было сделано, сделано отлично! Какой же толковый, хороший народ подобрался на корабле, честное слово! И даже этот, молодой электрик... как его?.. Да, Ванин! Ведь только что пришел, а так хорошо держался, когда сыграли аварийную тревогу! Молодец! И "подводное крещение" отменно выдержал...

Командир улыбнулся, вспомнив, как вчера Ванина вызвали в центральный и, согласно традиции, "окрестили" по-подводному, как каждого новичка, впервые участвующего в погружении.

В этот раз трюмные расстарались, добыв где-то синюю эмалированную кружку прямо-таки уникальных размеров. Боцман набрал в кружку воды из краника глубиномеров, сказал что-то торжественное и, подмигнув остальным, вручил сосуд Ванину.

Тот бестрепетно принял его и неторопливо, со вкусом, выпил – чуть не литр горько-соленой влаги! Брови присутствующих изумленно полезли вверх, а Ванин аккуратно поставил кружку и, немного подумав, сказал:

– А что – ничего. Почти что пепси-кола! Разрешите идти?

Да, с ним, пожалуй, шутить особо не будут – серьезный, похоже, товарищ!..

Командир посмотрел на часы – время! Нетерпеливо поднялся, подошел к пульту внутренней связи, нажал тангенту:

– Акустик?

– Горизонт чист! – торопливо отозвался динамик.

– Есть. Ну что, механик, – командир повернулся к командиру БЧ-5, будем всплывать?

Из динамиков в отсеки корабля вырвалась долгожданная, всегда волнующая и чуточку тревожная команда: – По местам стоять, к всплытию!

И почти тотчас же она вернулась в центральный пост разноголосым возбужденным эхом:

– Есть... по местам стоять... к всплытию!..

Зашелестели указатели горизонтальных рулей. Коротко заверещали телеграфы, и стрелки тахометров нехотя поползли вправо – винты ускорили вращение. Быстро, словно пианист по клавишам, "пробежался" по клапанам трюмный – все в порядке. И вот вздрогнули стрелки глубиномеров...

Был спокоен горизонт, и было пустынным море. На бледном рассветном небе апельсиново горело освещенное невидимым снизу солнцем одинокое облачко. Редкие здесь чайки безбоязненно садились отдохнуть на мохнатый шар, тяжело ворочающийся в волнах, и мягкие рыбьи тела то и дело касались тонкого длинного тросика, уходящего от шара вниз, в темную прозелень глубин.

Но вот рыба испуганно метнулась в сторону. Снизу начало надвигаться что-то огромное, тускло поблескивающее, наполняющее толщу воды невнятным гулом. Оно росло, приближалось, и ничто, кажется, не могло преградить ему дорогу наверх...

Металл корабля коснулся антенны...

Над морем встал водяной столб. Потом он опал, выпустив облако дыма, и раскатившийся окрест плотный рычащий гул взрыва поднял с волны в воздух крикливую стаю чаек.

Покричав и беспорядочно пометавшись, чайки снова, одна за другой, сели на воду...

Море было пустынным.

– Ну как, механик, думаешь – получится?

– Ну как, механик, думаешь – получится?

Командир сидел прямо на палубе, упираясь ногами в шахту перископа. В тусклом свете аварийного освещения отсек казался круто уходящим вниз тёмным тоннелем.

Инженер оторвался от записной книжки, в которой что-то торопливо писал, посмотрел вверх, где над его головой блекло светились зеленоватые диски приборов, и вздохнул:

– Не знаю. Как грунт... Сколько его там, этого чёртового ила? Если б еще носом воткнулись, тогда винтами бы помогли – батарея-то пока держится! А кормой... Стабилизаторы, рули, винты – все держит. Одним словом, ситуация...

Да, ситуация была серьезной. Мина рванула по корме, сверху. Если бы она была снизу, то... Не хотелось даже думать, что было бы, если бы она оказалась снизу, под корпусом корабля!

Но она была на поверхности, и основной удар ее ушел вверх, в рассветное небо. Правда, и того, что пошло вниз, было достаточно, чтобы легко, как спичечный коробок, швырнуть тысячетонный корабль. Но не это оказалось самым серьезным: взрывная волна, сдвинув, повредила кормовой люк, и море ворвалось в корабль ревущей струей, в считанные секунды заполнив кормовой отсек.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю