355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Нина Васина » Глинтвейн для Снежной королевы » Текст книги (страница 8)
Глинтвейн для Снежной королевы
  • Текст добавлен: 3 октября 2016, 23:04

Текст книги "Глинтвейн для Снежной королевы"


Автор книги: Нина Васина



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Я его видела! – крикнула Валентина, вскакивая. – Англичанин в гипсе! Я его видела, видела! И жену его видела, – закончила она уже тише, уставившись на Марусю. – Ты ввела себе оплодотворенную яйцеклетку и вынашивала ребенка за деньги?

– Ну какая же ты все-таки дура, прости меня, создатель! – воскликнула Элиза. – Ввела яйцеклетку! Думаешь, он бы тогда помнил о ее усах?!

– Давайте перейдем к финалу этой истории с похищением Антона Капустина, – быстро предложил Самойлов. – Я сейчас схожу на кухню, там у меня все готово, чай налью. А вы за это время постарайтесь помолчать и подумать, где сейчас может быть мальчик.

– Да знаю я, где он! – тут же отреагировала Элиза. – В прошлый четверг узнала, что все в порядке. Думаете, я к вам просто так пришла с показаниями?

– Тогда вы лично ни о чем не думайте, просто помолчите с закрытым ртом! – перешел на приказной тон Самойлов.

Выйдя за дверь, он постоял с полминуты, прислушиваясь. В гостиной было тихо. В кухне, наливая кипяток, Старик думал о девочке Лере, примерно молчавшей все это время.

– Получается, что мальчика забрал отец? – выдал свое предположение папа Валя, как только Самойлов появился с подносом.

– Что значит – забрал? – Валентина уже подошла вплотную к рыданиям. – Вот так просто взял – и забрал?

– Украл повозку с оленем, нанял карликов, взял напрокат костюм Снежной королевы и увез Антошу, – разъяснила Маруся. Увидела лицо подруги и поспешила добавить: – Это шутка.

– Вы давно знакомы с супругами Капустиными? – попытался загладить ее неудачную шутку Самойлов.

– Валентину я знаю с детства – рядом жили, а Валентина мы не поделили уже студентками, – тихо сказала Маруся.

– И кто уступил? – по-деловому поинтересовался Самойлов.

– Я уступила, когда поняла, что ему ребенок наш в тягость, – совсем потухла глазами Мария.

– Только идиот может задавать подобные вопросы, – не выдержала спокойного обсуждения Элиза. – «Кто уступил?» – передразнила она следователя. – Кто не стал Капустиной, тот и уступил, это же и дураку понятно!

– Не скажите, – Самойлов поднес ей чашечку на блюдце. – В данном контексте мои вопросы таили в себе некоторую ловушку, намек на абсурдность обладания. Кто стал женой, а кто остался любимой женщиной? А?

Элиза не ответила. Она была занята тем, что осторожно поднимала вверх чашечку, полную горячего чая, стараясь снизу разглядеть ее дно.

– Чай горячий, – предупредил Самойлов, несколько обескураженный ее действиями.

– Действительно – китайский фарфор? – шепотом, чтобы ни вздохом, ни голосом не потревожить напряжения руки, спросила Элиза.

– Девятнадцатый век, – кивком головы подтвердил ее предположение Самойлов.

– Я думала – восемнадцатый, – разочарованно заявила Элиза, стукнув чашкой о блюдце. Осмотрела присутствующих и скривила рот в скептической усмешке. – Мой зять, и – любовь? Я вас умоляю!..

– Вы настолько хорошо знаете своего зятя? – присел рядом с нею на диван Самойлов. – Хотите нам рассказать что-то личное?

Поскольку Элиза замолчала в растерянности, он, торопясь, продолжил:

– Когда юный студент был женихом вашей дочери, вы много времени проводили вместе. Я видел фотографии, это ведь вы снимали Капустина с обнаженным торсом? Как это тогда называлось? Ваш зять сказал…

– Хватит, – отозвалась Элиза, у нее покраснели скулы.

– Он сказал, что это был неплохой заработок для студента, – поспешил Самойлов. – А в основном…

– А в основном, – перебила Элиза, – я устояла перед его обаятельной наглостью. Мне себя упрекнуть не в чем.

– А я всегда думала, что не устояла, – заметила с угла другого дивана Маруся.

– Вы все с ума посходили, – встала Валентина. – О чем вы здесь говорите? Где мой сын?… – подумала и поправилась: – То есть наш… то есть твой сын?! – она ткнула в Марусю пальцем. – По закону это мой ребенок. Я хочу знать, где он находится, я хочу его видеть!

В этот момент девочка Лера вскочила, подбежала к матери и, крепко ее обхватив, прижалась.

– Давай быстрее вернем Антошу, – попросила она шепотом.

– Он в Германии, – с готовностью ответила Элиза. – Грек сказал, что позвонит, как только окажется с ребенком в безопасном для наших законов месте. Он позвонил в прошлую среду ночью. Хотя я советовала ему вернуть ребенка законно – по суду.

– По суду? – беспомощно посмотрела на следователя Валентина.

– В чем-то ваша мать права. Законного усыновления не было. Анализы подтвердили, что вы не являетесь биологическими родителями Антона Капустина. Кстати, где эти результаты? – Самойлов тоже встал и теперь нависал над Элизой.

– У Марка, конечно, – хмыкнула та. – Он оплатил мне их стоимость плюс моральный ущерб.

– В чем, разрешите спросить, заключался этот ущерб? – удивленно наклонился к Элизе Самойлов, отчего ей стало совсем неуютно.

– Я купила пистолет, – прошептала она, завороженно глядя вверх, в свирепые глаза. – Я хотела убить Машку Мукалову. Он вернул мне пятьсот долларов за пистолет.

– Мама! – воскликнула Валентина, пошатнувшись.

Лера подвела ее к дивану, сама села в ногах на ковер.

– Очень интересно, – удовлетворенно выпрямился Самойлов. – А вы сказали ему, что подразумеваете под ущербом?

– Конечно, нет! – возмутилась Элиза. – Вы меня считаете совсем безнравственной? Я не могла сказать мужчине, что собираюсь убить женщину, усы которой он до сих пор вспоминает с тоскливым восторгом!

Самойлов почти силой отобрал у нее все еще полную чашку с чаем и отнес на стол.

– Странно, – заметил он, не поворачиваясь, – пистолет, убийство… Это совсем не вяжется с вашим образом меркантильной эгоистки.

– Вы не сказали «умной».

– Что? – развернулся Самойлов.

– Сначала умной, потом – меркантильной, а уже потом – эгоистки. Я очень надеялась на судебный процесс.

– А до суда вы не собирались убивать гражданку Мукалову из пистолета? – заинтересовался следователь.

– Конечно, не собиралась! В идеале ее должны были посадить. Это она все завертела! А вот если бы не посадили, только тогда я… Грек имел все шансы на успех, но он предпочел бежать с ребенком. – Элиза задумалась. – И что-то мне подсказывало, что Марию накажут условно. Я очень хорошо знаю свою дочь. Она абсолютно лишена эгоизма даже в необходимых для выживания дозах, то есть в плане личного интереса – непроходимо глупа. Наверняка бы написала к суду слезливое объяснение, что она все знала о подкинутом ребенке и даже сама умоляла Марию в роддоме отдать его ей.

– Тут появляетесь вы с пистолетом и берете на себя карательные функции, – кивнул Самойлов. – И вы ради торжества справедливости согласны были сесть за преднамеренное убийство? Никогда не поверю. Расскажите же нам, в чем заключался ваш умный ход меркантильной эгоистки.

Поверженная Элиза опустила голову и прошептала:

– Если бы Марию не посадили, я… я потом подложила бы пистолет зятю. Мотив налицо. Он бы сел надолго.

– Элиза?! – вскочил папа Валя.

– Хватит изображать покаяние, – обратился к Элизе Самойлов. – Вы прекрасно знаете, что намерения ненаказуемы.

– Их обоих просто не стало бы, – подняла голову Элиза. – Как никогда и не было. Испугалась, детка? – обратилась она потеплевшим голосом к Лере. – Надеюсь, ты не веришь в этот бред? Воспринимай мое признание как артистический дивертисмент. Этакий детективный экспромт, моноспектакль для близких родственников. Нравится? Кстати, когда я снималась в рекламе кофе, один режиссер сказал…

– А где, позвольте спросить, предмет реквизита? – перебил Самойлов. – Где пистолет?

– Выкинула в реку, – с готовностью призналась Элиза. – Как только грек позвонил из Германии, сразу и выкинула.

– Вот и ладненько, – потер ладони Самойлов. – Подведем итог? Я считаю расследование законченным и хочу уверить присутствующих, что не собираюсь никого обвинять. Если у супругов Капустиных появится желание отстоять свое право на ребенка законным путем, они должны будут начать этот путь с заявления на мошенницу, совершившую, можно сказать, должностной подлог, – на Марию Мукалову. В таком случае ей будет предъявлено обвинение и в сговоре о продаже ребенка, хотя, если гражданин Америки Марк Корамис является биологическим отцом этого ребенка и если… – запутался следователь, – если этот ребенок был зачат вследствие физического контакта… В общем, я хочу вам посоветовать сначала поговорить с Корамисом. У вас есть несколько дней на принятие решения, после чего либо я занимаюсь отчетом по проведенному по вашему заявлению следствию, либо вы забираете это самое заявление. Теперь я хотел бы выслушать, что имеет нам сказать по данному вопросу Валерия Валентиновна.

Лера встала с пола и спросила:

– Когда мы поедем за Антошей?

Выждав несколько минут молчания, во время которых супруги Капустины растерянно переглядывались, Мария Мукалова сидела, закрыв глаза и не двигаясь, а Элиза встала и теперь бесцеремонно трогала глиняные свистульки из Вятской области на открытой полочке комода, Самойлов кашлянул и заметил:

– Если это все, что ты хотела сказать, то придется подождать с ответом. Пусть родители подумают несколько дней. Уверен, как только они выберут оптимальное решение, сразу же сообщат тебе об этом.

Прощание

После этих слов Леры все встали и, торопясь, двинулись к выходу. Заплутав в длинном коридоре, гости странным образом оказались в маленьком пространстве кухни, причем в предельной близости друг от друга. Хозяин кухни в нее уже просто не поместился. Не произнося ни слова, они начали толкаться и шумно сопеть. Потом Валентин Капустин вскрикнул, и Самойлов выдернул в коридор за руку Элизу, остервенело дырявящую своим тонким каблуком ботинок зятя. В коридоре он пошел впереди и услышал, как Лера спросила:

– Муму, я одного не понимаю, зачем ты тогда мне собаку купила?

– А все остальное, услышанное здесь, ты понимаешь? – с отчаянием в голосе спросила Маруся.

– Все остальное имеет свое логическое объяснение, а про собаку я не понимаю.

За спиной Самойлова стало тихо, он обернулся и увидел, что все остановились и смотрят на Леру.

– Что? – удивилась девочка.

– Нам хотелось бы узнать, что именно ты сегодня поняла, – заметил папа Валя.

– Прошу тебя… – начала было Валентина, но муж перебил ее:

– Я немедленно желаю знать, что она поняла!

– Не ори! – повысила голос и Элиза. – Просила же вас не приводить девочку на разборки. А теперь он, видите ли, желает немедленно знать!

– Замолчи, – приказал Валентин таким странным голосом, что Элиза затихла.

– Может быть, вернемся в гостиную? – уныло предложил Самойлов, топчась у входной двери.

– Нет, – отрезал Валентин. – Здесь и сейчас.

– Тебе это так важно? – посмотрела Лера на отца.

– Да. Сейчас это самое важное.

– Ладно, – она секунды три думала, потом высказала все спокойным ровным тоном: – Ты не смог разобраться с чувствами трех женщин. Они все тебя хотели, вот и случилось то, что случилось. Ты пустил все на самотек, не стал контролировать житейские обстоятельства. Если бы они были тебе безразличны, если бы Муму не жила с нами, как родная, ей бы в голову не пришло отдать своего ребенка маме. И Элиза не ревновала бы тогда и не покупала пистолет. Ты бросил Элизу, живешь с мамой, а любишь Муму. Хотя… – Лера задумалась, потом извинительно улыбнулась. – …Я не понимаю, что такое любовь. Я не понимаю того, что нелогично. Еще я не понимаю, зачем Муму купила мне тогда щенка.

– Маруся, зачем ты купила щенка? – строго спросил Валентин, пряча задрожавшие руки за спину. – Сейчас мы все выясним! – подмигнул он дочери левым глазом, при этом голова его судорожно дернулась, а правый зрачок заплыл за верхнее веко.

– Я хороший диагност, – пожала плечами Мария. – У меня диссертация написана на тему аномалий при вынашивании плода.

– Кто понимает? – резким голосом выкрикнул Валентин. – Я не понимаю. Мы с дочерью все еще не понимаем, при чем здесь щенок и диссертация!

– У Валентины шансов родить без проблем было восемьдесят на двадцать. Она мне не верила, ездила в другие центры, там ничего не находили. – Маруся посмотрела на Валентину. – Я представила: вот ты возвращаешься из роддома без ребенка… Вас с Валькой двое, вы бы постепенно отогрелись, а Лера – одна. Я же вас знаю. Сцепились бы против горя в один организм, не обращая внимания на девочку.

– Я хочу немедленно отсюда уйти, – рванулась Валентина к двери.

Глядя вслед вылетевшим на лестничную клетку супругам Капустиным, Элиза вдруг объявила:

– Я вспомнила, что не допила чай. Сервиз все-таки восемнадцатого века, а?

– Девятнадцатого! – Ошарашенный Самойлов пошел за нею в гостиную.

Маруся сказала Лере, что подождет на улице. Лера сначала присела на корточки в коридоре и слушала, как Элиза торгуется из-за сервиза. Когда ей это надоело, сходила в кухню, взяла из открытого пакета печенье и съела его, прохаживаясь по коридору с подставленной к подбородку ладошкой.

– Можно, я посмотрю квартиру? – спросила она потом, заглядывая в дверь гостиной.

Элиза в этот момент уверяла совершенно обалдевшего следователя, что ей, собственно, нужна только чашечка из этого сервиза – она собирает чашечки.

Уговаривала она весьма своеобразно:

– Представьте, что я сегодня во время напряженной беседы вдруг бы ее разбила. Дзынь! – и все. Нету чашечки. Представили?

– Я погуляю тут немножко? – еще раз спросила Лера.

Следователь только махнул рукой.

Как всегда в незнакомых местах, Лера старалась дышать осторожно. Она «принюхивалась», как это называла Маруся. Лере не понравился запах старого дома – помесь подмокшей штукатурки, пыльных обоев и старости, он забивал все остальные запахи. Кроме разве что навязчивого душка валерьянки в ванной комнате и резкого запаха герани на кухонном окне.

Тем временем Самойлов уже подводил Элизу к входной двери, можно сказать, силой тащил под руку.

– Я сама, сама, – старалась освободиться Элиза. – Как вы разнервничались, теперь я точно уверена – восемнадцатый!

Вероятно, чтобы убедиться, что Элиза не затаилась в подъезде и не станет ночью вскрывать дверь его квартиры и красть заветную чашечку, Самойлов проводил их во двор. Он бережно пожал ладошку Леры и при этом серьезно заметил:

– Надеюсь, что ты забудешь постепенно и безболезненно все, что узнала в моей квартире. Скажу честно, еще я надеюсь больше с тобой не встречаться.

– У вас все выключено, а счетчик крутится, – ответила на это Лера.

– Безобразие, – выпустил руку девочки следователь, ища в лице ее насмешку. – Холодильник всегда включен, – сам не понимая зачем, стал он объяснять.

– Он тогда отключился, я проверяла, – уверенно заявила Лера. – Я осмотрела все розетки. Если родители не захотят искать Антошу, вы мне поможете?

– Нет, – твердо ответил Самойлов. – Ты несовершеннолетняя, но очень уверенная в себе особа. Я старый человек, я хочу покоя.

– Поэтому вы не хотите больше со мной встречаться? – прищурилась Лера.

– Я тебя стесняюсь, – решил свести все к шутке следователь. – Ты заходила в мою неприбранную спальню, а туда последние десять лет не заходила ни одна женщина.

– Ерунда, – ответила на это Лера. – Больше всего мне понравилась кладовка. В ней пахнет французскими духами.

– Исключено, – удержал улыбку Самойлов.

– Пахнет, пахнет! – уверяла девочка, когда ее уводили Маруся и Элиза – под руки с двух сторон. – Духи «Ля Фоли», в переводе – безумие, Элиза, скажи, что это очень дорогие духи!

Наваждение

Для следователя Самойлова это дело закончилось через три дня. Супруги Капустины, сияя счастливыми глазами, пришли в управление и принесли объяснительную, в которой они в подробностях описывали свое «конгруэнтное отношение к желанию биологического отца жить со своим сыном». Самойлов не понял, что означает в данном контексте понятие «конгруэнтность», но Капустины небрежно отмахнулись, уверив следователя, что людям некоторых профессий, а особенно таких, в основе которых лежит исторически устоявшийся принцип вершения судеб, разрешается многое не понимать и даже не тратить на это силы, так необходимые для установления порядка в обществе.

Стараясь не проявлять раздражения, Самойлов предложил Капустиным в его присутствии просто взять ручку и написать на листке бумаги несколько предложений. Что Антон Капустин нашелся и они, родители, не имеют никаких претензий к его скоропалительному отъезду в Германию с биологическим отцом.

– Звучит как-то коряво, – скривилась Валентина Капустина.

– Зато сколько сил, сэкономленных на расшифровке ваших философских опусов, будет теперь отдано на установление порядка, – напирал Самойлов.

– Пиши короткими предложениями – не больше двух сказуемых – и не употребляй деепричастных оборотов, – советовал Валентин Капустин.

– А зачем мы тогда полночи составляли наш меморандум? – возмущалась Валентина, но послушно писала.

Дождавшись подписей обоих Капустиных, Самойлов с облегчением запрятал заявление в стол и предупредил их, что некоторые следственные мероприятия будут все же проведены. В частности, будет расследоваться факт вывоза несовершеннолетнего за границу без соблюдения установленных правил.

– Прошу вас посмотреть на ксерокопию документа, по которому ребенок прошел таможню, – Самойлов достал из знакомой папки лист бумаги.

Капустины примерно склонились над фотографией на затемненной ксерокопии паспорта Корамиса, гражданина США.

– Похож? – спросил Самойлов, когда Капустины растерянно переглянулись.

– Плохая ксера, – пожал плечами Валентин. – Но вообще что-то есть.

– Посмотрите внимательно, – настаивал Самойлов.

– На фотографии дети всегда получаются разными, – отодвинула ксерокопию Валентина. – Вроде похож. Почему вам это важно? Может быть, этот Корамис выезжал по поддельному паспорту?

– Тогда будет расследоваться и факт приобретения им фальшивого документа.

– Зачем все это? – с раздражением спросила Валентина. – Кому это нужно? Кто сделал ксерокопию?

– Бдительный работник таможенного контроля, – объяснил Самойлов. – Не поленился нажать несколько кнопок на компьютере, видно, у него самого есть ребенок и, скорей всего, по разводу он оставлен с матерью. Дело в том, что Корамис въезжал в Россию без ребенка в паспорте. А выезжал – с ребенком.

– И что? – не понял Валентин. – Что это значит?

– Корамис все объяснил. Сказал, что ему вклеили фотографию ребенка в посольстве, а от матери имеется оформленное по всем правилам заявление о разрешении на выезд.

– И дальше что? – Капустины начали уставать.

– А дальше таможенник позвал старшего по смене. Самолет вылетал ночью, в секретариат посольства они не дозвонились, зато дозвонились матери, написавшей заявление. Капустиной В.П., как здесь указано. Вот на этой ксерокопии разрешение на вывоз ребенка, – Самойлов достал из папки еще одну бумагу. – И та подтвердила, что все правильно, она написала подобное заявление. И так удобно – указала в нем свой телефон. Чтобы не перенапрягать ваши мозговые извилины, настроенные на конгруэнтное отношение к подобным вещам, и – не дай бог! – не сбить в них настройку на мировой порядок и на веру в высшую справедливость, сразу скажу – это номер телефона Элизы Одер. Это Элиза написала заявление от вашего имени на разрешение вывоза ребенка и указала свой телефон.

– Зачем вы все это нам говорите? – подозрительно прищурился Валентин Капустин.

– Я обязан ввести вас в курс дела и отчитаться о проделанной работе по вашему первому заявлению.

– Мы звонили Корамису. – Валентин взял жену за руку – ладошка в ладошку, нежно и бережно, и повел к двери. – Мы сторонники дружеского разрешения подобных жизненных ситуаций. Он вполне конгруэнтно… – Валентин подумал и поправился: – Этот человек тоже настроен найти выход из ситуации с минимальным ущербом для ребенка и с максимальной для него пользой.

– То есть, – задумчиво посмотрел в окошко Самойлов, – вы теперь будете дружить семьями? Что ж… Выглядите вы вполне счастливыми. Любая другая семья после такого минного поля еще долго собирала бы раскиданные остатки счастья. Какой срок?

– Что?… – споткнулась Валентина.

– Какой у вас срок беременности? – все так же отвернувшись к окну, спросил Самойлов.

– Пять недель, а как вы?…

– Желаю здоровья вам и ребенку, – тихо сказал Самойлов.

Когда Капустины ушли, следователь Самойлов взял их первое заявление, распечатанное на принтере, и вышел в коридор. У двери в его кабинет висел большой стенд. На нем – фотографии с подписями, всего тридцать две. Тридцать два человека из пропавших за последние три года, отдел, возглавляемый следователем Самойловым, разыскал живыми. Следователь аккуратно приколол на свободном месте сначала заявление Капустиных, не подозревая, какую мину он подложил сослуживцам, а поверх заявления – фотографию мальчика, вырезанную из общей школьной фотографии первого «А» класса. Фотография заняла мало места, и любой желающий мог прочитать текст заявления Капустиных почти полностью. Во избежание наступающих после этого прочтения стихийных митингов у стенда – почти в каждом предложении сотрудники УВД любого ранга обнаруживали нечто, совершенно их обескураживающее, – начальник управления вынужден был заявление свернуть в несколько раз, а уже потом сверху приколоть фотографию Антоши Капустина-Мукалова-Корамиса.

Кончился январь, потом февраль выветрился незаметно… Как-то раз в начале по-зимнему холодного марта Самойлов Прохор Аверьянович бродил, бродил бесцельно по своей квартире – а дело было в сумерках, и света он не зажигал, так что его переходы по длинному коридору вполне могли заменить любую прогулку в подвалах средневекового замка – и добрел до кладовки. Нужно заметить, что кладовка, в отличие от других комнат, выглядела большую часть времени на редкость аккуратно. Если не считать тех редких дней, когда приходили гости и в нее валом закидывались разные предметы одежды и быта, валяющиеся на диванах, на полу и на столе в гостиной, все остальное время по опрятности и ощущению ухоженности кладовку можно было сравнить с туалетом – в огромном пустом помещении одинокий, всегда идеально чистый унитаз.

В маленькой темной кладовке вдоль двух стен были сделаны полки, на которых удобно примостились коробки с разными мелочами, а в дальней от двери части, между полками, были закреплены три пластмассовые палки. На них Самойлов вешал храниться одежду в мешках.

В этот вечер Прохор Аверьянович вошел в кладовку с едва ощутимым желанием повеситься. Желание это зудело в нем с самого утра, отнимая вкус у кофе, скрежеща за стенкой дрелью вечно что-то ремонтирующего соседа и заливая сердце жирной остывающей смолой скуки. Сам не понимая почему, но в кладовке, включив свет, он вдруг стал принюхиваться. Мало того, он снял с перекладин мешки с одеждой и все их обнюхал. Потом он забрался на табуретку и бездумно потрогал кончиками пальцев крюк, предназначавшийся для люстры, рядом с которым висела на скрученных проводках голая лампочка. В этот момент Прохор Аверьянович встрепенулся и стал анализировать. Например, зачем в кладовке вешать крюк для люстры? И есть ли такой крюк в туалете? Вот тогда-то, стоя на табуретке, он вдруг и уловил тончайшую струйку запаха. Духи!

Следующие полчаса Самойлов перенюхал все коробки и расчихал накопившуюся на верхних полках пыль по всему помещению. Им был обнаружен угол, в котором запах чувствовался наиболее отчетливо. Он был едва ощутимым, но холостяка, ни разу в жизни не пользовавшегося резким парфюмом, этот запах дразнил, как нахальный мышонок возней и хрустом в недосягаемом месте.

Самойлов достал из угла за дверью стремянку. Через минуту он уже осторожно отковыривал оторвавшийся уголок обоев у самого потолка. Потом встал на следующую ступеньку, дотянулся носом до образовавшегося странного отверстия и вдохнул. Место, по которому запах проникал в кладовку, было обнаружено.

Поковыряв после этого в дыре пальцем, Прохор Аверьянович проанализировал свои ощущения. Несомненно, за обоями скрывалось отверстие, закрытое мелкой сеткой. Вроде вентиляционного отверстия в кухне, которое он сам закрывал подобной сеткой.

Из кладовки он вышел почти окрыленный. Счетчик в коридоре у входной двери слабенько крутил диск с красной полоской. Самойлов обошел квартиру, вытащил из розеток вилки от нового телефона, телевизора, холодильника, видеомагнитофона. Счетчик крутился. Хлопнув себя по лбу, Прохор Аверьянович выключил все лампочки, взял фонарик. Счетчик по-прежнему вращал диск, с медлительной регулярностью показывая красную полоску.

Самойлов почувствовал прилив сил. Зажег свет, возвратил вилки в розетки, включил чайник и поздравил себя с наступлением старческого маразма – впору идти сидеть у подъезда на лавочке, подсасывая глазами и ушами чужую жизнь. Думал при этом Самойлов и о девочке Лере.

Вечером, ложась спать, Самойлов со сладострастным стоном забрался в нагретую постель и только было разлегся, как вдруг резко сел. Он совсем забыл о розетке за кроватью, до которой трудно было добраться, но именно в нее и была включена электрическая постельная грелка. Самойлов встал, вновь повытаскивал вилки из розеток, выключил все и побрел с фонариком к счетчику. Счетчик застыл. Самойлову стало грустно, он почувствовал себя обманутым.

Впрочем, это ощущение не помешало ему встать в половине девятого, совершенно разбитым, но с уверенностью, что эксперимент следует довести до конца. Он принял душ, растер спину роликовым массажером, состряпал легкий завтрак. Ровно в девять тринадцать, проведя последнее обследование всех электроточек, он уже стоял у счетчика с фонариком и смотрел на вращающийся диск. Вполне удовлетворенный происходящим, Самойлов сразу же позвонил в диспетчерскую и вызвал электрика.

Электрик, суетной и хмурый, гениальным образом, одним движением выключил рубильник квартиры Самойлова в каком-то металлическом ящике в коридоре, а потом долго смотрел на крутящийся диск, многозначительно пожевывая погасшую папиросу.

Самойлов осторожно, стараясь не нарушить его хмурую сосредоточенность, поинтересовался, нельзя ли по очереди, выключая таким же образом рубильники соседей сбоку, сверху и снизу, определить, кто же из них «подсосался» к его проводке?

Электрик так и сделал. Потом он выключил все рубильники сразу, дожевал свою папиросу у счетчика, продолжавшего вращаться, развеселился и послал Самойлова к архитектору за планом дома – снять копию электроразводки до третьего этажа. Почему электрик так развеселился, Самойлов понял, когда пошел на прием к архитектору района за разрешением снять эту самую копию.

Ближайшие полтора месяца у бывшего следователя были насыщены до предела. Он провел в разных очередях в общей сложности часов двести, написал три жалобы, приобрел для сутяжных нужд папочку с кнопкой и в какой-то день, ужасаясь собственным действиям, купил дорогую шоколадку и даже сумел без нелепой застенчивости и стыда вручить ее секретарше в районной управе. Объясняя, какую следующую бумажку он должен достать в БТИ, девушка легким движением коснулась его руки пальцами, Самойлов вздрогнул и запрезирал себя за шоколадку.

К концу пятой недели Прохор Аверьянович приобрел некоторую закалку в общении с чиновниками – может быть, потому, что воспринимал происходящее с отстраненной созерцательностью никуда не спешащего человека. А может быть, потому, что ежевечерне рылся в постели в поисках потерявшегося в одеяле Кафки и засыпал потом при чтении его «Замка» беспробудным сном.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю