Текст книги "Криптономикон"

Автор книги: Нил Стивенсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 71 страниц) [доступный отрывок для чтения: 29 страниц]

Однако наша жизнь понемногу менялась. Я продал кое-какие акции, мы купили новый дом на холме. Наняли грузчиков перевезти нашу обшарпанную мебель, которая в новом доме смотрелась еще плачевнее. Вирджиния сменила работу и теперь должна была ездить туда на машине. Я счел, что наша развалюха недостаточно безопасна, и купил ей маленький «лексус» с кожаными сиденьями и шерстяным ковриком, без всяких углов и зацепок. Скоро пошли дети, я продал старый пикап и купил минивэн.

Тем не менее меня жаба душила покупать новую мебель, пока не начались проблемы со спиной и я не понял, что все дело в продавленном матрасе, на котором мы спим. Поскольку речь шла о моей спине, я и отправился за покупкой.

Вообще-то мне легче прижечь себе язык сигаретой, чем идти что-нибудь покупать. Я представил, как буду обходить все большие мебельные салоны, сравнивая кровати, и мне захотелось умереть. Я хотел прийти в одно место, купить и покончить с этим раз и навсегда. Однако я не хотел дерьмовую кровать, на которую через год будет тошно смотреть, или дешевый матрас, который через пять лет промнется и боли в спине начнутся по новой.

Поэтому я направился прямиком в местную галерею «Гомера Болструда». Я слышал, как говорят о тамошней мебели, особенно женщины – у них сразу становятся такие приглушенные, религиозные голоса. Фабрика, где все это делают, вроде бы в Новой Англии, в том же здании, что и триста лет назад, а стружкой от Гомера Болструда, по слухам, разводили костры под ведьмами. «Гомер Болструд» – вот ответ на вопрос, который я задавал себе с самых похорон: откуда берется вся эта роскошная бабулькина мебель? В каждой семье молодые люди ездят к бабуле на День благодарения и другие нудные семейные торжества, а сами гадают, какой буфет смогут забрать, когда старушка откинет копыта. Некоторые не в силах дотерпеть и отправляются в антикварные магазины.

Однако если запас старинной мебели ограничен, то откуда возьмутся будущие бабули? Я представил, как полстолетия спустя наши с Вирджинией потомки передерутся из-за одного черного комода орехового дерева, а всю остальную нашу мебель свезут прямиком на свалку. Поскольку население растет, а запас старинной мебели не увеличивается, такие ситуации неизбежны. Должен быть источник новой бабулькиной мебели, иначе все будущие американцы обречены сидеть в виниловых креслах, из которых сыплется на пол пенопластовая крупа.

Ответ: «Гомер Болструд». Цена высока. Каждый стол и стул от «Гомера Болструда» должен бы по-хорошему продаваться в коробочке с бархатной подкладкой, как драгоценность. Поэтому я отправился в «Гомер Болструд», ворвался в дверь и налетел на секретаршу. В кроссовках и джинсах я сразу почувствовал себя оборванцем. Видимо, на ее глазах в эту дверь входило много разбогатевших компьютерщиков, потому что она не бухнулась в обморок, а спокойно пригласила пожилую женщину и сказала, что это будет мой личный консультант. Звали ее Маргарет. «Где кровати?» – спросил я. Маргарет поджала губы и объяснила, что это не такое место, где кровати в одном большом зале выставлены рядами, как свиные ноги в мясной лавке. Галерея «Гомера Болструда» состоит из шикарно обставленных комнат, в том числе спален, где, кроме всего прочего, есть кровати. Маргарет повела меня их смотреть. По пути из комнаты в комнату я не преминул заметить, что на Маргарет черные чулки с идеально прямым швом.

Мне стало неловко от эротического чувства к Маргарет, и некоторое время я перебарывал желание ляпнуть: «Просто продайте мне самую большую и дорогую кровать, какая у вас есть». Маргарет показала кровати различных стилей. Названия ничего мне не говорили. Одни выглядели современными, другие – под старину. Я указал на очень большую, высокую кровать бабулькиного типа и сказал: «Беру».

Три месяца пришлось ждать, пока ее изготавливали вручную умельцы, работающие по тем же ставкам, что психоаналитики. Потом кровать привезли. Собирали ее рабочие в белых комбинезонах, как в цехе по производству микропроцессоров. Вирджиния вернулась домой с работы. Она была в джинсовой юбке, толстых носках и панталетах. Дети еще не пришли из школы. Мы трахнулись на новой кровати. Надеюсь, я был на должном уровне. Мне не удалось удержать эрекцию и пришлось доводить дело до конца, просунув голову между ее шершавыми бедрами. Хотя уши у меня были зажаты ее ляжками, я все равно слышал, как Вирджиния вопит и стонет. Под конец она забилась в таких судорогах, что чуть не свернула мне шею. Ее оргазм длился полных две или три минуты. Тогда я впервые понял, что Вирджиния может кончить только по соседству с (желательно на) драгоценным предметом мебели, ей лично принадлежащим.

Окно с изображением рабочего стола исчезает. Пекка щелчком отправил его в небытие.

– Больше не выдержу, – говорит электронно-бесстрастный голос.

– Предсказываю любовь втроем между Томом, его женой и Маргарет на кровати в мебельном магазине, страниц так через сто, – задумчиво произносит Кантрелл.

– Интересно, это Том? Или какой-то его вымышленный персонаж? – говорит Пекка.

– Означает ли это, что ты выиграл пари? – спрашивает Рэнди.

– Только если придумаю, как получить выигрыш, – отвечает Кантрелл.

Вплавь

Над морем Бисмарка сгустились бурые миазмы, пахнущие мазутом и барбекю. Американские торпедные катера вырываются из смрадного тумана, едва касаясь воды корпусом, прочерчивают море изогнутыми шрамами белой пены и выстраиваются для атаки на последние транспорты, покрытые, как замшелая скала, бурым ковром солдат. Торпеды летят, словно стрелы из арбалета, выпущенные сжатым воздухом из труб под корабельными палубами. Они шлепаются в воду, выбирают удобную глубину, где море всегда спокойное, и, таща за собой хвост пузырей, несутся к транспортам. Гото Денго отворачивается и слышит, но не видит взрыв. Почти никто в японской армии не умеет плавать.

Потом самолеты возвращаются и обстреливают их с воздуха. Те, кто умеет нырять и догадывается это сделать, неуязвимы. Других довольно быстро не остается. Самолеты улетают. Гото Денго стаскивает спасжилет с трупа. До вечера еще много часов, а Гото уже обгорел на солнце, как никогда в жизни. Заимствует вдобавок гимнастерку, повязывает ее на голову, как бурнус.

Те, кто еще жив и умеет плавать, стараются сбиться в кучу. Прихотливые течения между Новой Гвинеей и Новой Британией тянут их в разные стороны. Некоторые медленно дрейфуют прочь, пытаясь докричаться до товарищей. В конце концов Гото Денго оказывается на краю тающего архипелага из, может быть, сотни пловцов. Многие цепляются за спасательные круги или доски. Волны гораздо выше головы, так что видно не очень далеко.

Перед закатом марево ненадолго рассеивается. Гото Денго видит солнце и впервые с начала дня понимает, где восток, а где запад. А самое замечательное: он видит над южным горизонтом горы, покрытые голубовато-белым льдом.

– Я поплыву к Новой Гвинее! – кричит он и начинает грести. Нечего и пытаться обсудить это с другими. Те, кто решает за ним последовать – в общей сложности, может быть, несколько десятков пловцов, – тоже принимаются работать руками и ногами. Море, как на удачу, удивительно тихое.

Гото Денго медленно, спокойно плывет на боку. Большинство пловцов барахтаются по-собачьи. Продвигаются ли они, сказать нельзя. Когда начинают зажигаться звезды, Гото переворачивается на спину и находит Полярную. Пока плывешь от нее, физически невозможно промахнуться мимо Новой Гвинеи.

Темнеет. Слабо светят звезды и месяц. Пловцы перекликаются, стараясь держаться вместе. Некоторых уносит течением: их слышно, но не видно. Остальные ничем не могут помочь, только слушают затихающие крики.

Акулы появляются около полуночи. Первая жертва – солдат, раскроивший себе лоб о край люка, когда выбирался с тонущего корабля. За ним с самого утра тянется розовая дорожка крови, она-то и вывела акул на пловцов.

Сперва акулы не знают, с кем имеют дело, поэтому постепенно выматывают его, откусывая по кусочку. Поняв, что добыча легкая, они приходят в боевое исступление, тем более фантастическое, что сами акулы скрыты черной водой. Крик обрывается на середине, человек исчезает рывком. Иногда над поверхностью взлетают нога или голова. У воды, захлестывающей в рот, появляется привкус железа.

Атака длится несколько часов. По-видимому, шум и запах привлекли несколько конкурирующих стай, потому что временами наступает затишье, затем – новая бойня. Гото Денго утыкается лицом в оторванный акулий хвост и впивается в него зубами. Акулы едят их – почему не ответить тем же. В токийских ресторанах за сасими из акулы берут кучу денег. Шкура на хвосте жесткая, но с оторванного края висят клочья мяса. Гото Денго вгрызается в него и уплетает за обе щеки.

У его отца была фетровая шляпа на бежевой шелковой подкладке и трубка, табак для которой приходилось выписывать из Америки. Отец уходил в горы, садился на камень, потуже натягивал шляпу, чтобы ветер не холодил лысину, раскуривал трубку и долго сидел так, просто глядя на мир.

– Что ты делаешь? – спрашивал маленький Денго.

– Созерцаю, – отвечал отец.

– Сколько ж можно смотреть на одно и то же?

– Бесконечно. Вот глянь. – Отец указывал чубуком. Из мундштука разматывался тонкий белый дымок, словно нить из шелковичного кокона. – Та полоса темной породы – рудоносная. Из нее можно добывать медь, может быть, попутно – свинец и цинк. Можно построить фуникулер вон до того плоского места, потом пройти наклонную штольню параллельно простиранию залежи… – Денго включался и придумывал, где будут жить горняки, где построить школу, а где разбить площадку для игр. Под конец разговора в долине вырастал воображаемый поселок.

В ту ночь у Гото Денго много времени для созерцания. Он заметил, что на оторванные части тела акулы практически не нападают. Тех, кто плывет быстрее, хватают первыми. Поэтому при появлении акул он неподвижно замирает на спине и не шевелит и мускулом, даже когда зазубренный край чьего-то ребра тычет его в лицо.

Наступает рассвет, через сто или двести часов после заката. Гото Денго никогда не бодрствовал целую ночь и потрясен, что такое огромное солнце ушло с одного края планеты и вышло с другой. Он – вирус, зародыш, живущий на поверхности неизмеримо огромных, стремительно движущихся тел. И, удивительное дело, он по-прежнему не один: еще трое пережили ночь и акул. Они подплывают ближе и поворачивают к снежным пикам Новой Гвинеи, нежно-розовым в свете зари.

– Они ничуть не приблизились, – говорит один.

– Они в глубине острова, – объясняет Гото Денго. – Мы плывем не к горам, а к берегу – гораздо ближе. Давайте приналяжем, пока не умерли от жажды. – Он начинает грести на боку.

Один из выживших – судя по выговору, уроженец Окинавы – отлично плавает. Они с Гото Денго легко оторвались бы от двух других, однако весь день держатся с ними вместе.

Один из тех, кто плывет медленно, перед этим неделю страдал поносом и, вероятно, уже был обезвожен. Когда солнце зависает прямо над ними, как огнемет, он начинает биться в судорогах, нахлебывается воды и идет ко дну.

Второй медленный пловец – из Токио. Он в гораздо лучшей физической форме, просто не умеет плавать. «Самое время научиться», – говорит Гото Денго. Примерно час они с окинавцем учат его грести на спине и на боку, потом возобновляют движение к югу.

Ближе к закату Гото Денго замечает, что окинавец большими глотками пьет морскую воду. Смотреть больно, главным образом оттого, что безумно хочется сделать то же самое. «Нет! Тебе будет плохо!» – говорит он. Голос слабый. Набрать в грудь воздуха, преодолевая безжалостное давление воды – труд непосильный. Каждая мышца ноет.

К тому времени, когда Гото Денго доплывает до окинавца, того уже рвет. С помощью токийца Гото засовывает пальцы ему в глотку и помогает вытошнить остальное.

Парень совсем ослабел, он лежит на спине и бредит. Впрочем, посреди ночи, когда Гото Денго наконец решает его бросить, окинавец внезапно приходит в себя и спрашивает: «Где Полярная?»

– Сегодня облака, – говорит Гото Денго. – Но в них белое пятно – может быть, луна.

Ориентируясь по светлому пятну, они прикидывают, где может быть Новая Гвинея, и плывут дальше. Руки и ноги – как мешки с глиной; все трое галлюцинируют.

Вроде бы встает солнце. Они в паровой туманности, которая несется через отдаленные части галактики, излучая золотисто-розовый свет.

– Пахнет гнилью, – говорит один (Гото Денго не может разобрать который).

– Гангрена? – предполагает другой.

Гото Денго принюхивается, тратя на это половину оставшихся сил.

– Не мясо, – говорит он. – Растения.

Никто больше не может плыть, а если б и мог, то не знал бы куда – туман светится равномерно. В любом случае это ничего бы не изменило – течение гонит их, куда хочет.

Гото Денго некоторое время спит, а может быть – нет. Нога задевает о какой-то выступ. Слава богу. Акулы появились, чтобы их прикончить.

Волны становятся агрессивнее. Нога снова обо что-то задевает. Обожженная кожа вопит. Оно твердое и колючее.

Что-то торчит из воды прямо впереди, какие-то белые бугры. Верхушки кораллов.

Волна разбивается, подхватывает их и тащит через кораллы, обдирая половину кожи. Гото Денго ломает палец и считает, что ему еще повезло. Следующая волна, снимая оставшуюся кожу, выбрасывает его в лагуну. Что-то выталкивает ноги вверх, а поскольку все тело – обмякший мешок с дерьмом, то голова зарывается в воду и лицо втыкается в колкий коралловый песок. Руки и ноги забыли обычные движения, умеют только грести, и проходит некоторое время, прежде чем Гото, упершись в дно, поднимает голову над водой, потом на карачках ползет к берегу. Запах гниющей растительности повсюду, как будто провиант для целой дивизии оставили на неделю под солнцем.

Он находит песок, не залитый водой, поворачивается и садится. Окинавец чуть позади, тоже ползет на карачках. Токиец сумел встать и бредет к берегу, шатаясь под ударами волн. Он смеется.

Окинавец падает на песок рядом с Гото Денго и даже не пытается сесть.

Волна сбивает токийского паренька с ног. Тот со смехом валится в прибой, успевая выставить руку.

Смех резко обрывается. Токиец вскакивает. Что-то болтается у него на руке: извивающаяся змея. Он встряхивает ее, как плеть, змея отлетает в воду.

Испуганный, отрезвленный, токиец проходит последние пять-шесть шагов и падает ничком. Когда Гото Денго дотягивается до него рукой, он уже мертвее мертвого.

Трудно сказать, как долго Гото Денго собирается с силами. Может быть, он заснул сидя. Парнишка из Окинавы по-прежнему лежит и бредит. Гото Денго с усилием встает и, шатаясь, идет на поиски пресной воды.

Это не настоящий берег, просто береговой вал метров десять в длину и, может быть, три в ширину, поросший сверху какой-то высокой травой. Дальше начинается стоячая лагуна, стиснутая сплошным переплетением жизни, таким плотным, что пройти там невозможно. Поэтому, невзирая на то, что случилось с токийцем, Гото Денго бредет по лагуне, надеясь выйти к ручью.

Он идет примерно час, но лагуна вновь выводит его к морю. Он сдается и пьет воду, по которой шел, в надежде, что она будет чуть более пресной. Его долго тошнит, но потом, как ни странно, становится чуть легче. Идет в заросли, ориентируясь по шуму прибоя сзади, и примерно через час находит речушку с настоящей пресной водой. Напившись, чувствует в себе силы вернуться за товарищем и, если надо, нести его к ручью на себе.

Гото Денго возвращается на берег. Окинавца нет, но вокруг понатоптано следов. Песок сухой, следы невнятные. Наверное, это патруль! Товарищи узнали о нападении на конвой и прочесывают берег в поисках уцелевших. Где-то близко в джунглях должен быть бивуак!

Гото Денго идет по следам. Примерно через милю тропа пересекает мокрый глинистый пятачок, на котором следы отпечатались отчетливо. Все они оставлены босыми ступнями с огромными растопыренными пальцами. Следы людей, никогда не носивших обуви.

Следующие метров сто он продвигается осторожнее. Слышны голоса. В армии их научили, как проникать в джунгли, как бесшумно проползать ночью через вражеские ряды. Разумеется, на тренировках в Японии его не жрали заживо москиты и муравьи, но Гото Денго уже почти все равно. За час кропотливого труда он выбирается на открытое место, откуда видна поляна, по которой вьется заболоченный ручеек. Над зловонной жижей высятся на сваях несколько домов, крытых охапками пальмовых листьев.

Прежде чем искать товарища, Гото Денго должен найти еду. Посреди поляны булькает на костре котел с белой кашей, но рядом – жилистые женщины в одних косматых юбочках, едва прикрывающих срам.

Из некоторых длинных домов тоже поднимается дым. Однако, чтобы попасть туда, надо карабкаться по тяжелой наклонной лестнице и ползком протискиваться в узкий лаз. Ребенок с палкой, встав там, сможет не впустить чужака. Перед некоторыми лазами висят тряпичные узлы (ткани у них, выходит, все-таки есть), наполненные чем-то круглым – кокосовыми орехами или другими припасами, подвешенными для защиты от муравьев.

Человек семьдесят собрались посреди поляны вокруг чего-то интересного. Они движутся, и Гото Денго временами различает за телами кого-то, возможно, японца: он сидит под пальмой, руки связаны за спиной. Лицо в крови, и он не шевелится. Собравшиеся в основном мужчины, почти все – с копьями. На них тоже юбочки из чего-то волокнистого, иногда выкрашенные в зеленый или красный цвет и еле-еле прикрывающие половые органы. У тех, кто постарше и покрупнее, на руках повязаны тряпичные полоски, у некоторых лица раскрашены светлой глиной, а в носовые перегородки просунуты различные предметы, иногда довольно крупные.

Все внимание приковано к окровавленному человеку, и Гото Денго решает, что сейчас единственный случай украсть еду. Он выбирает хижину подальше от поляны, влезает по лестнице и тянется к узлу над входом. Однако ткань старая, источенная болотной сыростью, а может – мириадами мух, которые жужжат вокруг; пальцы проходят прямо через нее. Большой кусок мешка отрывается, и содержимое валится к ногам Гото Денго: что-то темное и волосатое, как кокосовые орехи, но более сложной формы. Инстинктивное чувство – что-то не так! – возникает раньше, чем мозг узнает в них человеческие черепа. Их штук пять, обтянутых иссохшей кожей. Некоторые темные, с курчавыми черными волосами, как у туземцев, другие выглядят определенно японскими.

Какое-то время спустя к Гото Денго возвращается способность мыслить. Он не знает, сколько простоял тут, на виду у всей деревни, пялясь на черепа. Однако все по-прежнему заняты раненым под пальмой.

Со своего места Гото Денго видит, что это и впрямь окинавец. Руки его связаны по другую сторону ствола. Перед ним стоит мальчик лет, может быть, двенадцати, с копьем. Мальчик тычет наконечником в грудь раненому. Тот просыпается и начинает метаться. Мальчик в страхе отпрыгивает. Тогда мужчина постарше, в уборе из раковин каури, встает рядом с мальчиком, показывает, как держать копье, и направляет удар. Вдвоем они втыкают острие в сердце пленнику.

Гото Денго падает с лестницы.

Мужчины приходят в крайнее возбуждение и, подхватив мальчика на плечи, с прыжками и криками несут его по поляне, воинственно потрясая копьями. За ними бегут все, кроме самых маленьких детей. Гото Денго, в ушибах, но без переломов от падения на мягкую землю, отползает в джунгли и прячется. Женщины бегут к окинавцу с горшками и ножами и принимаются разделывать его с подозрительной сноровкой повара в суси-баре, пластающего тунца.

Одна занята исключительно головой. Внезапно она высоко подпрыгивает и пускается в пляс, размахивая чем-то блестящим. «Улаб! Улаб! Улаб!» – самозабвенно кричит она. Женщины и дети сбегаются посмотреть. Наконец она останавливается и протягивает руку в луч света, пробивающийся сквозь листву. На ладони – золотой зуб.

– Улаб! – повторяют женщины и дети. Один ребенок пытается выхватить зуб, женщина шлепает его по попке. Потом подбегает рослый мужчина с копьем, и женщина вручает трофей ему.

Теперь несколько мужчин собираются поглазеть на добычу.

Женщины возвращаются к окинавцу, и вскоре части его тела уже варятся в горшках на костре.

Вакса

Люди, которые верят, что чего-то добились словами, говорят иначе, чем те, для кого разговоры – напрасная трата времени. Всем, что Шафто умеет – чинить машину, свежевать оленя, играть в регби, разговаривать с женщинами, убивать нипов, – он обязан людям второго типа. Для них чего-то добиваться словами – все равно что стучать отверткой по гвоздю. Иногда, когда такой человек слушает собственную речь, у него на лице проступает бессильное отчаяние. Люди первого типа – те, для кого речь орудие труда, уверенные и говорливые, – не обязательно умнее или даже образованнее. Шафто потребовалось определенное время, чтобы это понять.

Так или иначе, все было четко и ясно, пока Бобби Шафто не встретил двух офицеров из подразделения 2702 – Еноха Роота и Лоуренса Притчарда Уотерхауза. Трудно объяснить, что его в них смущает. За недели, проведенные на Йглме, Бобби не раз слышал их разговоры и заподозрил, что есть третья категория людей, настолько редкая, что раньше он с ней не сталкивался.

Офицерам не положено запанибрата общаться с нижними чинами, так что Шафто нелегко продолжать изыскания. Впрочем, иногда обстоятельства перемешивают все звания. Отличный пример – тринидадский трамповый пароходик. Если кто не знает, трамп – это корабль, который доставляет грузы куда придется, а не курсирует между определенными портами.

Где они его раздобыли? – гадает Шафто. Неужто у правительства США стоит где-то в доке пяток тринидадских трамповых пароходиков, просто на всякий пожарный?

Вряд ли. Пароходик явно совсем недавно сменил хозяина. Это кладезь пожелтевшей, истрепанной, мультиэтнической порнографии, частью самой заурядной, частью настолько экзотической, что Шафто поначалу принимает ее за медицинскую литературу. В рубке и некоторых каютах валяются кипы исписанных бумаг. Шафто видит их краем глаза, потому что эти места – вотчина офицеров. Гальюны по-прежнему усеяны черными и курчавыми лобковыми волосами предшественников, провиантский склад набит экзотической карибской едой, которая стремительно портится. В трюме тюки чего-то бурого и жесткого – Шафто предполагает, что это исходный материал для спасательных жилетов.

Всем плевать, потому что бойцы подразделения 2702 последнее время мерзли на Дальнем Севере, а сейчас разгуливают по пояс голые. Короткий перелет, и они на Азорских островах. Здесь их без всяких проволочек, в кромешной ночи, отправили с летного поля на пароход в накрытом брезентом кузове. Однако даже просто теплый воздух, проникающий под брезент, был словно экзотический массаж в тропическом борделе. Как только порт скрылся из виду, их стали выпускать на палубу позагорать.

Для Бобби это случай поболтать с Енохом Роотом – отчасти, просто чтобы поточить лясы, отчасти – в надежде все-таки разобраться с этой третьей категорией людей. Нельзя сказать, что ему сопутствует успех.

– Мне не нравится слово «морфинист», поскольку оно несет в себе определенные коннотации, – говорит Роот, когда они однажды загорают на палубе. – Немцы, чем лепить ярлык, назвали бы тебя Morphiumsüchtig. Глагол suchen означает «искать». Süchtig можно вольно перевести как «искучий» или, еще более вольно, как «ищущий». Я предпочитаю «искучий», поскольку оно передает твою склонность искать морфий.

– Ни хрена не понял, – говорит Шафто.

– Ну, предположим, у тебя стул с подломленной ножкой. Значит, он падучий. Стул падучий всегда, даже если не падает в данный момент. Точно так же «искучий» означает, что ты склонен искать морфий, даже если в данную минуту его не ищешь. Однако я предпочитаю и то, и другое слову «морфинист», поскольку это определения, изменяющие Бобби Шафто, а не существительное, его уничтожающее.

– И к чему это все? – спрашивает Шафто. Он ждет, что Роот отдаст какое-нибудь распоряжение: все говоруны обычно этим заканчивают. Однако никаких распоряжений не следует: капеллану просто охота поговорить про слова.

Шафто практически не общался с Уотерхаузом, но заметил: люди, поговорив с ним, идут прочь, тряся головой – не отрицательно, а судорожно, как собака, которой слепень залетел в среднее ухо. Уотерхауз никогда не отдает прямых распоряжений, поэтому людям второго типа непонятно, как им себя вести. Однако, похоже, людям первой категории не легче. Эти обычно говорят, словно читают по бумажке и отмечают каждый пункт галочкой. Уотерхауз, в отличие от них, хочет не изложить готовые мысли, а по ходу дела наткнуться на что-нибудь интересненькое. И все время как будто ждет, что ты немедленно включишься в процесс. Никто не включается, кроме Еноха Роота.

После нескольких дней в море капитан (кавторанг Иден, тот самый бедолага, которому пришлось таранить Норвегию) выходит из каюты нетвердым шагом, хватаясь за что ни попадя. Заплетающимся языком он объявляет, что по приказу командования на палубе отныне можно появляться только в черных лыжных масках, черных перчатках и черных манишках под остальной одеждой. Все это немедленно выдают. Шафто доводит капитана до белого каления, трижды переспрашивая, точно ли тот понял приказы. Одна из причин, по которой Шафто так уважают рядовые – он умеет задавать подобные вопросы, формально не преступая воинского этикета. Капитан, надо отдать ему должное, не спускает на Шафто собак, а ведет его в каюту и показывает инструкцию в зеленом переплете:

ТАКТИЧЕСКОЕ ПЕРЕОДЕВАНИЕ НЕГРАМИ

ТОМ III

НЕГРЫ В КАРИБСКОМ МОРЕ

Приказ любопытный, даже по меркам подразделения 2702. Смущает и то, что капитан Иден пьян вдребезги, вернее, как он пьян – словно солдат времен войны Севера и Юга, которому полковой лекарь собрался отпилить ногу.

Шафто раздает манишки, перчатки и лыжные маски, приказывает бойцам, чтобы те заткнули хлебало и еще раз отработали шлюпочные учения, а сам находит Роота в импровизированном лазарете. Он чувствует, что пришло время для такого разговора, в котором пытаешься набрести на что-нибудь интересненькое, а если хочешь до чего-нибудь допереть, значит, тебе к Рооту.

– Знаю, вы думаете, я за морфием, – начинает Шафто, – но я просто поговорить.

– Н-да? – отвечает Роот. – Мне надеть капелланскую шляпу?

– Я, бля, протестант. Могу сам поговорить с Богом, когда приспичит.

Роот ошарашен такой внезапной вспышкой враждебности.

– Хорошо, о чем вы хотите поговорить, сержант?

– О нашем задании.

– Я ничего о нем не знаю.

– Ладно, тогда попробуем вычислить.

– Мне казалось, что твое дело – исполнять приказы, – говорит Роот.

– Я исполню.

– Не сомневаюсь.

– А пока у меня до хрена свободного времени, чего бы не разобраться? Капитан велел носить всю эту херню на палубе, где нас могут увидеть. Но какая собака нас здесь увидит?

– Самолет-разведчик?

– Нет здесь у немцев самолетов-разведчиков.

– Другой корабль? – риторически спрашивает Роот, проникаясь духом разговора.

– Мы увидим его в то же самое время и сто раз успеем переодеться.

– Значит, капитана волнуют подводные лодки.

– В яблочко, – говорит Шафто. – С подводной лодки нас можно увидеть в перископ, а мы ничего не заметим.

Однако в тот день им не удается дальше продвинуться в вопросе: зачем командованию надо, чтобы они выглядели неграми в глазах капитана немецкой подводной лодки.

На следующее утро капитан поднимается в рубку с явным намерением бдеть. Он трезвее вчерашнего, но по-прежнему угрюм. На нем яркая гавайка поверх черной рубашки и веревочные сандалии поверх черных носков. Время от времени он надевает черные перчатки, черную лыжную маску и выходит на палубу обозреть горизонт в бинокль.

После восхода солнца пароход еще некоторое время идет на запад, потом ненадолго поворачивает на север, затем с час движется на восток, потом снова на север и опять на запад. Они прочесывают квадрат, и капитану Идену явно не улыбается найти то, что они ищут. Шафто еще раз проводит шлюпочные учения, потом лично проверяет шлюпки и убеждается, что там есть все необходимые припасы.

Около полудня наблюдатель подает голос. Корабль меняет курс и движется теперь примерно на северо-восток. Капитан выходит из рубки и с видом предсмертной обреченности вручает Шафто ящик темно-коричневого сапожного крема и запечатанный пакет с подробными приказами.

Через несколько минут бойцы подразделения 2702 по приказу сержанта Шафто раздеваются до трусов и начинаются мазаться сапожным кремом. У них уже есть вакса, которую приказано втереть в волосы, если те недостаточно черные. Очередной пример того, как военное начальство обходится с маленьким человеком – за ваксу, между прочим, свои деньги плочены.

– Похож я на негра? – спрашивает Шафто Роота.

– Я немного путешествовал, – отвечает Роот, – и, на мой взгляд, ни капельки не похож. Однако для немца, который ни разу в жизни не видел настоящего чернокожего, к тому же в перископ, – чего бы нет? – Потом: – Как я понимаю, ты вычислил задание?

– Приказы, бля, прочел, – осторожно отвечает Шафто.

Они направляются к какому-то кораблю. Когда подходят ближе, Шафто одалживает подзорную трубу и вздрагивает, но не то чтобы очень удивляется, увидев, что кораблей на самом деле два и стоят они борт к борту. У обоих роковые обводы подводных лодок, но один потолще, и Шафто соображает, что это «корова».

Под ногами двигатели переходят на холостой ход. Внезапная тишина и сброс скорости не умиротворяют. Шафто испытывает обычное муторное, беспокойное, сосущее чувство, которое так электризует в бою.

Потрепанный тринидадский пароходик всю войну без особых приключений бороздил себе воды Атлантического океана, мотался между африканскими и карибскими портами, доходя иногда даже до Азор. Может быть, его время от времени замечали патрульные немецкие подлодки и жалели потратить торпеду. Однако сегодня ему крупно не повезло. Он по чистой случайности наткнулся на немецкую «корову» – подлодку снабжения кригсмарине Третьего рейха. Пестрая команда черных, как гуталин, негров столпилась у борта и пялится на странное зрелище: два сцепленных корабля посреди океана. Однако, подойдя ближе, они осознают, что один из кораблей – убийца, а второй несет флаг немецкого ВМФ.

Наступает минутное замешательство – для тупых негров на палубе это, может, и занятное зрелище, но умные негры в рубке поняли, что попали в беду – увидели то, что им видеть не полагалось. Они разворачивают пароходик и дают деру! Час они чешут на всех парах, однако подводная лодка неумолимо преследует их, рассекая воду, как финский нож. Штыревая антенна над рубкой следит за обычными частотами и слышит, как пароходик передает сигнал SOS. В коротком потоке точек и тире он сообщает координаты – свои и «коровы» – и тем подписывает себе смертный приговор.