Текст книги "Травница для маршала орков. Яд на брачном пиру (СИ)"

Автор книги: Нина Тимолаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Травница для маршала орков. Яд на брачном пиру
Нина Тимолаева

Глава 1. Кровь на свадебном золоте

Когда за Ясной Вельт пришли люди Каменного Клыка, она как раз зашивала мальчишке ладонь после неудачной драки с жеребцом.

Кровь уже не хлестала, только тяжело, упрямо сочилась между стиснутых пальцев. Мальчишка шипел, но терпел, его мать кусала губы и молчала, а сама Ясна думала о том, что до темноты ещё успеет перебрать сушёный корень горечавки и разобрать два мешка с поздней полынью. День был распланирован до самого вечера – ровно до той минуты, пока дверь её травной не распахнулась с таким треском, будто в дом влетел ветер с перевала.

Но вошёл не ветер.

На пороге стоял орк в праздничном воинском кафтане, с серебряной пряжкой клана Каменного Клыка на груди. За его плечом маячил ещё один – молчаливый, широкоплечий, с рукой на рукояти меча. Оба пахли снегом, железом и конюшней, а на сапогах у них блестела белёсая глина с крепостной дороги.

– Судебная травница Ясна Вельт? – спросил первый.

Можно было не спрашивать. В маленьком городке у подножия крепости все знали, кто она.

Ясна затянула узел, обрезала нить, обмотала ладонь мальчишки чистой тканью и только после этого подняла голову.

– Если вы видите тут ещё одну судебную травницу, покажите. Мне самой любопытно.

Орк скользнул взглядом по столу, по ножам, по медным чашам, по развешанным пучкам трав, и в его тяжёлом лице едва заметно дрогнуло что-то вроде раздражённого уважения.

– Ты поедешь с нами. Сейчас.

– Сейчас я заканчиваю работу.

– Работа и есть причина, по которой мы здесь.

Мальчишка у стола мигом перестал сопеть. Его мать прижала ладонь ко рту. Даже огонь в печи будто затих.

Ясна вытерла пальцы о льняное полотенце.

– Кто пострадал?

Орк не ответил сразу. Видимо, прикидывал, сколько ей следует знать по дороге и не будет ли правильнее, если она прибудет в крепость слепой и покорной. Ясна терпеть не могла, когда её так мерили – как вещь, которую можно поднять, перенести и поставить, куда приказано. Но ещё больше она не любила пустых разговоров там, где счёт мог идти на минуты.

– На брачном пиру стало плохо невесте, – отрывисто произнёс он наконец. – Её рвало кровью.

У Ясны похолодели пальцы, хотя в доме было жарко.

Каменный Клык праздновал сегодня союз с кланом Серой Реки. О браке говорили с весны, спорили всё лето, а осенью, когда перевалы снова стали проходимы, гонцы разнесли по всей округе весть: будет мир между двумя сильнейшими орочьими родами на южной границе. Мир, ради которого многие проглотили старые обиды. Мир, от которого зависели и торговые дороги, и зимние поставки соли, и безопасность городка, где жила Ясна.

Если на таком пиру умирает невеста, это не просто беда.

Это может быть начало резни.

Она посмотрела на мать мальчишки.

– Повязку менять утром и вечером. Ладонь не мочить. Если поднимется жар – ко мне сразу.

Потом накинула тёплый плащ, схватила кожаный мешок, куда уже по привычке полетели пробирки, свёртки ткани, нож, стеклянная трубка, маленькие весы и коробочка с солями. Орк наблюдал за её руками внимательно, почти подозрительно, будто ждал, что она сунет в сумку оружие. Ясна заметила это и нарочно положила сверху связку чистых лент, чтобы ему было спокойнее.

– Лошадь у вас быстрая? – спросила она.

– Лучшая.

– Тогда не стойте столбом.

Они выехали сразу.

Дорога к крепости Каменного Клыка круто поднималась в гору, между темнеющих скал и редких сосен, согнутых ветром. Сумерки ещё не сели окончательно, но небо уже стало плотным, свинцовым, и дальние зубцы башен казались вырезанными из той же самой стали, что клинки на поясах у её спутников. Внизу, под горой, лежал городок – дымный, тесный, с редкими огнями. Наверху горели десятки факелов.

Праздник ещё не закончился.

Это было плохим знаком.

Если бы невеста просто потеряла сознание от духоты, если бы у неё пошла носом кровь, если бы она подавилась вином, пир уже попытались бы продолжить – у орков не любили показывать слабость перед гостями. Но если праздник замер и все огни крепости по-прежнему пылали, значит, случилось нечто, что нельзя было скрыть ни музыкой, ни громким смехом, ни тостами.

– Сколько прошло времени? – спросила Ясна, когда они миновали первый дозорный пост.

– Меньше часа.

– Она жива?

– Пока да.

Пока.

Это слово Ясна не выносила.

На втором повороте конь под ней фыркнул и пошёл тяжелее. Орк справа, тот самый молчаливый, наконец подал голос:

– Ты не боишься?

– Чего именно? – спросила Ясна.

– Крепости. Нашего пира. Наших законов.

Она повернула голову. В полумраке его профиль был жёстким, словно вытёсанным из бурого камня.

– Боюсь, – честно сказала она. – Но это редко мешает работе.

Он хмыкнул и больше не заговаривал.

Ворота Каменного Клыка были раскрыты настежь, хотя по обычаю после заката их уже прикрывали наполовину. Во дворе толпились кони, слуги, воины, посыльные. Праздничные ленты на копьях трепетали на ветру рядом с боевыми штандартами. Из главного зала доносился не гул веселья, а тот особый глухой шум, который рождается там, где собралось много людей, но никто не решается говорить громко.

Ясна соскочила на землю ещё до того, как её конь окончательно остановился.

– Где она?

– В малом солнечном покое, – ответил первый орк. – Но сперва тебя хочет видеть маршал.

– Сперва я хочу видеть больную.

Орк шагнул ей наперерез.

– Я сказал – маршал.

Ясна вскинула голову. Она была не слишком высокой, а рядом с ним казалась почти хрупкой, но в её голосе не дрогнуло ни звука.

– А я сказала – больную. Если она умрёт, пока мы будем меряться упрямством, ты сам объяснишь старейшинам, почему задержал меня у порога.

Он смотрел на неё долго, тяжело. Потом резко отступил в сторону.

– За мной.

Её провели не к покоям, а в соседнюю галерею, откуда через резные арки открывался вид на главный пиршественный зал.

Ясна невольно замедлила шаг.

Даже в напряжённой тишине зал поражал. Каменные колонны поднимались к высокому своду, между ними тянулись полотнища в цветах двух кланов – чёрно-медных и серебристо-синих. На стенах горели чаши с огнём. Столы ломились от еды, но почти никто не ел. Гости не сидели – стояли группами, как перед бурей. У дальнего возвышения, где должен был проходить брачный обряд, в беспорядке валялись перевёрнутые кубки. На белой дорожке, усыпанной лепестками тёмных горных цветов, расползлось бурое пятно.

Кровь.

Ясна увидела это даже с галереи.

А потом увидела его.

Маршал орков стоял внизу, у самого возвышения, и не двигался. Высокий, шире любого мужчины в зале, в тёмном воинском одеянии без лишней роскоши, он выделялся не богатством, а тем, как вокруг него само собой образовалось пустое пространство. Люди и орки обходили его будто невидимую скалу в русле реки.

Рагнар Тар-Кай.

О нём ходило столько слухов, что ими можно было бы обложить половину крепостной стены. Что он не проиграл ни одной зимней кампании. Что трижды возвращался с границы туда, где другие не возвращались и разу. Что старейшины боятся его не меньше, чем враги. Что он верен только клану и никогда – людям. Что он умеет смотреть так, будто уже знает, сколько крови можно из тебя выпустить, прежде чем ты рухнешь.

Ясна не любила слухи. Но, глядя сверху на этого неподвижного мужчину, поняла, почему они приживаются так легко.

Будто почувствовав на себе взгляд, Рагнар поднял голову.

Их глаза встретились через весь зал.

У Ясны возникло странное, неприятно острое ощущение, будто её не просто увидели – взвесили целиком, со всеми её знаниями, страхами, упрямством и способностью лгать, если придётся. Она сжала ремень сумки крепче и не отвела взгляда.

Маршал что-то коротко сказал стоявшему рядом воину, потом двинулся к лестнице.

Он поднялся быстро и бесшумно для человека такой комплекции. Лицо его вблизи оказалось ещё жёстче, чем издали: прямой нос со старым едва заметным переломом, тяжёлые скулы, тёмные глаза, в которых не было ни вина, ни паники, ни показной ярости – только холодная собранность.

– Ясна Вельт? – спросил он.

Голос у него был низкий, ровный.

– Да.

– Ты осмотришь невесту. Потом место в зале. Потом кубок. Вслух ничего не скажешь, пока не скажешь мне.

Не просьба. Приказ.

Ясна уже открыла рот, чтобы ответить так, как обычно отвечала всем, кто считал, будто может распоряжаться её языком, но успела заметить внизу, под галереей, десятки поднятых лиц. Они ждали. Смотрели на неё, на него, на двери покоев, где, должно быть, лежала умирающая невеста. Здесь одно неправильное слово могло расколоть праздник окончательно.

Она кивнула.

– Веди.

Он не стал удивляться её прямоте. Только развернулся и пошёл первым.

Солнечный покой, куда перенесли невесту, находился за двойными дверями, охраняемыми двумя женщинами-воительницами. В комнате пахло кровью, горячим воском и острым настоем, которым кто-то без толку пытался перебить более страшный запах – тот металлический, подступающий к горлу, который всегда висит там, где тело пытается выблевать смерть.

Невеста лежала на низкой постели, полусидя. Её длинные тёмные волосы были распущены, свадебные украшения с шеи и висков уже сняли, но золотая брачная нить всё ещё пересекала лоб. Кожа казалась серой. На подбородке и вороте праздничного платья подсохли кровавые следы. Рядом с постелью стояли две женщины – одна пожилая орчанка с лицом, как иссушённая кора, другая совсем молодая, испуганная до белизны губ.

Ясна поставила сумку на стол.

– Все вон, – сказала она.

Молодая девушка ахнула от возмущения, пожилая прищурилась.

– Это дочь клана Серой Реки, – процедила она. – Ты не приказываешь здесь.

– Тогда я прошу, – спокойно ответила Ясна. – Если хотите, чтобы она выжила, перестаньте шуметь у неё над головой.

Девушка открыла рот, но Рагнар сказал всего одно слово:

– Вон.

И комната опустела.

Даже он вышел. Только двери не закрылись до конца – осталась узкая щель, чтобы стража слышала, если потребуется помощь.

Ясна сняла перчатки, присела к постели и взяла невесту за запястье.

Пульс был частый, слабый, но ещё не нитевидный. Хорошо. Глаза под веками дрожали. На губах остался тёмный налёт. Ясна осторожно приподняла подбородок женщины, осмотрела слизистые, язык, внутреннюю сторону рта. Потом понюхала дыхание – кислая желчь, кровь, вино и едва уловимая горечь, слишком тонкая, чтобы идти от напитка.

– Слышишь меня? – тихо спросила она.

Веки дрогнули.

– Слышит, – прошептала невеста еле заметно.

Голос был хриплым, будто по горлу прошлись песком.

– Как тебя зовут?

– Эйра.

– Что ты почувствовала первым? Не думай о том, что было страшно. Вспомни точно.

Невеста нахмурилась. Видно было, как тяжело ей собирать мысли.

– Холод... на губах. Потом будто резануло. Я проглотила... и стало горячо. Очень.

Холод на губах.

Ясна медленно выдохнула.

– Ты ела что-нибудь незадолго до тоста?

– Мясо. Сливовый соус. Немного сыра.

– С кем менялась кубком? Кто касался его после того, как тебе подали?

– Никто...

Это могло быть правдой, а могло – тем, что помнит полумёртвый человек, чьё тело воюет за каждый вдох.

Ясна осмотрела пальцы Эйры, ногти, кожу на запястьях. Ни синюшности, ни характерных пятен, какие бывают от некоторых растительных ядов, попавших внутрь в большой дозе. Боль во рту, ожог на слизистой, кровь после первого глотка... Нет, дело было не в том, что яд размешали в кувшине. Тогда пострадал бы не только один человек, и началось бы всё иначе.

Она открыла коробочку с солями, смочила ткань, осторожно приложила к уголку губ Эйры. Та вздрогнула и попыталась отвернуться.

– Терпи.

Под тканью проступил лёгкий буроватый след.

Ясна нахмурилась.

Эту отраву она видела однажды, много лет назад, на перевале, когда один горный торговец решил избавиться от соперника. Тогда яд нанесли на костяную ложку. Мужчина умер не сразу – сперва его рвало, потом пошла кровь, а к утру отказало горло и сердце. Смерть была грязной, мучительной и требовала от убийцы не столько силы, сколько терпения и доступа к вещи, которой жертва коснётся губами.

Не в вино.

На край.

Она резко поднялась.

Снаружи мгновенно послышались шаги. Рагнар вошёл первым.

– Ну?

– Она пока жива, – сказала Ясна. – И если сегодня ей дадут тишину, воду малыми глотками и не будут пытаться поить всем подряд, возможно, доживёт до утра.

– Возможно?

– Я не богиня.

В его взгляде на миг мелькнуло что-то тёмное, но не злость – скорее слишком хорошо знакомая ненависть к словам, которые не дают обещаний.

– Что с ней?

Ясна натянула перчатки обратно.

– Я отвечу после осмотра зала и кубка.

Ему это не понравилось. По лицу не понять – у Рагнара, вероятно, и бровь не дрогнула бы, если бы под ним рухнул пол, – но тишина, повисшая между ними, стала твёрже.

– Ты уже поняла больше, чем говоришь.

– Да.

– Почему молчишь?

– Потому что если я ошибусь на глазах у полного зала, завтра резать будут не только овец к свадебному столу.

Он смотрел на неё долго, а потом едва заметно кивнул.

– Идём.

В пиршественном зале стало ещё тише, когда они вошли вместе.

Музыканты сидели у стены с опущенными инструментами. Старейшины двух кланов сгрудились у возвышения, каждый со своей свитой. В воздухе висели запахи мяса, дыма, сладкого вина и пролитой крови – тяжёлое, дурное смешение праздника и беды. Никто не посмел приблизиться, когда Ясна опустилась на колени у белой дорожки.

Крови было много, но не так много, как бывает при ране лёгкого или перерезанном горле. Рвота с кровью, капли на ткани, брызги на лепестках. Ясна коснулась пальцем края пятна, понюхала. Желудочный сок, вино, кровь. Она осмотрела расстановку кубков, следы ног, опрокинутый стул, ленточку, за которую кто-то в суматохе зацепился сапогом.

– Не трогали? – спросила она.

– Как было, так и стоит, – ответил Рагнар.

– Все?

– Все, кроме тех, кто поднимал невесту.

Это уже было немало.

Ясна медленно подняла взгляд к возвышению, где проходил брачный обряд. Там, на узком столике, среди свечей и ритуальных чаш, стояли два кубка: один высокий, серебряный, второй – более тяжёлый на вид, золотой, с чеканным узором по ножке. Красивые вещи. Старые. Из тех, что передают из рода в род.

– Ей подавали этот? – спросила Ясна.

– Да.

Она протянула руку, но не коснулась. Сначала рассмотрела. На внутренней поверхности кубка ещё темнела винная плёнка. На золотой кромке, там, где должны были лечь губы, блеснула тончайшая матовая полоска – едва заметная, как если бы кто-то провёл по краю пальцем, смоченным в жиру и пыли. Обычный человек ничего бы не увидел. Человек, испуганный покушением, – тоже. Но Ясна всю жизнь приучала глаза замечать то, что прячется именно в блике.

– Мне нужен чистый белый платок, – тихо сказала она.

Ей подали мгновенно.

Она обмотала тканью пальцы, взяла кубок за ножку и поднесла ближе к свету. Потом достала из сумки тонкую стеклянную палочку, едва коснулась ею золотой кромки и приложила к влажной соли на другой пластинке.

Соль потемнела.

Не от вина.

Ясна подняла голову.

По залу прошла волна шёпота, тут же подавленная одним взглядом Рагнара.

– Говори, – произнёс он негромко.

Теперь молчать было уже нельзя.

– Отрава не в вине, – сказала Ясна так, чтобы слышали ближайшие, но не весь зал. – Её нанесли на край кубка.

Старейшина Серой Реки, сухой седой орк с тяжёлым ожерельем из серебряных пластин, шагнул вперёд первым.

– Это ложь, – отрезал он. – Вино лилось из общего кувшина. Мы все видели.

– Именно, – ответила Ясна, не оборачиваясь. – Из общего. Но плохо стало только вашей невесте. Не вашему внуку, не виночерпию, не мужчине, что пробовал напиток перед подачей. Её обожгло в тот миг, когда золото коснулось губ.

По шёпоту в зале она поняла: слово найдено. Обожгло. Многие слышали крик Эйры, видели, как та схватилась за рот прежде, чем рухнула.

Старейшина Каменного Клыка – огромный, грузный, с медными кольцами в бороде – медленно повернул голову к тем, кто отвечал за ритуальную утварь.

– Кто держал брачный кубок до обряда?

Вопрос ударил по залу сильнее, чем крик.

Слуги побледнели. Один из чашников, молодой орк с мокрыми висками, сделал шаг назад. Другой упрямо уставился в пол. Ясна уже хотела присмотреться к ним внимательнее, когда почувствовала – не увидела, а именно почувствовала – как рядом с ней меняется воздух.

Рагнар взял второй кубок.

Свой.

Тот самый, из которого по обычаю после невесты должен был пить жених, а затем тот, кто благословляет союз от имени клана. Ясна проследила за его движением и вдруг поняла, что именно до сих пор цепляло её глаз, не давая покоя.

На ножке кубка был знак.

Не родовой орнамент. Не мастерская метка.

Воинская руна Каменного Клыка – тонкий знак маршальской власти, которым в дни большого совета помечали оружие, печати и ритуальные вещи, подаваемые через руки главнокомандующего. Не потому, что он хозяин пира. Потому что он отвечает за безопасность зала.

Кубок был не просто свадебным.

Он был подан через власть Рагнара Тар-Кая.

И если бы Эйра умерла после ритуального тоста, первым обвинением стало бы не «клан Серой Реки отравил свою дочь» и не «слуга ошибся». Сказали бы: маршал Каменного Клыка не уберёг союз. Или хуже – сам его сорвал.

Ясна медленно повернулась к Рагнару.

Он уже всё понял.

По лицу его по-прежнему ничего нельзя было прочесть, но пальцы на ножке кубка лежали слишком неподвижно. Так держат клинок перед ударом. Так смотрят на поле боя, когда внезапно видят не тот строй, который ожидали.

– Это было сделано не для неё одной, – тихо сказала Ясна.

В этот раз он ответил не сразу.

– Я знаю, – произнёс Рагнар.

Старейшины за их спинами задвигались, зашептались громче. Кто-то уже требовал привести чашников, кто-то – запереть ворота, кто-то – задержать гостей Серой Реки до выяснения. Воздух в зале натянулся, как жила на луке. Ещё немного – и всё сорвётся.

Ясна сделала единственное, что могла: шагнула ближе к возвышению, чтобы её видели.

– Если сейчас начнёте хватать друг друга за горло, – сказала она, повышая голос, – настоящий убийца успеет уйти или уничтожить следы. Кубок не подменяли в суматохе. Яд нанесли заранее, тонко и точно. Это работа не пьяного слуги и не перепуганной девки из кухни. Тот, кто сделал это, знал порядок обряда, знал, какой кубок подадут, и знал, кто понесёт за это вину.

Тишина опустилась такая, что было слышно потрескивание смолы в настенных чашах.

– Ты слишком смело говоришь в чужом доме, человек, – произнёс старейшина Серой Реки.

– Зато пока единственная говорю о том, что вижу, – отрезала Ясна.

Она ждала, что её одёрнут. Что кто-нибудь рявкнет, прикажет знать своё место. Что Рагнар, не желая ещё большего шума, заставит её замолчать. Но маршал вместо этого повернул голову к страже.

– Никто не покинет зал, – сказал он спокойно. – Чашников, хранителей утвари и виночерпиев – под охрану. Без пыток. Пока.

Последнее слово вызвало нервный шевелёж. Кое-кто выдохнул. Кое-кто, наоборот, напрягся.

Ясна заметила это краем глаза, и внутри у неё холодно щёлкнуло: кто-то в зале испугался не самой смерти невесты, а именно того, что людей под охрану возьмут живыми. Значит, есть тот, кому невыгодны их слова.

Она перевела взгляд по лицам, по рукам, по тому, как кто держится в толпе. И едва не упустила движение у бокового прохода.

Сквозь ряд прислужников быстро, слишком быстро для обычной паники, скользнула тонкая фигура в тёмном. Голова опущена. Поднос в руках пуст. Слуга? Девушка? Мальчишка? Не разобрать. Но шёл он не к другим слугам, которых уже оттесняли к стене, а к занавешенному выходу в коридор для хозяйственных нужд.

Ясна рванулась.

– Стой!

Фигура метнулась за занавесь.

Она не успела сделать и трёх шагов, как мимо неё пролетела чёрная тень – Рагнар. Он двигался так стремительно, что тяжёлое тело не казалось тяжёлым вовсе. Люди в проходе шарахнулись. Ткань занавеси взметнулась, кто-то вскрикнул, что-то с грохотом упало.

Ясна подхватила юбки и бросилась следом.

За занавесью начинался узкий коридор, ведущий к служебной лестнице. На каменном полу валялся медный поднос. В дальнем конце Рагнар уже прижал беглеца к стене одной рукой за горло, второй выбивая из пальцев что-то маленькое, блеснувшее в свете факелов.

Когда Ясна подбежала ближе, у неё на миг перехватило дыхание.

Это был не слуга.

Мальчишка лет пятнадцати, худой, с выбритым виском и клеймом кухонного дома на шее. Лицо у него посерело от страха. Из кулака, который Рагнар только что разжал, на пол упала узкая золотая полоска.

Обломок.

Отбитый кусочек кубочной кромки.

Ясна опустилась на колени быстрее, чем успела подумать. Взяла полоску через платок, поднесла к свету. На золоте ещё виднелся тот же матовый налёт.

– Где ты это взял? – спросила она.

Мальчишка затряс головой. Губы его задрожали.

– Я... я не... я просто нашёл...

Рука Рагнара на его горле не сжалась сильнее, но страх в глазах мальчишки стал животным.

– Не лги, – сказал маршал.

– Я не травил! Клянусь предками, не травил! Мне велели убрать! Только убрать! – выкрикнул мальчишка сорванным шёпотом. – Сказали, если увидят, меня вздёрнут первым, потому что я стоял у столика! Я хотел выбросить! Я не знал, что там...

Он осёкся, глядя то на Ясну, то на Рагнара, будто только теперь понял, что сказал слишком много и слишком мало одновременно.

– Кто велел? – тихо спросила Ясна.

Из глубины крепости донёсся удар колокола.

Один раз.

Потом второй.

А на третьем ударе где-то наверху женский голос сорвался в такой крик, что кровь у Ясны стыла мгновенно.

Не крик боли.

Крик человека, который увидел новую смерть.

Рагнар отпустил мальчишку так резко, что тот сполз по стене на пол. В тёмных глазах маршала впервые вспыхнуло нечто, похожее на ярость – не шумную, не слепую, а ту, что становится только опаснее от того, как крепко её держат в узде.

– Закрой дверь, – сказал он Ясне.

И, уже оборачиваясь к лестнице, добавил:

– Похоже, у нас второй мертвец.