Текст книги "Скованная льдом (СИ)"
Автор книги: Нина Черная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)
(не) детские сказки: Скованная льдом
Глава 1. О том, что добродетель может выйти боком
– Аська! – голос мачехи разнесся над всем скотным двором, заставляя меня морщиться и кривиться, – сюда иди! Сколько ждать?!
Я вздохнула, тяжело и длинно, и встала с корточек. Бревна, что я так тщательно складывала, тут же развалились. С губ сорвался злой вопль, но я, как безропотная овечка, поплелась на зов. Мачеха долго орать не будет, возьмет мокрое полотенце и отходит мне бока.
– Чего, матушка? – спросила я спокойно, представ пред очи озлобленной фурии.
– Зараза мелкая! – выругалась женщина, откидывая поварешку в сторону, – сколько раз тебе, дурехе говорить, чтоб всю утварь на места складывала, а не пихала бог весть куда!
– Что случилось? – подобралась я, подходя ближе и заталкивая свой привычный цинизм подальше.
Мачеха выглядела странно. Обычно уложенные в аккуратную прическу волосы в беспорядке разметались по плечам, и даже косметика не могла скрыть покрасневших глаз. Такой я ее видела лишь единожды, когда они с отцом крупно поругались из-за меня.
Папа единственный раз за всю мою жизнь повысил голос на мачеху. Мне стукнуло около восьми тогда, я толкнула сводную сестру, а она сломала руку. Мачеха меня убить хотела лопатой, но отец не позволил, оттащил ее в комнату, да начал беседу вести. А я, глотая сопли и слезы, сидела под дверью и подслушивала, пока Марфа, моя сводная сестра, хныкала на кухне.
Тогда я и узнала, что папа меня успешно нагулял, а потом моя родная мать-кукушка, подбросила меня младенцем им под дверь. Так что мачеху с тех пор мне стало даже жаль, и я старалась пропускать мимо ее болезненные уколы, оскорбления и выполняла безропотно все поручения, что она мне давала каждое утро.
– Лиходейка, – погрозила мне мачеха половником, – ремня на тебя нет. Неряха.
– Матушка, – я оперлась на столешницу, скрестив руки на груди, и буравила мачеху подозрительным взглядом, – дело ведь не в посуде.
Она прекратила размахивать половником и посмотрела прямо мне в глаза, с каким-то безумным отчаянием. Плечи женщины опустились, а сама она упала на стул и прикрыла лицо ладонями. До моих ушей донесся тихий всхлип.
– Дошел до нас указ царя-батюшки, – глухо сообщила она, – наша деревня на очереди, дар Черному богу доставлять.
Я прикрыла рот рукой. Сердце забилось в груди бешеной птицей, а внутри все скрутило почти животным страхом.
Черного бога боялись, ему поклонялись, только от его милости зависело, будет ли в текущем году лето, или все двенадцать месяцев будут нещадно выть вьюги, а мы снова затянем пояса от того, что есть нечего.
Поэтому царь-батюшка повелел раз в год из одной деревни или города выбирать несколько девушек для ублажения ирода. Их отправляли в заколдованный лес, да оставляли. А чтобы девушки не сбежали, привязывали несчастных к деревьям.
Нам в этом плане много лет везло, наша деревня находилась рядом с границей Заколдованного леса, от этого у нас всегда холоднее, да опаснее жить. Из леса часто выходили разные твари, порождения Черного бога, да жены его Морены, утаскивали зазевавшихся соседей, или калечили прямо на месте.
Кстати, девушки, отданные в дар Черному богу, никогда не возвращались. Их везли через границы нашей деревни, поэтому новости до нас долетали быстрее. К тому же, от этого у деревни был небольшой доход, потому что зеваки тоже приезжали и глазели на обреченных.
– И кто эти несчастные? – спросила я сипло, голос сел от страха.
– Всех не знаю, но в списке есть наша семья, – на последнем слове мачеха разрыдалась, а я замерла, осмысливая информацию.
В желудке раскрыл бутон ледяной цветок паники, а конечности свело легкой судорогой, по спине побежали неприятные мурашки, что нам теперь делать?
– А Марфа знает? – спросила я отстраненно, будто и не я вовсе произнесла.
– Нет, – мачеха вскинула голову, взгляд полный ненависти, прожег до самых костей, – и не узнает, ты одна пойдешь.
– Как? – ноги не выдержали и я осела на пол, – вы серьезно, матушка?
– Еще как серьезно, – слова хлестали похуже мокрого полотенца, а в каждой букве слышалась горькая ненависть, – и я говорила тебе, не смей называть меня матушкой.
Я промолчала, по щеке поползла одинокая слеза, а сердце разбилось на мелкие осколочки от боли. Ведь я верила, все время верила, что мачеха хоть немного, но любит меня, где-то там, в глубине души. Оказалось, что я просто обманывала себя, мечтая о материнской ласке.
Она встала из-за стола, оглядев меня почти равнодушно и покинула кухню. Краем глаза отметила, что половник так и зажат в ее руке, а пальцы побелели от напряжения. Мне оставалось только надеяться на то, что отец никогда не позволит жене поступить так с родной дочерью. Разве я заслужила смерти? Только за то, что он в молодости думал не тем местом?
На автомате вернулась во двор к прерванному занятию. Рукавички остались валяться где-то на кухне, но я даже не обратила внимания на иголочки мороза, который покалывал обнаженную кожу рук. На улице завывала стихия, казалось, что метель только набирает обороты. Снег валил с самого утра, крупными хлопьями оседая по округе, сейчас же поднялся сильный ветер, превратив пушистые снежинки в острые лезвия. Они жалили кожу, забивались за воротник и, казалось, замораживали до самых глубин души. Или это мне так холодно внутри, что мороз превратил меня в ледяную статую?
* * *
– Ты совсем дурная? – послышалось над ухом, когда я почти перестала ощущать конечности, – замерзнуть хочешь, чтоб не трудиться?
Я подняла голову, надо мной нависла Марфа в теплой шубе, закутанная по самый нос в пушистую шаль. Только раскрасневшиеся пухлые щеки виднелись, да светлые ресницы с налипшими на них снежинками. Я будто в себя пришла. И правда, чего я так отреагировала? Будто в первый раз от мачехи порцию злобы получаю. Может, все обойдется. И царь-батюшка отменит свой приказ, или стать даром не окажется так плохо.
С трудом разогнулась, ноги будто свинцом налились, а мышцы занемели от неудобной позы. Вокруг уже успело стемнеть, сколько же я провела над этими треклятыми бревнами?
– Пора к ужину накрывать, дурная, хочешь всех голодными оставить? – Марфа уперла руки в боки, а в глазах читалось легкое беспокойство.
Я не стала себя обнадеживать, что за меня, а не за задержку ужина. Вдохнула-выдохнула и на негнущихся ногах побрела обратно на кухню, вытаскивать из печи кашу, да доставать из погреба соленья. Марфа бодро зашагала рядом, болтая о привычной ерунде.
В сенях скинула задубевший от снега тулуп и валенки, по телу неприятно закололо тепло, отдаваясь сильной болью в кончиках пальцах и лице. Будто зубы чинить ходила к нашей знахарке, а она снадобьем потчевала, которое отбивает все чувства.
На ужине за столом повисло тягостное молчание, Марфа непонимающе переводила озадаченный взгляд с отца на мачеху и обратно, я, как обычно, поела скорее всех и отошла к мойке, заняла руки грязной посудой, чтобы не видеть глубокую складку на лбу отца, его обреченность в глазах и злость во взгляде мачехи. Кажется, моя судьба в этот раз решена окончательно, папа мне не помощник. Один раз он не дал выгнать меня из дому. Теперь я старше и могу постоять за себя, если придется.
По крайней мере надеюсь, что смогу.
– Настенька, – обратился ко мне отец, когда вечерние дела закончились, мачеха с мигренью укрылась в своей комнате, а Марфа отправилась с подружками на традиционные посиделки, – мне надо поговорить с тобой.
– Это обязательно? – на губах против воли растянулась горькая улыбка, а руки пришлось прятать в карманы домашнего платья, они заметно подрагивали от напряжения.
Я привыкла скрывать свои чувства от дорогого мне человека. Зачем создавать ему лишние переживания? Жизнь с мачехой и так не сахар.
– Да, доченька, – отец тяжело вздохнул и указал на стул напротив, видимо, говорить он собирался долго.
Я послушно села, замирая внутренне. С болью я уже смирилась, но вот соглашаться со своей участью отчаянно не хотела. Мне всего девятнадцать, мне рано умирать. В мечтах, которые я запрятала глубоко внутри, я рисовала скорую свадьбу с одним из приезжих купеческих сыновей. Уехать из родной деревни хоть на край света. Только сердце щемило тоской заранее, страшно было бросать отца одного на растерзание мачехи и Марфы, они его в бараний рог без меня скрутят. Теперь внутри расползлось странное безразличие, даже злорадство, но я затыкала его изо всех сил.
– Дело тут такое, – продолжил он, но замялся, не зная, как сообщить мне, что ему повелели меня на казнь вести.
– Не объясняй, отец, – фраза прозвучала сухо, хлестко, родитель бросил на меня быстрый взгляд и как-то весь сжался, уменьшился в размерах, – я знаю, что до нашей деревни дошел указ. Мачеха днем осчастливила. Скажи мне, когда нас повезут в Заколдованный лес и кто?
Отец опустил взгляд на свои руки, которые он сцепил в замок перед собой. Я невольно остановила на них взгляд: большими пальцами отец растирал косточки, надавливая со всей силы От такого действия на потревоженных местах проступали красноватые следы. Я не стала останавливать его акт самобичевания, молчаливо ждала ответа.
– Послезавтра, родная, – выдохнул он, наконец, голос сорвался, а на щеке родителя я заметила соленую жидкость, – повезу вас я.
Жесткий ком застрял в горле от такой новости, я же ничего не успею. Душа все рвалась в поисках спасения, надежды, но его не было, как не осталось и веры в непоколебимую уверенность в отце. Он сегодня стал для меня почти таким же чужим, как мать, что бросила в младенчестве.
– И сколько таких счастливиц? – чтобы скрыть горькие слезы, я пустила в голос привычный цинизм, который использовала только в общении с Марфой и мачехой.
– Трое, – отец не заметил моего тона, прячась в скорлупе из вины, – Яра, дочь свинаря, Веселинка, подружка Марфуши, да Тихослава, внучка нашей знахарки.
Я резко встала, опасаясь позорно разрыдаться, в глазах уже защипало. Крупицы гордости, что у меня остались, не позволяли мне показать отцу свое состояние. Я лишь кивнула на вопрос, застывший в его взгляде, сообщив этим, что все поняла, и сбежала во двор, к Жучке. Старая собака всегда прижималась ко мне теплым боком, будто забирала все то плохое, что копилось в сердце.
Я зарылась в ее густую шерсть, содрогаясь от беззвучных рыданий, прижалась плотно, чтобы не увидел кто. Она понятливо заскулила, облизала руки, и собрала горькие слезы, что нескончаемым потоком лились из глаз.
Легче мне не стало в тот вечер, но стальные тиски, что заковали сердце, чуть ослабли.
Глава 2. О том, что не все то золото, что продается
День отбытия наступил так скоро, что я не успела закончить и половины дел, которые наметила доделать. Даже с единственным другом попрощаться не успела. Иван, сын местного ремесленника, с самого детства крутился вокруг меня, заглядывая мне в рот. Парнем он слыл хорошим, но разума ему немного не хватало, видимо, Ваня стоял в очереди за внешностью, когда раздавали мозги.
Высокий, широкоплечий, со светлыми вьющимися волосами и огромными синими глазами. Своей открытой улыбкой он заставил не одно девичье сердце в нашей деревне, и не только, быстрее биться. Только вот развитием он остановился где-то далеко в детстве. Мать у него от повышенной заботы о таком сыне состарилась быстрее, чем могла бы, а отец ушел в другую семью. Как теперь Ваня без меня будет? Горькие мысли о друзьях и прошлом помогали не удариться в панику и действовать практически на автомате.
Умылась, надела самое красивое платье, какое у меня имелось, под него ватные штаны, сверху бессменный тулуп, который меня еще не разу не подвел, грел исправно, на голову пуховый платок, а на ноги – валенки.
Во дворе уже храпели лошади, беспокойно стуча копытом по заметенной вьюгой дороге. Они тоже волновались перед поездкой, или просто хотели размяться. Зимой лошадей редко запрягали, особенно в снегопады, какой начался несколько дней назад и прекращаться не планировал.
На санях уже сидели закутанные по самые носы мои невольные товарки. Брови у всех нахмурены, глаза опухли, покраснели. Плакали, видно, как я, ночью. Я невесело им улыбнулась и уселась с краю.
Снег похрустывал под полозьями широких саней. Погода, что удивительно, установилась тихая, пока мы выезжали на широкий тракт, ведущий к Заколдованному лесу. Ветер больше не завывал, а снег мелкой крупой легко падал с неба. Даже низкие облака местами разошлись, чтобы пропустить лучи зимнего холодного солнца.
Отец молчал с самого утра, его глаз тоже коснулась краснота, я заметила, как сильно тряслись его руки, когда он брал в руки поводья. Это заставляло холодные тиски вокруг сердца сжиматься плотнее, дыхание перехватывало, а пульс стучал в висках, как сумасшедший.
Соседки тоже напряженно молчали, Тихослава что-то нашептывала беззвучно под нос. Молится или заговоры какие плетет? Вся деревня наслышана о том, что травница хотела Славку наследницей оставить после себя. Баба Нюра, наша знахарка, сдавать в последнее время стала, болела часто. Теперь ей некого врачеванию учить.
Я стиснула зубы, проклиная глупый обычай и Черного бога одновременно. Не то, чтобы я действительно верила в богов, ведь никто воочию их не видел. Только по погоде определяли, что боги отзываются на молитвы, да по удачам и неудачам, которые простому люду сопутствовали.
Я сама почти не молилась, рассчитывала только на свои силы. Теперь же призадумалась, перед кем из них унизиться, чтобы живой выбраться. Я ведь склонялась к тому, что девушки либо замерзали в зимнем лесу насмерть, либо их съедали дикие звери. От одних мыслей о подобной участи для себя, тело сотрясала нервная дрожь, а сознание накрыла волна ужаса.
Но мысли мыслями, а сани все дальше увозили нас от родной деревни. Чем ближе мы подбирались к лесу, тем градус волнения повышался, и только меня начало клонить в сон. Мерная тряска укачала, а родной запах невольно расслабил, поэтому я то и дело клевала носом и зевала в варежку.
Лес предстал пред нами ледяной громадой, нависающей со всех сторон облепленными снегом ветвями. Снег искрился, переливался и заставлял сердце восторженно замирать, как в детстве. Будто я не на смерть иду, а еду в волшебную сказку на экскурсию.
В Заколдованном лесу я не была ни разу. Да и мало кто из деревенских сюда совался. За грибами-ягодами, да на охоту на мелкого зверя, ходили в тот, что стеной стоял с южной стороны деревни, через него шла широкая дорога до столицы, где заседал царь-батюшка, да дворяне-бояре. А в Заколдованный лес из наших ходили только перевозчики. Но они брали крупную сумму за риск. Вот и отцу, наверное, хорошо заплатили. Будет Марфе новая шубка. Я невесело улыбнулась, вспомнив сестру. Как они там с мачехой? Радуются, что я мешаться им под ногами не буду, или сокрушаются, что некому теперь большую часть хозяйских дел на себя взвалить?
Хруст веток отвлек меня от размышлений. Я вздрогнула от неожиданности, когда над головой, почти касаясь платка крыльями, спикировал огромный ворон. Смоляной, почти метр в длину. Он приземлился на поваленное дерево, переступил с лапы на лапу и громко каркнул. Мои соседки вскрикнули и закрыли лица руками. Такие трусихи?
А я отчего-то залюбовалась. Перья ворона топорщились от поднявшегося ветра, блестели на солнце. Мощный клюв мог, наверное, пробить и камень. Невольно улыбнулась, но, встретившись со взглядом темных глаз, опустила голову вниз, на свои варежки. Сердце отчего-то забилось сильно-сильно, а к щекам прилил жар, будто я совершила что-то постыдное, недозволенное.
Сани увозили нас все глубже в лес, а ворон так и остался сидеть на дереве, провожая нас взглядом. Я не выдержала, посмотрела из-под опущенных ресниц.
Становилось темнее и холоднее, хоть на дворе и стояло раннее утро. Кроме ворона в лесу зверья не обнаружилось, природа здесь будто застыла, уснула под снегом, даже следов лап или валенок в глубоких сугробах не угадывалось. Я поежилась, ассоциации сложились не самые радужные: холодное и мертвое кладбище для нас. Хоть и красота вокруг.
* * *
Сколько мы еще проехали, я не определила, но конечности от почти неподвижного сидения стали мерзнуть, а зубы стучать. Я старалась не подавать вида, что ощущала дискомфорт, а соседки возмущенно перешептывались. Они недовольно морщили носики и бросали злые взгляды на сгорбленную спину отца.
– А давайте убежим? – вдруг еле слышно прошептала Веселинка, – Старик едет медленно, мы успеем спрыгнуть, да схорониться за сугробом. А там до соседней деревни к ночи доберемся.
Яра приободрилась, явно поддерживая бунтарку, а Тихослава нахмурилась.
– И навлечем беду на все деревни, – проронила я.
Веселина смерила меня презрительным взглядом и вздернула носик, а Яра засомневалась.
– Или вы считаете, что староста Вяземок не выдаст нас царю-батюшке? – продолжила я ядовито, – тогда нас ждет казнь, а так есть призрачный шанс на спасение. Вдруг, Черный бог пожалеет несчастных, да отпустит с миром?
– За двадцать лет он кого-нибудь отпускал? – в тон мне ответила Тихослава.
– Не известно, – пожала я плечами, внутренне соглашаясь с тем, что аргумент так себе.
Пока мы препирались, сани замедлили свой ход и вскоре остановились.
– Приехали, – раздался надтреснутый голос отца, он тяжело спрыгнул с саней и протянул руку нам, чтобы помочь спуститься.
Мы оказались на маленькой поляне, окруженной буреломом и скрюченными ветками кустарников, они напоминали клетку. Как раз для даров злому богу. Ствол одного из деревьев показался мне светлее остальных, как раз в районе наших поясниц.
Невольно сглотнула вязкую слюну, а в душе поселилось трусливое желание сбежать. Я отчаянно не желала оказаться прикованной к дереву. Девушки тоже переминались с ноги на ногу, прятали руки и кусали губы. Отец горько вздохнул и в молчании отвел нас к дереву.
– Я не буду вас привязывать, – сообщил он понуро, когда мы подошли вплотную к стволу, – но и отпустить не могу.
Веселинка, открывшая было радостно рот, посмотрела на отца исподлобья, я заметила, что она сжала руки в кулаки. Но, каким бы слабым не выглядел мой отец, я не обманывалась его внешним видом. Он, все же, работал всю жизнь руками – валил и обрабатывал деревья, создавал мебель исключительной красоты. Что ему три малолетние девчонки сделать могут?
Я грустно улыбнулась и нежно обняла отца за шею. Тот замер от удивления, но, спустя секунду, прижал так сильно к себе, что кости захрустели. Но, к сожалению, выпустил слишком быстро, отошел к саням, в глазах его сверкнули слезы. Молчаливо залез в сани и, развернув лошадь, отправился в обратную дорогу. А мы остались, окруженные стеной из льда и снега, без возможности согреться.
Сердце болезненно сжалось, а по щекам покатились слезы. Только они на половине пути оборачивались льдинками, так холодно вокруг стало.
– Давайте выбираться, – предложила Веселинка, когда сани отца скрылись за дальним поворотом.
Яра быстро на это закивала, приплясывая от холода, Тихослава поджала губы, но в ее глазах виделось согласие. Я же медлила, не хотелось проблем родной деревне. Если не останется никого, то бог может и осерчать, наслать на деревню погибель.
– Идите, – самоотверженно сообщила я, отходя ближе к ритуальному дереву, – я вас прикрою.
– Ты совсем шальная? – округлила глаза Яра, смотря на меня, как на сумасшедшую.
– Кто-то должен остаться, – вздохнула я горько, – иначе беде быть.
– Почему ты? – спросила вдруг Слава, пока Яра и Веселинка радовались про себя.
– Потому что жизни мне дома не будет, если я вернусь, а у вас есть шанс, – голос срывался от страха и тоски, но я говорила уверенно, с кривой ухмылкой на губах, – если, конечно, приглянусь я в виде дара, – добавила совсем тихо.
– Дуреха, – хохотнула Веселина, смерив меня оценивающим взглядом, – конечно, приглянешься, тебя все наши парни из виду не упускают, когда ты из дому выходишь.
Я недоуменно заморгала, как может от моей внешности зависеть: приглянусь я Черному богу или нет? Ведь он меня сожрет, его вкусовые качества интересовать должны, а не оболочка.
– Как скажешь, – пожала я плечами и махнула им рукой, – идите, а то не успеете спрятаться.
Тишина проникала скользкими червями под кожу, заставляя вздрагивать от незначительных шорохов. Девочки ушли, осторожно озираясь по сторонам, а я тут же ощутила всепоглощающее одиночество и липкий страх. Переживания захватили меня полностью, заставляя мысли путаться, а душу сжиматься где-то в желудке.
Но я стиснула зубы и обняла себя за плечи. Я сама приняла решение остаться, нечего сейчас идти на попятную. Вскоре я уже измерила всю поляну в шагах, посчитала, сколько деревьев ее окружает, проверила, что лишь одной дорогой с нее можно уйти. Холод стал пробираться под одежду, руки и ноги уже давно озябли, но тулуп держал тепло. Жаль, что его надолго не хватит. Права я оказалась в своих рассуждениях. Девушки тут просто замерзают, насмерть. Никто не приходит забирать дары.
Я вернулась к дереву и уселась на пень, оказавшийся рядом. В отличие от ледяного снега, он меньше морозил тело. Прикрыла глаза и постаралась расслабиться. Из-за дрожи это удавалось плохо, но я продолжала пытаться.
За своими попытками согреться я не заметила, как свет вокруг померк, а небо вновь заволокли тяжелые серые тучи. Порыв ледяного ветра заставил съежиться и открыть глаза. Все воспринималось, как в замедленной съемке. Будто замерзло не только тело, но и мозги атрофировались от холода.
Слезящиеся глаза обнаружили у въезда на поляну чью-то фигуру. Сердце запоздало замерло от страха, но от холода я даже пошевелить пальцем не смогла.
Фигура приблизилась, неся с собой морозную стужу. Я подняла на нее свои глаза. Передо мной стоял незнакомый мужчина, одетый в темные одежды. Начавшийся снегопад скрывал черты его лица, они ускользали от меня, только взгляд светлых, почти прозрачных глаз проникал до самых потаенных глубин моей души. Вопреки всему сделалось жарко, а низ живота скрутила странная судорога.
– И это они отправили мне для развлечения? – донеслись до меня его слова, голос оказался грубым, холодным, выворачивал внутренности, – да ты кожа, да кости. Товарки твои и то сочнее были.
Вместе со странными чувствами, бередящими душу, меня вновь накрыл страх. Кажется, Черный бог явился за своей жертвой.
