![](/files/books/160/oblozhka-knigi-zhenschina-na-korable-373145.jpg)
Текст книги "Женщина на корабле"
Автор книги: Нина Парфёнова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)
Глава четвёртая.
Утром неожиданно выглянуло солнце, разбудив Лерку своими лучами. Было очень рано и тихо, только первые трамваи звенели на кольце. Лерка открыла окно и постояла, вдыхая запах города, ещё не слишком пахнущий бензиновыми парами, холодный, влажный. Сидя на широком подоконнике, она открыла папку Белозёрова.
«Витлор» – открытое акционерное общество, объединяющее ряд предприятий: добывающей и перерабатывающей промышленности, ТЭК, пищевой и лёгкой промышленности, кредитно-финансовой системы, охранного, гостиничного и туристического бизнеса, сферы услуг и развлечений, торговли.
Холдинг считается одним из самых крупных производителей минеральных удобрений. Валовое производство минеральных удобрений составляет 7 миллионов тонн. Компания предполагает инвестировать в развитие производства и строительство новых мощностей значительные средства.
Это компания, которая объединяет добывающие, производственные предприятия, логистические компании и сбытовую сеть. Является компанией, выпускающей весь спектр минеральных удобрений на собственной сырьевой базе».
Лерка перелистала всю пачку, там были сплошь отчёты о производственной деятельности, количестве изготовленной и отгруженной продукции, встречах руководства с рабочими, студентами, депутатами, губернаторами. Всё скучно, уныло – по всем законам заштампованного пресс-релиза. Она бросила папку на кресло – потом почитаю, когда писать буду. Посидела на подоконнике, допивая кофе и глядя на просыпающийся и оживающий город. Включила телевизор, где Гарик Сукачёв в ритме летки-енки бодро пел: «А у меня всё отлично, просто всё отлично у меня. Просто я человек-привычка, человек-привычка это я»33
Игорь Сукачёв, «Человек-привычка»
[Закрыть]. И, подпевая, стала собираться на завтрак.
С Елисеевым снова встретились в лобби-баре. На этот раз он был невесел, как-то озабочен, но Лерке напряжённо улыбался.
– Что-то случилось, Сергей?
– Нет, не переживай, просто сложности небольшие, но нашей работы это совсем не касается. Сейчас поедем, Андрей Николаевич скоро будет в офисе. Нам рядом, в центр города. Не торопись, пей кофе, можем даже успеть покурить.
Через полчаса они уже подъезжали к небольшому серебристо-серому особняку, скрытому за высокими деревьями. Особняк стоял на высоком берегу реки, из него открывался потрясающий вид на панораму города на другом, более низком, берегу – воздушный ажурный мост соединял два берега – старинные купеческие особняки, и устремлённые в голубое небо разноцветные многоэтажки. По коридорам сновали люди, стрекотали факсы и принтеры, звенели телефоны – в обычном офисе начался обычный рабочий день.
Андрей Николаевич Ядрихинский, высокий худощавый мужчина около сорока, с каким-то слишком вытянутым лицом, легко встал из-за огромного стола встретить гостей.
– Андрей Николаевич, знакомься, это Валерия Евгеньевна. Мы с ней хорошо поработали на Севере, я тебе показывал материалы, вчера были на ГОКе. Лера всё видела, побеседовала с Гейнцлером, Белозёровым, масштаб нашей работы представляет. Хотела бы послушать и генерального директора.
– Ну, прекрасно, садитесь, Валерия Евгеньевна, побеседуем.
Лерка, ни чуточки не стесняясь, смотрела на хозяина кабинета. Он производил какое-то двойственное впечатление. Улыбается, а глаза холодные. Говорит радушно, но как-то неестественно. Сел за свой стол и, глядя в бумажку, заученно начал:
– Итак, Валерия Евгеньевна, Вы уже знаете, что ОАО «Витлор» в качестве подрядчика планирует уже в этом году в ваших краях начать строительство горно-обогатительного комбината для получения фосфорного концентрата. Проект включает в себя строительство фабрики по обогащению руды с получением фосфорного концентрата в объеме 1,8 миллионов тонн в год. Последние лет тридцать нигде в мире такие предприятия не строили, только реконструировали старые. Уже разработаны проекты двух новых рудников для обеспечения обогатительного комплекса. – Ядрихинский на мгновение поднял глаза от бумаг, – Поверьте, я от Вас ничего не скрываю! – и снова почесал «по написанному», – Выйти на рынок фосфатных удобрений «Витлор» вынудила высокая привлекательность этого сегмента рынка минеральных удобрений, эффективность проектов в этой сфере и наличие дополнительных возможностей для оптимизации сбытовой сети и логистики. Кроме того, компания стремилась стать участником рынка индустриального потребления калия. Следует отметить, что за последние 20 лет именно сегмент фосфорных удобрений демонстрирует наиболее высокие темпы прироста потребления: 1,9% в год против 1,7%.
Это позволит нашему холдингу расширить производственную базу, увеличить прибыли, вашему региону увеличить налоговую базу, расширить рынок труда…
«Бла-бла-бла…» – Лерка смотрела на него, периодически проверяя уровень записи на диктофоне. Ей было смешно и грустно. Смешно от того, что взрослый и несомненно умный мужчина (вряд ли не очень умный смог бы управлять таким серьёзным хозяйством, разноплановым и разнопрофильным), так неумело разыгрывает несвойственную для себя роль. А грустно от того, что её просто держат за дуру, только и способную ретранслировать всю эту чепуху. Однако она внимательно, изображая полную заинтересованность, выслушала Ядрихинского до конца, задала несколько вопросов, не особенно углубляясь в производственные темы и уже не спрашивая о целесообразности строительства комбината. Резко зазвонил телефон, Андрей Николаевич облегчённо схватил трубку и несколько минут слушал невидимого собеседника.
– Да, да. Понял, не дурак. Ты сам можешь его дожать, работай, тебе за это деньги платят, – явно сдерживаясь, чтобы не сказать лишнего, отрывисто бросал он в трубку. – И зови всех, познакомим с гостьей. Валерия Евгеньевна, сейчас зайдут члены совета директоров, познакомитесь, пообщаетесь. Вы когда улетаете?
– Завтра, Андрей Николаевич.
– Ну что же, надо будет поужинать или пообедать сегодня. Вам всё понравилось, Вы довольны поездкой?
– Конечно. Мне очень понравилось, я набрала материала не на одну статью. Отписываться придётся изрядно. Думаю, хватит как раз до начала строительства, да и вы будете, надеюсь, информационные поводы подкидывать.
– А то! И неоднократно. Елисеев там у вас будет бывать очень часто. Захотите опять приехать – только скажите ему, обеспечит на раз.
Дверь распахнулась, и в кабинет вошли несколько мужчин. Ядрихинский представлял каждого.
– Валерия Евгеньевна, Елисеева с Белозёровым Вы уже знаете. Это наш финансовый директор Юрий Андреевич Калиниченко, это заместитель директора по общим вопросам Александр Ильич Беляев, а это…
Сердце вдруг стало увеличиваться в размерах. Под ногами закачался пол, словно палуба теплохода при сильной качке. Захотелось схватиться за что-нибудь вроде леера, чтобы удержаться на ногах.
– Привет, Лерка!
– Здравствуй, Володя…
В кабинете повисла тишина, воздух сгустился, в нём словно затрещали электрические разряды. Они стояли друг напротив друга и молчали, глядя глаза в глаза.
– Вот это номер… та самая Лера! Шингареева? Шингареева! Как я сразу не понял! – хлопнув себя по лбу, почему-то шёпотом произнёс Елисеев. Он вдруг вспомнил чёрно-белый фотопортрет, который когда-то видел у Вовчика: слегка склонённая голова, светлые волосы и светлые, в пол-лица глаза, глядящие словно внутрь тебя… Он тогда ещё подумал – какая женщина… Как он мог её не узнать?
– Лера Шингареева – та самая? – резко развернулся к нему Ядрихинский.
– Похоже.
– Ну, ни фига себе, нарочно не придумаешь, – вдруг вполне по-человечески сказал Ядрихинский и начал смеяться. – Не, прикинь, я ей тут про производственную базу втираю, а она слушает серьёзно, вопросы задаёт…
– Я так понимаю, она ничего не знала. Да и откуда? Она же в командировку по заданию редакции ехала, на производственное предприятие. – Елисеев подошёл к Ядрихинскому поближе, тоже душа хохот. – Я с Вовчиком при ней разговаривал, а она вообще никак не отреагировала, даже не заинтересовалась. Да мало ли Вовчиков на свете?
– Ты прав. – Ядрихинский хлопнул Володю по плечу. – Хватит пялиться друг на друга, вы тут не одни. Время у вас ещё будет. Давайте присядем, что ли.
Все молча расселись вокруг стола для заседаний.
– Лера, раз наше сотрудничество – дело давнее, предлагаю на этом интервью закончить. Мы уже порядком друг другу мозги запудрили.
– Какое сотрудничество? В каком смысле запудрили? – Лерка, медленно повернув голову, непонимающе глянула на Ядрихинского.
– Творческое, Лера, – сказал Елисеев. – Творческое сотрудничество. Материала ты, Лера, набрала прилично, тебе работать и работать. У тебя на завтра билет, может, поменять?
Она помолчала, глянув на Володю. Тот по-прежнему не проронил ни слова, только улыбался, глядя ей в глаза.
– Да нет, наверное, не стоит. Меня на работе ждут.
– Ну ладно тогда, – Ядрихинский хлопнул рукой по столу. – Закончили. Всё остальное потом. Идите уже. Остальным сидеть, дела есть.
Лерка и Володя всё так же молча встали из-за стола и вышли из кабинета. Оставшиеся проводили их глазами. Когда закрылась дверь, синхронно развернулись друг к другу.
– И что это нам даёт, Серёга? – отрывисто спросил Ядрихинский. – Нет, ну бывает же, блин…
– Я думаю, вот что, – Елисеев слегка нагнулся к столу, словно боясь, что его подслушивают…
В такси Лерка сосредоточенно смотрела на его затылок – он всегда ездил впереди, она помнила это по прошлой жизни. Всегда смеялся – впереди едет тот, кто платит… Она сдерживала желание погладить его по жёстким чёрным волосам, вспомнить их на ощупь, вспомнить, как они пахнут…
– Кошечка моя желтоглазая… Ты понимаешь, что я для тебя всё могу сделать? Хочешь, куда-нибудь поедем? Куда захочешь, когда захочешь…
– Я никуда не поеду, мне и здесь хорошо.
– Ладно. Подойдёт и наш скромный город. Я считаю, что красивым женщинам вообще ни учиться, ни работать не надо. Мужик должен деньги делать, а женщина – за собой следить, по гостям ходить, по магазинам.
Она закатывала глаза и усмехалась – это никак не укладывалось в её сознании и не монтировалось с сформулированными уже целями жизни.
А потом…
– Что с тобой? – спросил он.
Лерка молчала. Где-то у самого горла стояли слёзы.
– А зачем ты с ними?
– Я – совсем другое дело, это моя жизнь, и менять её я не собираюсь. Я уже обречён на эту жизнь. А ты – словно глоток чистого воздуха. Мне плохо без тебя. И зачем ты появилась? Мне трудно разорваться между тобой и ними, чем-то придётся пожертвовать.
Он обнял её и долго не отпускал. Сквозь закрытые двери пробивались звуки музыки. За окном стыла ночь. Город, такой предновогодний, пушистый от инея и переливающийся в свете фонарей, засыпать словно и не собирался. Шумели машины, звенели трамваи, на здании напротив, словно ёлочные гирлянды, вспыхивали, горели и гасли слова: «Летайте самолётами Аэрофлота»…
А время спустя диалог в курилке общаги:
– Понимаешь, твой непорядочный возлюбленный проиграл в карты 800 рублей, – однокурсница Вера считала своим долгом «открыть подруге глаза», – Теперь они очень сильно пьют и за этот проигрыш, и за приближающееся 23 февраля. А твой благоверный наглотался таблеток. Дело дошло до психиатра. Свозили его туда, привезли обратно. А он всё кричит: «Лерку, Лерку… Тогда ему предложили резонный вариант: давай, сыграем в карты, кто проиграет, тот и поедет. Вот и поехал Ренат. И вообще, твой непорядочный возлюбленный сказал, что у вас заключён какой-то союз. Его слова: «Мы всем даём время отдохнуть, но потом мы возвращаемся».
– Что это ещё за “Союз меча и Орала”? – мрачно изрекла Лерка.
– Не знаю, но то, что они сегодня вернутся – это точно, – усмехнулась Вера.
– Что, «мир блатной совсем забыла и перо за это получай»44
Александр Розенбаум, «Гоп-стоп»
[Закрыть]? – краем губ улыбнулась Лерка.
– А ты сомневалась? – Вера растянула в усмешке тонкогубый рот…
С тех пор прошло много лет… Она уговаривала себя, помня, что он отказался от неё и только тем, возможно, спас ей тогда жизнь – слишком много людей и событий тогда было вокруг них. Тут тебе и милиция, тут и его не совсем соблюдающая законы компания, а точнее, совсем не соблюдающая, тут и чеченцы, среди которых были и первые, и вторые; тут тебе и комсомол, и все моральные установки того времени. В общем, «любовь, комсомол и весна»… Какая глупость, вот прошло пятнадцать лет, и всё переменилось кардинально. Никого больше не интересует, с кем ты там спишь – с депутатом, слесарем-краснодеревщиком или бандитом. Но тогда… Она умудрилась закрутить вокруг себя такое, что сейчас удивлялась, как ей удалось без особых потерь выскользнуть из всего этого водоворота и остаться в живых. Тут уж не до рефлексий. Она сильная, она выдержала и стала жить дальше. А боль – ну, так что, совсем без жертв такие испытания не проходят.
А во снах она видела тихий вечер, один из тех редких вечеров, когда, казалось, на свете не было никого, кроме них двоих. Мягкий свет настольной лампы, тишина. Нет водки, музыки, пьяных выкриков, карт.
– Лерка, почитай мне вслух, – подал книгу.
– Что это?
– Сэлинджер. Там рассказ прямо про тебя – «И эти губы, и глаза зелёные».
«… Ну, тебе виднее… я хочу сказать, тут не мне судить, – сказал седовласый. – Чёрт подери, вся беда в том, что так ничего не делаешь, чтобы исправить…
– Мы не пара, вот и всё. Коротко и ясно. Мы совершенно друг другу не подходим. Знаешь, что ей нужно? Ей нужен какой-нибудь здоровенный сукин сын, который вообще не станет с ней разговаривать, – вот такой нет-нет да и даст ей жару, доведёт до полнейшего бесчувствия – и пойдёт преспокойно дочитывать газету. Вот что ей нужно. Слаб я для неё, по всем статьям слаб. Я знал, ещё когда мы только поженились, клянусь богом, знал. Вот ты хитрый чёрт, ты так и не женился, но понимаешь, перед тем как люди женятся, у них иногда бывает вроде озарения: вот, мол, какая будет моя семейная жизнь. А я от этого отмахнулся. Отмахнулся от всяких озарений и предчувствий, чёрт дери. Я слабый человек. Вот тебе и всё.
– Ты не слабый. Только надо шевелить мозгами, – сказал седовласый и взял у молодой женщины зажжённую сигарету…»55
Д.Д. Сэлинджер, «И эти губы, и глаза зелёные»
[Закрыть]
Она читала. Он слушал. Никого и ничего, кроме них двоих и снегопада за окном. Он внимательно смотрел на неё. О чём он думал тогда? О чём думает сейчас? Каким проснулся в то страшное для неё утро? Что-то умерло в душе? Или появилось?
Как давно это было – с ума сойти! За эти пятнадцать лет она прожила какую-то совсем другую жизнь. Эта жизнь получилась разной – горькой и радостной, грустной и смешной. Она просто была совсем другой, чем та, в которой остался Володя. В этой её жизни возникали другие мужчины, в которых она на некоторое время влюблялась, за одного даже умудрилась выйти замуж на целых четыре года. Но она всё время сравнивала их с тем, который оставался для неё нужным, как воздух, она задыхалась без этого воздуха, просто переставала дышать. И тогда находившийся рядом мужчина становился ей чужим и совершенно не нужным. И она уходила, не думая, доставляет ли кому-нибудь боль её уход. Ей не нужна была чужая боль, у неё была своя. Поступала как эгоистка, думала она сейчас. Ну, так что – чужая боль не нужна никому. Только размытая дорога за кухонным окном знала об этом, когда Лерка смотрела на неё, прижавшись лбом к холодному стеклу, и рассказывала, как ей не хватает единственного человека в жизни, который ей нужен. Только она, видимо, была ему не нужна. А может, и нужна, но он ей об этом не сообщал. Не звал.
Такси остановилось в небольшом дворике.
– Приехали, – он обернулся, улыбаясь.
– Господи, ну почему я его так люблю? – думала она, выбираясь из салона машины наружу.
Глава пятая
Дом был маленьким, двухэтажным, но необыкновенно уютным, из тех, что строили после войны пленные немцы. Таких домов в городе насчитывались целые кварталы, они образовывали дворы, засаженные тополями и клёнами. Во дворах стояли скамеечки, на которых так приятно в жаркий летний день посидеть в тенёчке тихо и спокойно. В этих домах жили, в основном, старожилы – пенсионеры. Молодёжь всё больше перебиралась в новостройки.
– Квартира от бабки осталась. Стоит пока пустая, ещё не придумал, что с ней делать, – пояснил Володя, открывая дверной замок.
Прихожая, широкий коридор, в который выходили двери комнат, большая проходная кухня с двумя дверями – в комнату и коридор. Всё чисто, но как-то… никак. Бездыханно.
В широкое кухонное окно заглядывало заходящее солнце, ложась рваными бликами на стол. В хрустальных фужерах, стоявших на клетчатой клеёнке, вишнёво набухало вино – тёмное, даже по виду очень плотное. Лерка отпила глоток – вкусное, терпкое – и подняла глаза на Володю.
– Ну, Лерка, рассказывай, как живёшь.
– Как живу, нормально живу, на Севере. Работаю в газете, заведующей отделом морали и права.
Он расхохотался.
– В тему. И что ты со своей моралью и правом делаешь в нашей фирме? Уж там точно ни того, ни другого не найдёшь.
Его лёгкая картавость, почти грассирование, с годами не исчезла, но стала как-то жёстче, как стали жёстче черты лица и взгляд.
– У меня спецзадание. Информационное сопровождение строительства обогатительного комбината. Всё остальное остаётся за кадром.
– А, ну да. Проект века. Я на этом направлении почти не задействован, там Серёга ответственный, хотя возможность поработать есть. Приеду, наверное, туда к вам, посмотрю, как живёшь.
– Володя, а этот Сергей, ты с ним давно знаком? Он почему-то несколько раз меня спросил, не встречались ли мы с ним раньше. А я его совсем не знаю.
– О тебе много кто знает. Потому что сказано было – не трогать…
Он осёкся, мотнув головой.
– Ладно, проехали. Ты замужем?
– Была. Скучно стало. Они все – не ты. Скажи, тебе ведь скоро сорок лет, а ты, что, на побегушках?
Он остановил её взглядом и прикосновением руки.
– Не надо, Лерка. Не говори о том, чего не знаешь и знать не должна.
Она чувствовала себя так, словно попала в другое измерение. Потому, что происходящего сейчас быть просто не могло – они продолжали жить в разных мирах. Мирах, которые не пересекаются ни при каких условиях. И нужно же было так любить, так тосковать, с такой неимоверной силой, чтобы притянуть эти параллельные миры друг к другу и даже втянуть один в другой. А он что-то говорил и говорил. Она смотрела на него и совсем не понимала значения слов, ей достаточно было просто слышать его голос.
– Лерка, ты понимаешь, я придумал такую штуку! Вряд ли кто-то до этого додумался. Но если всё выгорит, это обеспечит на всю жизнь и детей, и внуков. Почему ты так на меня смотришь?
А она смотрела и думала: «Авантюрист! Нет, горбатого могила исправит». Но умные мысли тонули в лёгких волнах, покачивающих её от вина и чувства счастья от возможности видеть и слышать его.
– Нет, ничего. Вино вкусное и такое пьяное!
Он погладил её по щеке. Лерка прижала его руку своей. За окном совсем стемнело. Под ветром шуршали безлистные ещё ветки деревьев во дворе. «Странно, почему, когда мы вдвоём, всегда так тихо, пусто, как будто в мире больше нет никого и ничего?» Она отняла руку и протянула её ладошкой вверх.
– Если я нужна тебе, вот моя рука. Что бы ни случилось, я всегда готова быть рядом…
Получилось слегка патетически. Но он взял её за руку и потянул к себе.
Потом он шепнул ей на ухо: «Ты же этого хотела?». Шепнул, смеясь. Она отстранилась, чувствуя, как закипают слёзы: «Я не этого хотела, совсем не этого, я хотела просто быть рядом с тобой». По тёмному занавешенному окну скользили огоньки фар редких машин.
Нарисуй на стене моей то, чего нет.
Твоё тело как ночь, а глаза как рассвет.
Ты не выход, но, видимо, лучший ответ –
Ты уходишь, и я улыбаюсь.
И наутро мне скажет повешенный раб:
Ты не прав, господин, – и я вспомню твой взгляд,
И скажу ему – ты перепутал, мой брат.
В этой жизни я не ошибаюсь66
Борис Гребенщиков, «Сталь» («Акустика»)
[Закрыть], – тихонько шептал в углу музыкальный центр. И вдруг стало понятно, что она ждала зря. Всё зря, всё напрасно…
– Ты всё так же любишь Гребенщикова?
– Люблю… Часто слушаю в машине…
– Я в прошлом году в Москве была на его концерте, очередной какой-то юбилей… Но эту песню он почему-то не пел. Всё остальное пел, а эту – нет. Вообще «Акустику» так сложно оказалось купить, я сколько лет ищу, не могу найти. Куча дисков уже Гребенщикова, а этого нет.
– Возьми, дарю.
В ванной комнате она увидела приоткрытый навесной шкафчик над раковиной. Не удержалась, заглянула. На полках, вперемешку с умывальными принадлежностями, лежали одноразовые шприцы в упаковках и ампулы без подписи. «Чёрт, чёрт, этого ещё не хватало!». Она молча смотрела на содержимое, не в силах отвести взгляд. Больно, как больно… Теперь уже явно стало понятно, что всё обречено – мечты, желания. И он обречён тоже.
Вышла на кухню. Он сидел за столом, глядя в тёмное окно. Сидел неподвижно, положив голову на скрещённые руки.
– Пожалуйста, вызови мне такси.
– Куда ты? Какое такси? Ложись.
– Володя, утром самолёт, у меня ещё вещи не собраны.
– Ну, хорошо, – он встал из-за стола и пошёл к телефону.
Они сидели на кухне, допивая вино, говорили, говорили, словно в последний раз. И чувствовали, что в последний раз, что больше никогда…
Такси пришло неожиданно. Он проводил её до машины и опять погладил ладонью по щеке. А в глазах была боль. Физическая, ощутимая. Лерка молча села на заднее сиденье, сжав зубы, чтобы не заплакать. За окном мелькал ночной мокрый город – снова пошёл дождь со снегом, и на лобовом стекле машины огни мешались с водой, было непонятно, то ли это дождь, то ли слёзы в её глазах.
Утром она проснулась от странного ощущения. Веки были сомкнуты, солнечных пятен, разбросанных по стенам, она видеть не могла. Сон ещё не ушёл, и она чувствовала какое-то необъяснимое томление, словно предвкушение чего-то замечательного, что перевернёт вялое течение жизни, сделает её яркой и исполненной блаженства.
Она наслаждалась почти забытым ощущением и не хотела просыпаться. Этот день счастья не принесёт. Он родился для другого. И она цеплялась за ускользающие обрывки сна, словно они могли помочь ей и спасти.
Сегодня она уедет и во второй раз расстанется с человеком, который так ей нужен, и без которого она совсем не знает, как жить. И непонятно, когда эта мысль доставляла больше боли – тогда или сейчас. Наверное, сейчас. Когда они впервые перестали быть вместе, она совершенно не понимала, что произошло. Чувствовала себя маленьким, несмышлёным ребёнком, которого бросили посреди оживлённой, людной улицы. Только что её вели за руку, помогали преодолеть опасности дороги, заботливо опекали и вдруг оставили. И она, растерянно оглядываясь, стояла посреди этого шума и гама, бросалась то к одному, то к другому, но люди сновали вокруг, и никому не было дела до того, что она, потерявшая ориентацию в происходящем, так нуждалась в помощи.
Потом пришла боль. Вязкая, глухая, она обволакивала, душила, не давала вздохнуть и расслабиться. Но что было бы с ними, если бы они остались вместе?
Сон ушёл. Она открыла глаза и увидела серое небо. Солнечных пятен не было. Из набрякших, словно влажная губка, облаков сочился дождь. Вдруг пошёл снег, и весь город бешено закружился в буране. “Ну и ну… Похоже, посижу я сегодня в аэропорту…”
Елисеев приехал чуть раньше, чем обещал, но она уже ждала его в холле гостиницы, сидя в кресле. Он посмотрел на неё пристально, но ничего не сказал. Довёз до аэропорта и попрощался, пообещав скоро приехать – в начале лета строительство комбината должно было начаться.
Она подходила к огромному окну аэровокзала и смотрела сверху вниз на лётное поле, самолёты, заправщики, автобусы и людей, снующих туда-сюда. Не вытирала слёз, которых не замечала вовсе и думала: «Интересно, кто из нас больше не хочет лётной погоды я или он… Я уже хочу уехать. Мне так трудно справляться с этой болью и со слезами. Я так давно не плакала, и я так не хочу плакать! Как много вокруг людей… И ты недалеко, можно снять трубку таксофона и позвонить, услышать твой голос. Как трудно справляться с этим соблазном. Но я сильная. Я не буду плакать. Я уже умею справляться с болью и смятением… Как же мне тяжело без тебя… Но всё-таки, отпусти…»
Она подошла к таксофону и набрала номер редакции. Как ни странно, Ленка в субботу была на месте. Узнав Лерку, она заверещала: «Лерочка, как ты вовремя позвонила! Тебя отец ищет, у них там что-то случилось, кажется, что-то с мамой, скорее, звони домой!»
Все последующие дни слились в памяти в серый клочковатый туман. Услышав в трубке срывающийся голос отца, пытавшийся объяснить Лерке, что всё очень плохо и счёт идёт на дни, она уже действовала на автомате. Словно в полусне сдавала билет на самолёт, ехала на такси до вокзала и, впрыгнув в уже трогающийся поезд, снова, как когда-то давно, остужала пылающее лицо о холодное тамбурное стекло. В голове был сумбур, какие-то обрывки мыслей. Лерка долго курила в тамбуре, глядя в окно, плакала, уже не понимая от чего и по чему, пока прозрачный предвесенний пейзаж не растаял в черноте ночи.
В купе на нижней полке сидел хорошо поддатый парень с банкой пива. Рядом на столе стояло ещё пять, лежала распотрошённая пачка сушёных кальмаров. Он тоже бессмысленно смотрел в тёмное окно и судорожно отхлёбывал из банки. Лерка сунула сумку в рундук и стала стелить постель.
– Девушка, Вы меня извините, я тут пью и пью, – парень смял банку и открыл новую. – Как-то всё по-дурацки. Хотите пива?
– Не стесняйтесь, пейте. Я очень спать хочу, лягу, пожалуй. – Лерка легла и отвернулась к стене, накрывшись с головой.
Сны снились обрывочные, но красочные и яркие. Володина кухня и тёмно-вишнёвое вино на столе, размазанные по лобовому стеклу машины блики и мама, почему-то в белом, строго глядящая исподлобья.
Лерка проснулась как от толчка. В купе было полутемно и тихо. Поезд стоял где-то посреди поля. Сосед спал, тихонько постанывая во сне. Пахло прокисшим пивом и протухшей рыбой. Лерка тихонько собрала пустые банки и пачки из-под кальмаров в пакет и тихо вышла в коридор, выбросила мусор, помыла в туалете руки и побрызгала водой на лицо. От вчерашних слёз оно здорово отекло и горело. Вышла в тамбур и прижалась к холодному стеклу лбом. Снова захотелось плакать…
Родной город встретил Лерку солнцем и прозрачно-зелёным кружевом на деревьях. Здесь уже была весна, терпко пахло нарождающейся зеленью, тёплой землёй, молодой травой. В садах горели костры, горьковатый дым стелился по сырой ещё земле. Было раннее утро, редкие прохожие удивлённо смотрели на слишком тепло одетую Лерку, но она этого не замечала, почти бегом преодолевая привокзальные улицы, спешила к дому.
Она толкнула высокую калитку. Асфальтированный двор был чисто прибран, всё казалось обычным, но при внимательном взгляде был заметен лёгкий флёр заброшенности и запустения, покрывающий всё без прикосновения хозяйской руки. На лавочке у входной двери лежала забытая хозяйственная сумка, у крыльца стояла метла, валялся совок. У калитки в сад лежала лопата, испачканная землёй. Такого никогда раньше не было и быть не могло. Лерка подошла к двери в дом, на ходу сдёргивая с себя тёплое пальто, только сейчас она почувствовала, как ей жарко, что она взмокла в своей почти зимней одежде. Дверь внезапно распахнулась, больно ударив Лерку по протянутой к ручке руке. Она громко охнула, столкнувшись с отцом. Тот застыл на пороге, явно не ожидая увидеть дочь. Лерка увидела, как он постарел, внезапно и сильно. Нездоровый, серый цвет лица, поникшие усы, обречённый взгляд потухших глаз. Он обнял её за плечи, прижал к себе.
– Лерка, приехала… Молодец. Подожди, постой здесь, не входи. Давай поговорим.
– Папа, что? Что с мамой?
– Всё, Лерка, почти всё. Рак печени, метастазы везде. Ей очень больно, она криком кричит, наркотики уже почти не помогают.
– А когда всё произошло? Почему ты мне ничего не сообщил?
– А не успел, доча, не успел… Всё быстро очень, за неделю скрутило. Так вроде, недомогание какое-то было, уставала она быстро последнее время. Но не жаловалась, полежит чуток, опять встанет. Все нынче себя не очень чувствовали – зима плохая была, сырая, облачно всё время, гнило как-то… То давление, то ещё какая ерунда. В больницу её посылал – не шла. Ничего, говорит, серьёзного я не чувствую. А неделю назад совсем слегла. Я врача вызвал, та говорит, срочно обследуйтесь. Свозил её в больницу, анализы сдали, УЗИ сделали. А там… Всё, говорят, никаких прогнозов, может, завтра умрёт, а может, через месяц. В больницу она не легла, вот, лежит дома. Не знаю. Вот ведь беда, даже шестидесяти не исполнилось, пятьдесят восемь всего…
В уголках глаз отца закипали слёзы. Он потряс головой, широкой ладонью вытер лицо и застыл так на мгновение.
– Хорошо, что ты приехала, успеешь попрощаться. Она в сознании, тебя очень ждёт.
Из глубины дома донёсся стон. Лерка вбежала в прихожую, бросила пальто, не расшнуровывая, стянула с усилием ботинки, бросилась в родительскую спальню. В доме стоял запах горя и беды – пахло лекарствами и чем-то неуловимым, страшным. Наверное, так пахнет близкая смерть.
Мама лежала на кровати бледная, почти белая и, с трудом сдерживая стон, медленно проговорила:
– Лерочка приехала, родная, как же я тебя ждала, без тебя умирать не хотела. А теперь можно, теперь ты здесь…
– Мамочка, не надо, не говори так. Чего это ты умирать придумала, не надо. Что я без тебя делать буду? Ну-ка, перестань. Давай, лекарства выпьем. Что ты пьёшь? Может, укол тебе сделать?
– Сделай, Лерочка, вот ампулы лежат, пусть немножко отпустит, поговорить хоть с тобой.
Лерка набрала в шприц прозрачную жидкость, капли лекарства скользнули по игле. Мамина кожа была прохладной, слегка рыхлой. Игла вошла, казалось, со скрипом.
– Мама, тебе не больно?
– Нет, Лерочка, не больно. Такое я уже и не ощущаю даже.
Лерка держала маму за руку, рассказывала про свою жизнь, про работу, про тундру и вечную мерзлоту, всё, что рассказывала уже сто раз, но сейчас это уже было не важно. Она понимала, что маме нужно просто слышать её голос, произносящий слова, не относящиеся к её болезни, слова из другого мира и другой жизни, которых уже никогда не будет для неё.
– Жалко, я к тебе в гости так и не выбралась, не посмотрела, как ты там живёшь.
– Вот поправишься, вместе поедем. У нас там интересно, правда, пока ещё холодно очень, всё в снегу. Он до июня у нас лежит. Мы с тобой погуляем, подышишь морозцем, и все болезни как рукой снимет.
Марина Васильевна тонко улыбнулась и закрыла глаза. Лерка поняла, что лекарство, наконец, подействовало, и мама уснула. Она посидела ещё, тихонько высвободила руку и вышла во двор. Отец стоял у садовой калитки и смотрел куда-то вдаль. Она никогда не курила при отце, но сейчас просто не было сил куда-то идти – в сад или сквер кварталом дальше. Она выдыхала сигаретный дым и ощущала какую-то звенящую пустоту в голове. Отец подошёл и сел рядом. Молча они выкурили по сигарете и одновременно потянулись за следующей.