355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Одри Дивон » Рецепт вранья » Текст книги (страница 2)
Рецепт вранья
  • Текст добавлен: 15 сентября 2016, 00:59

Текст книги "Рецепт вранья"


Автор книги: Одри Дивон



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

3

– Есть три выражения, которые покупатель может прочитать на лице продавца: сомнение, презрение и восхищение.

Лола ухватила меня за плечо и развернула к стоящей напротив Синди:

– Про два первые можешь сразу забыть. Займемся для начала восхищением. Ну-ка, продемонстрируй ей улыбку, означающую: «Мадам, в этом платье вы выглядите восхитительно. Думаю, еще никогда в жизни вы не были так прекрасны».

Я никогда не мечтала об актерской карьере – разумеется, у меня имелись на то основательные причины. Не без усилия я попыталась чуть приподнять уголки губ.

– Похоже, она собирается меня укусить, – прокомментировала мои потуги Синди.

– Рафаэла, ты должна постараться. Вспомни, пожалуйста, рекламу йогурта. Ну эту, где девушка сидит на пляже и глотает с ложки розовую массу, а потом улыбается в тридцать три сверкающих зуба так, как будто только что осознала смысл слова «оргазм». Давай еще раз!

Лола возвела очи к небесам, а я начала отрабатывать упражнение «Улыбка». «Нет, не годится, не надо копировать наши манекены!» «Нет, не то, не изображай из себя грустного клоуна!» После двухсотой гримасы у меня наконец получилось. Лола объяснила, что мне необходимо научиться владеть собственной мимикой. Морщить лоб, прищуривать глаза и приоткрывать рот – и все это одновременно. Каждый посылаемый мною сигнал имеет собственное значение. Играя на согласованном движении губ и бровей, я могу вызывать желание или страх. Техника оказалась настолько простой, что я испугалась.

Лола подошла ко мне близко-близко, даже слишком близко – вторгаясь в пространство, минимально потребное для дыхания. По щеке пробежала теплая волна; сердце защемило от запаха ее крепких духов. Ее зрачки впились в мои: два танка, готовые ринуться в атаку. Она набрала в грудь побольше воздуха и тихим шепотом почти ласково произнесла: «Я тебя ненавижу». Не знаю почему, но я чуть не заплакала. Ее ненависть была так осязаема, что я вся покрылась гусиной кожей – волоски на руках встали дыбом, словно собрались от меня удрать, бросив на произвол судьбы ставшее небезопасным тело. По позвоночному столбу сверху вниз сквозняком прокатилась дрожь, я силилась вдохнуть, но не могла. Лола отступила на шаг и расхохоталась радостным сумасшедшим смехом. «Скажи мне спасибо! – бросила она. – Научишься этому фокусу, и мало кто в жизни сумеет тебе противостоять! – И добавила: – Показываю». Я ловила каждое ее движение, боясь упустить хоть крупицу нового знания, и все это время меня не покидало странное чувство, что урок, который она мне преподает, выходит далеко за рамки обучения ремеслу продавщицы и что ничему важнее меня до сих пор не учили. Как будто все мои убеждения вдруг пошатнулись, и я вынуждена была признать, что, поскольку земля на самом деле вовсе не плоская, получается, что на протяжении довольно долгого времени я топталась на месте.

Она отправилась в кабинет Жерара, который с упорством мухи-самоубийцы, бьющейся о стекло, все бросал и бросал кости. Он, похоже, твердо верил, что сумеет подчинить себе судьбу, главное – не оставлять усилий. Выглядел он неважно – безуспешные попытки превратиться в демиурга, способного выбирать собственное будущее, его явно надломили. Под глазами у него залегли черные круги. Он кидал кубики нервно дрожащими руками и с яростью, какую мужчины его сорта обычно приберегают для неверных жен. Впрочем, он без конца шипел сквозь зубы: «Вот стерва». Ругательство предназначалось Кристиане – то есть третьему кубику. Все кости у него носили имена когда-то любимых им девушек. Кристиана обошлась с ним особенно жестоко и продолжала свои издевательства поныне. Это была та самая злосчастная двойка, которая постоянно нарушала идеальную комбинацию 421.

Лола ворвалась в кабинет без стука, прервав сеанс одиночной игры:

– Жерар?

– Чего?

– Нам надо обсудить зарплату Рафаэлы. Ты вроде бы сказал, что на время испытательного срока больше двух штук ей не видать.

– Я не говорил ничего подобного.

– Жерар, ты прекрасно знаешь, что это несправедливо. Девочка будет работать больше девяти часов в день.

Хозяин сидел, уткнувшись носом в стол, завороженный волшебной силой восемнадцати граней. Лола подошла к нему и нежным жестом ухватила его двумя пальцами за подбородок:

– Жерар, кому я сказала, посмотри на меня.

По мере того как повышался ее тон, его черты, я видела это своими глазами, тоже твердели. Он исподлобья смотрел на нее, едва не касаясь бровями выреза декольте.

– Ты будешь платить девочке достойную зарплату, понятно? Не заставляй меня кричать на всех углах, что ты не умеешь держать слово.

Она уже почти скандалила. Он отвел от своего лица ее руку и встал, дав мне возможность воочию убедиться, что я попала под начало к коротышке. Низенький и толстый – что положить, что поставить, – он сам больше всего напоминал случайно забытый на столе игральный кубик. Вскочив, он начал размахивать руками, и нашим взорам открылась поразительная картина: на его рубашке расплывались два невообразимых размеров пятна – от подмышек до пояса.

– У меня нет привычки притеснять персонал! – орал он. – И не тебе на меня жаловаться, дрянь паршивая!

Он вопил так, словно мы посмели покуситься на его драгоценную жизнь. Говор у него был странный: причудливая смесь алжирского простонародного наречия с итальянскими фиоритурами, этакая хромая лошадь, уставшая скакать от Магриба до Сицилии и обратно.

– Я о вас забочусь, вы, шайка бездельников! То у них сопляки болеют, то им денег до зарплаты не хватает, то у них критические дни по три раза в месяц! За кого вы меня держите, за козла? Хватит! Не позволю вешать мне лапшу на уши!

Лола повернулась ко мне, незаметно подмигнула и шепнула на ухо: «Теперь покаемся». Снова обратилась к нему, но теперь ее поза совершенно изменилась: руки она спрятала за спину, а голову низко опустила. Ее конский хвост печально поник. Кончиком туфли она смущенно чертила по полу мелкие полоски.

– Что же замолчала? – продолжал бушевать Жерар. – Давай говори!

– Да, ты прав. Я немного погорячилась.

– Немного? Что-то я плохо слышу.

– Я знаю, что зря так на тебя набросилась. Ты нам с Синди в этом месяце очень помог. У меня были проблемы с дочкой, у нее – со здоровьем. Не знаю, что бы мы без тебя делали.

– Ну ладно, ладно. Положим новенькой нормальную зарплату. А сейчас валите отсюда. Идите обедать. Я на ваши рожи уже насмотрелся. Для утра четверга более чем достаточно.

Всей троицей мы отправились в ресторанчик на углу. Старая Огюстина – живой пережиток былого великолепия квартала Барбес, – не дожидаясь заказа, шмякнула перед нами тарелки: курица с жареной картошкой. Синди ела неторопливо, подцепляя на вилку крошечные кусочки, – не ела, а клевала. Зато Лола схватила кусок курицы прямо руками. Как ни удивительно, это вовсе не выглядело отталкивающе, несмотря на неприятный вид покрытых жиром ярко-красных ногтей. Здоровый аппетит служил лучшим доказательством ее бурного жизнелюбия. Она обладала потрясающей способностью поглощать окружающий мир и складировать его в себе, перерабатывая в жизненную энергию. Есть на свете такие люди, наделенные талантом приспосабливаться к внешнему до такой степени, что оно переходит во внутреннее. Лично я больше четырех лет страдала анорексией. Одно слово «пища» вызывало во мне дикое отвращение, от которого живот скручивало узлом. Эта особенность не очень-то помогала мне общаться с остальными представителями своего вида. А ведь я очень хотела принадлежать этому миру. Поэтому я с нескрываемым удовольствием смотрела, как она облизывает жирные пальцы. В этот миг во мне родилось желание перестать быть собой и стать кем-то другим.

Первые двадцать пять лет своей жизни я провела в роли стороннего наблюдателя, оценивая происходящие события с позиции иностранки с пультом в руках. Как будто могла в любой момент переключить программу, стоило мне почувствовать, что с моего экзистенциального экрана веет скукой. Я родилась в защитной сетке, спасавшей меня от любого подлинного волнения. У богатых не бывает серьезных проблем – каждую из них можно решить, вопрос только в цене. Я никогда по-настоящему не голодала. Просто смотрела этот бездарный фильм, никогда не порываясь принять в нем участие; просто смотрела, сидя на диване – очень мягком, хотя и воображаемом. Когда что-нибудь шло не так, я нисколько не беспокоилась. Все, о чем я задумывалась, – как, интересно, сценарист будет выбираться из этого дерьма. И что нам покажут в финале.

И вот сейчас я искоса поглядывала на женщину, с которой почти не была знакома и которая поедала куриный жир с таким видом, словно от этого зависела ее жизнь, словно завтра ей грозила голодная смерть. Я завидовала ее аппетиту. Мне безумно хотелось разделить с ней трапезу – по-настоящему разделить. Наброситься на жареную картошку и, очистив тарелку, облизать пальцы. Глядя на Лолу, каждый жест которой дышал искренностью, я поняла, что устала вечно притворяться. Она же, обычно такая говорливая, не проронила ни слова, пока перед ней не осталось ничего, кроме горки костей. Синди с уважением отнеслась к навязанному Лолой молчанию и тихонько ковыряла свою порцию.

Покончив с едой, Лола вытерла руки о джинсы и начала рассказывать историю Жерара. Парень, который, как выразилась она, насмотрелся фильмов Скорсезе. И существовал в придуманном мире, населенном мафиози. Неисправимый игрок, с юности поддавшийся соблазнам казино и с тех пор безуспешно бившийся со злополучным числом 421, просаживая все свои сбережения, а в последнее время – и выручку, которую регулярно тырил из кассы магазина. Круг его приятелей сводился к владельцу хиреющего на глазах бистро да паре карточных шулеров из квартала Барбес, время от времени отступавших от своего традиционного промысла ради какой-нибудь более выгодной аферы. Например, как с помощью набора из трех фальшивых костей обчистить пижона с повадкой Дон Кихота, готового сразиться с удачей и не желающего трезво смотреть в лицо реальности. Семья Жерара потеряла все, что имела, в годы войны. Впрочем, терять им было особенно нечего, если не считать пары хижин на окраине засушливой, как пустыня, прерии. Однако в своих бредовых фантазиях Жерар видел утраченные великолепные замки и томящихся в высоких башнях принцесс, которые сидели и терпеливо ждали, когда он прибежит их спасать. А он тем временем управлял самой жалкой в истории предпринимательства лавчонкой, проявляя не больше здравого смысла, чем свойственно последней овце. По мнению Лолы, чтобы добиться от него чего угодно, достаточно было сделать вид, что веришь в его завиральные идеи.

– Сама смотри: когда я опускаю голову, лопочу, какой он с нами хороший, позволяю отчитывать себя как школьницу, прогулявшую уроки, я подыгрываю ему, включаюсь в воображаемое кино, которым он живет и сценами из которого убаюкивает себя по вечерам, засыпая, – а заодно подсовываю на подпись незаполненный чек. Хотя, если внимательно оглядеться вокруг, он не один такой. Каждый человек сочиняет для себя сценарий собственного фильма. Догадайся, о чем фильм, – и ты сорвешь банк.

Уже договаривая, она небрежно швырнула на стол бумажку в двадцать евро, которую умыкнула у Жерара. И мы вернулись на работу.

4

У них в глазах стоял страх. Во-первых, страх, а во-вторых, возбуждение. Видимо, это и есть брак: нечто вроде русской рулетки, и шансы, что пронесет, все же выше чем пятьдесят на пятьдесят. В последний раз испытать прилив адреналина – а потом увязнуть в рутине и спокойно трескать картофельное пюре, пялясь в ящик, передающий новости. Они трепетали перед всеми этими тряпками, глядя на них влажными глазами. Снедаемые лихорадкой, больные и прекрасные красотой безумцев, готовых выпрыгнуть из окна.

Я медленно приблизилась к ним, настроив голос на нужную тональность. В нем звучала мягкость, внушающая, что мы с ними – на одной длине волны, что я способна воочию увидеть их мечты как свои собственные. Мне хотелось, чтобы мы, все трое, стали единым целым, с одним и тем же взглядом на ближайшее будущее, с одинаковым представлением о пути, ведущем к абсолютному счастью. Я жаждала, чтобы мы пришли к взаимному согласию на предмет покупки самого дорогого платья с единственной целью: доказать Лоле, что я превосходно усвоила урок. «Лично я выбрала бы вот это. Мне безумно нравится переливчатый шелк. Кроме того, корсаж выгодно подчеркивает форму груди». Взяв девушку за плечо, я слегка повернула ее к себе. Этаким материнским жестом, словно намеревалась за ручку перевести ее через полную опасностей дорогу. Мысленно дав себе установку: «Доброжелательность», я в полном соответствии с наказами Лолы растопила свой взгляд до состояния чистого меда и воззрилась на девушку с нескрываемым восхищением. «Вы будете в нем очень красивой. У вас тонкая талия и хрупкие руки. Оно прямо на вас сшито. Идите примерьте. Да не стесняйтесь, за примерку денег не берут».

«За примерку денег не берут»… Откуда я выцепила эту фразу? Нечто подобное могла бы сказать провинциальная аптекарша: «Смотрите сколько влезет. За погляд денег не берут. Будьте здоровы!» Кажется, я уже начала верить в свою роль продавщицы. «За примерку денег не берут; за примерку денег не берут…» Это надо произносить побыстрее. Девица – совершенная сарделька – билась с муслиновой подкладкой на виду у испуганного будущего супруга, всерьез усомнившегося, стоило ли вбухивать столько деньжищ в золотое кольцо с настоящим бриллиантом. Она еле-еле просунула голову в вырез; о том, чтобы втиснуться в шнуровку на животе, не могло быть и речи. Маневр отнял у нее немало сил и еще больше достоинства. Затопленная кружевным облаком, она напоминала жирного таракана, попавшего в чашку молока и ради спасения жизни отчаянно молотящего лапками.

Меня толкнула Синди: «Ты что, Рафаэла? Сама не видишь, это платье мадам не подходит, оно слишком маленькое! Я же тебе говорила, что наш производитель неправильно обозначает размеры. Присылают нам как сороковой, когда там и тридцать шестого-то нет! Не обращайте внимания, мадам. Она у нас всего неделю работает и еще немного путается». Синди помогла клиентке выбраться из паучьей сети кружев. Я наблюдала, как она с грацией балерины порхает по лавке, обрушивая на несчастную весь арсенал образцовой невесты: фата, туфли, букет и длинные перчатки белого шелка – это в подарок. Пока девица упаковывалась в униформу, Синди подхватила под руку будущего мужа и повлекла его в отдел мужской одежды. Она слегка прижималась к нему, норовя потереться грудью. Картинно наклонялась поднять упавшие на пол брюки и, вытянув губы, что-то шептала ему на ушко. Парня явно охватило некоторое смятение на уровне ремня. Он уже не смотрел на шмотки, которые она ему протягивала, приклеившись взглядом к ее белой блузке. Потом она вернулась к девушке, давая бедолаге возможность малость очухаться. Похоже, юной невесте совсем не понравилась разыгравшаяся у нее на глазах сцена. Они о чем-то поговорили, после чего Синди вручила ей визитку. Не скрою, она произвела на меня сильное впечатление, хотя ее манеры недоделанной куклы Барби и ее откровенная нимфомания вызывали глухое раздражение. Прямо-таки живое воплощение идеи эффективной продажи. Два притопа, три прихлопа – и она исправила мою промашку. Стоявшая в отдалении Лола улыбалась этой чемпионке по впариванию лохам барахла и окидывала трио довольным взглядом. Зато на меня она разозлится, подумала я. И чувствовала себя виноватой, как в школе, когда, несмотря на отвратительные оценки, мечтала понравиться учительнице.

Звякнул дверной колокольчик, возвещая конец первого раунда. Торжествующая Синди вернулась к нам. К моему великому удивлению, Лола наградила нас коллективной похвалой: «Отлично разыграно, девчонки!» Я не считала себя причастной к успеху. Впрочем, сколь бы ни была извилиста тропа, ведущая к продаже, наверное, важнее всего результат – то есть касса.

Я вздохнула с облегчением, но передышка длилась недолго. Синди отозвала Лолу в сторонку, и, забившись в уголок, они принялись о чем-то шушукаться. Все ясно, поняла я. Эта зараза ябедничает на меня. Рассказывает, как я чуть не спугнула потенциальных покупателей. Меня еще сильнее, чем раньше, охватило ощущение, что я вернулась за школьную парту. К тому же Синди действительно напоминала типичную отличницу – не обязательно самую способную, зато самую прилежную ученицу в классе. Из тех, что первыми тянут руку и ерзают на месте от нетерпения: «Меня спросите! Меня! Меня!» О, я хорошо изучила эту породу – заносчивые воображалы, ради лишнего балла готовые беззастенчиво подлизываться к учителям.

Переговоры между девицами что-то затянулись. Время от времени тишину моего одиночества разрывал громкий смех Лолы. Чтобы отвлечься, я отошла к кассе. И в одном из ящиков обнаружила стопку почтовых открыток. С видами Мартиники или Бретани, все – от молодоженов, проводивших там медовый месяц. «Огромное вам за все спасибо. Жизнь прекрасна!» Мимолетное счастье, неправдоподобное и призрачное, словно плевок в лицо тусклому миру. Настроение у меня было препаршивое. В глубине ящика, за пачкой счетов, лежала еще одна открытка. Адрес отправителя – Корсика. «Наконец-то свободна. И все благодаря вам. От всего сердца – спасибо». Подпись – Летиция. Странный способ праздновать брачный союз.

В этот миг на пороге магазина возникла новая клиентка. Я убрала открытки обратно в ящик и сказала себе, что уж с этой-то не лажанусь. И в самом деле продала ей готовый комплект «Невеста года». Но настроение у меня нисколько не улучшилось. День тянулся, подчиняясь ритму появления новых покупателей с их грошовыми радостями, а я все глубже погружалась в вязкую тоску. От меня не укрылось, что Синди с Лолой продолжают перемигиваться. Я ревновала, как любовник, обманутый мужем. Иррациональная, идиотская, непреодолимая ревность. На память пришли лицемерные слова, сказанные Синди в первый день: «Мы с Лолой как сестры. Надеюсь, с тобой мы тоже поладим». Лживая дрянь, она меня провела, заставила поверить, что мы – одна команда и втроем сумеем произвести революцию в мире подвенечного наряда. Не зря, выходит, мне всегда твердили: три – плохое число. На ум пришел Жерар с его тремя игральными костями, упорно не желающими договориться между собой и выбросить наконец это чертово сочетание: 421.

Я не слишком хорошо понимала, почему так взъярилась. Я же сама давным-давно свела круг своего общения к строго ограниченному минимуму. У меня была единственная подруга – Кароль, с которой мы дважды в неделю – по четвергам и воскресеньям – пили кофе. Две встречи за чашкой кофе общей продолжительностью полтора часа – этого нам вполне хватало, чтобы обменяться соображениями о смысле существования и пикантными анекдотами на тему нашего унылого житья-бытья. В моем отношении к дружбе, признаю, всегда было что-то бюрократическое – я не считала нужным затягивать очередную встречу сверх установленного времени. Я была тем самым арбитром, что слишком рано дает свисток к окончанию игры – едва начнет смеркаться. Порой я чувствовала, что Кароль не прочь поболтать еще, например поведать мне, что она наконец решилась заговорить с молодым продавцом из книжного, недавно появившимся в нашем квартале. Но я никогда не задерживалась. Лично мне рассказывать ей было нечего, а чужие признания всегда внушали мне страх. Они казались чем-то вроде бактериологического оружия, готового в любую минуту, стоит ветру подуть в нужную сторону, взорваться у тебя под носом. Я не желала, чтобы меня заражали вирусом моего собственного существования и швыряли мне в лицо мои убогие секреты. Я выстроила вокруг себя непробиваемый панцирь, воздвигла стеклянный колпак, надежно защищающий меня от остальных людей, а если побочным действием моей неуязвимости стало одиночество – что ж, тем хуже. Большую часть времени я проводила наедине с собой – пытка, какой я не пожелала бы и злейшему врагу.

А ведь Кароль внушала мне искреннюю симпатию. Мне нравились ее старушечьи замашки, привычка снимать обувь, прежде чем шагнуть на безупречно чистый ковер, и тщательно споласкивать раковину после мытья рук; нравился ее кот, с которым, я уверена, она по ночам шепталась о любви. Она нравилась мне, потому что из всех, кого я знала, больше всего была похожа на меня. Робость держала ее на расстоянии от мира и заставляла культивировать свои фантазии с такой же заботой, с какой старуха-пенсионерка ухаживает за цветами в горшках. Это и был ее тайный сад. Я хорошо представляла себе, что с ней станется. Она превратится в тощую старую деву, под кроватью у которой растут одни сорняки – зеленый квадрат, покрытый чертополохом, – а все потому, что ей так и не хватит смелости пригласить молодого продавца из книжного на рюмочку в соседнее кафе. Она будет читать «Госпожу Бовари» – до тошноты, до головокружения, – пока не отдаст богу душу. Знать судьбу ближнего своего и нисколько ему не завидовать – в этом было что-то успокаивающее.

Но здесь все обстояло иначе. Смешки Лолы и Синди, их перемигивания и переглядывания рикошетили по моему панцирю, пробивая в нем трещины. И под натиском этих кудахчущих поганок мой доспех истончался и исчезал. Я больше не испытывала ни малейшего желания один на один сражаться с требовательными клиентами. Понятия не имея о том, что затевают мои коллеги, я хотела играть в их игру, делать то же, что делали они, и, заливисто хохоча, повторять их шутки.

– Чего нос повесила? – спросила Лола, случайно заметив мою кислую мину. На часах было пять вечера.

– Да так, ничего. Голова разболелась.

– У меня тоже. Пошли прогуляемся. Я скажу Синди, она тут за всем присмотрит.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю