Текст книги "Лютер. Книга 1. Начало"

Автор книги: Нил Кросс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Папаша его, Джордж, был коммерсантом, занимающимся в основном недвижимостью и подержанными автомобилями. Сколотив состояние, в пятьдесят восемь он женился на бывшей Мисс Британии. То есть на Синди, матери Джулиана.

Вид у Джорджа был всегда расхристанно-набриолиненный – он выглядел как эдакий второразрядный киногерой. В Сохо у него имелся свой портной, да и туфли у Джорджа были исключительно ручной работы. Еще он заявлял, что резался в карты с самими Крэями [4]4
  Крэй, Реджинальд и Рон – братья-близнецы, «крестные отцы» лондонской мафии в 1950–1960-е годы, известны своими связями с политикой и богемой.


[Закрыть]и обменивался рождественскими открытками с Ниппером Ридом [5]5
  Ниппер Рид– лондонский детектив, в 1968 году сумевший посадить братьев Крэй за решетку.


[Закрыть]. Джордж пил только хороший виски, курил дорогие сигары, трахал престижных шлюх из Сохо и был, несомненно, любим всеми, в чье поле зрения он так или иначе попадал.

Когда Джулиан поступил в Лондонский музыкальный колледж, Джордж – к тому времени уже старик – просто клокотал от негодования. В течение последующих одиннадцати лет сын с отцом, можно сказать, не перемолвились ни единым словом.

Джулиану было тридцать, когда в 1997 году у Джорджа случилась аневризма аорты. Находясь на очередном уик-энде в Португалии, он как раз устроился на унитазе со свежим номером «Дейли мейл», и тут-то его и настиг удар (когда старика снимали с фаянсового «трона», его волосатые кулаки по-прежнему сжимали страницы газеты).

К тому времени Джулиан понял, что поп-звездой ему никогда не быть: староват. Но он не отчаялся. Его пошатнувшиеся было амбиции восстановились: в самом деле – не вышло стать музыкантом, так еще не поздно заделаться кем-то вроде Саймона Нэйпира Белла – поп-менеджером, бонвиваном, фешенебельным продюсером и владельцем клубов.

Так он и поступил: взялся за гуж и вступил во владение семейным бизнесом. Машины и недвижимость приносили исправный доход; к тому же они заботились о себе сами, не требуя особенного догляда. Со временем он уступил эти сферы матери, а сам с головой окунулся в морок звукозаписывающих студий, ночных клубов и доткомов.

Как говорится, дорогу осилит идущий, и Джулиан вполне заслуженно обрел свое собственное состояние. В 1998 году он вложился, а затем быстро избавился от интернет-магазина «Тукул» – с организованной службой доставки для сибаритствующих городских пижонов. Главная фишка «Тукула» – бесплатная доставка – оказалась и его ахиллесовой пятой. В 2000 году фирма с треском лопнула, но Джулиан к той поре ее уже сбагрил, заработав на этом примерно десять миллионов фунтов (не так много, как на интернет-бизнесе, но все же достаточно). Для Джулиана-коммерсанта в то время настал, можно сказать, самый пик успеха.

Но вот с годами активы и авуары в его руках стали обращаться в труху – один за другим. Звукозаписывающая студия «Мерсилесс» не привлекла ни одного раскрученного артиста и в 2004 году прекратила свое существование. Ночные клубы скукожились, в целом сводя концы с концами, но без особых взлетов.

В эти годы Джулиан женился на Натали. Мисс Британией она не была и транспортный поток своим видом не останавливала. А впрочем, определенного успеха она все-таки добилась – разведясь с мужем. По подсчетам Джулиана каждый оргазм с ней обходился ему приблизительно в две с половиной тысячи фунтов. Первые полсотни оргазмов, быть может, того и стоили – но даже в своей совокупности они вряд ли заполнили хотя бы баночку из-под пепси.

Затем умерла мать Джулиана, Синди. Мировая экономика дала крен, и империя недвижимости начала неумолимо проседать под ногами.

Есть какая-то библейская метафора – что-то там о песке, но Джулиан был слишком занят, пытаясь удержаться на своем тонущем плоту, и подсмотреть это изречение в книгах ему было недосуг.

От неудачи с ночными клубами и студией звукозаписи еще можно было как-то оправиться – просто этому пришел свой час, только и всего. Коллапс же империи недвижимости вызывал у Джулиана головокружительное ощущение роковой беды.

– Капитал, – наставлял его в свое время Джордж, – это то, что не растрачивается.

Так вот, капитал Джулиана растрачивался буквально на глазах. И сейчас у него в прихожей, обтекая дождевыми струями, стояли Ли Кидман и Бэрри Тонга – в его прихожей, которой он вскоре может лишиться, если не загонит ту драную террасу в Шордитче тому гребаному залетному русскому из Москвы, непонятно какими судьбами очутившемуся на берегах этой сраной Темзы.

Они пришли сюда в первую очередь за своими деньгами, но Джулиану сейчас не до этого. Взгляд его привычно дрейфует к паховой области Ли Кидмана. Он пытается представить себе свернувшееся в штанах Ли животное, этого толстого ленивого зверя.

Нет, сам Джулиан по своей природе не гомосек, и порно-перформансы Кидмана он наблюдал в преизрядном количестве – неслабое развлечение британского, так сказать, пошиба. В них, этих перформансах, шлюхи среднего возраста прикидывались домохозяйками. Вид у этих женщин был такой, будто они только что наспех побрили свои лобки одноразовыми станочками (причем всухую, без пены) за обещанные после оргии позади фургончика двадцать пять фунтов, а затем – ха-ха! – оказались цинично кинуты у обочины шоссе.

Посыл этих фильмов Джулиан воспринимает вполне адекватно, с его точки зрения: утешительные иллюзии доступности, все бабы – непременно суки, и так далее и тому подобное. Всю эту продукцию он не находит ни эротичной, ни возбуждающей: максимум, что с ним происходит при этом, – непроизвольное шевеление в промежности под особенно сладострастный стон и колыхание бледных титек. Но вот член Ли Кидмана…

Ли Кидман одноразовыми станками не пользуется. В паху у него все выбрито так гладко, что хоть катайся на коньках, а стать – как у боевого скакуна. Жезл любви у него не тоньше запястья Джулиана. Но ничуть не в меньшей степени Джулиана очаровывает его, этого жезла, вальяжность – прямо-таки сытый удав, из-за своих чудовищных размеров неспособный хотя бы приподнять голову. А потому он всегда как бы слегка подвисает, и бабы запихивают его в свои убогие чресла, точно батон вареной колбасы.

Член Ли Кидмана начал каким-то образом просачиваться и в сны Джулиана. И не потому, что Джулиан не прочь что-нибудь с ним поделать или, паче чаяния, вставить его в себя (сама мысль об этом заставляет Джулиана содрогнуться от чисто биологического ужаса – представить себе только, как эта штуковина ненароком влезает ему в рот!).

А сколько времени ему требуется, чтобы кончить? Хотя объективности ради стоит отметить, что и с мужиком у него вряд ли получилось бы быстрее. Но все-таки…

Кидман ловит взгляд Джулиана, направленный на его пах, и отвечает скабрезной полуулыбкой.

– Ну что, – деловито спохватывается Джулиан, – старикан все еще в доме?

– Да, – кивает Кидман. – Но тот коп там больше не ошивается. На это и был расчет.

– То есть вы все сделали правильно, и он усек?

– Усек.

– И возвратов больше не будет?

– Не-а.

– Потому что, Ли, сидеть в тюрьме мне ну никак не хочется.

Тюрьмы Джулиан боится панически. Его лечащий врач называет это клаустрофобией – боязнью оказаться взаперти в замкнутом пространстве. Но, откровенно говоря, дело не совсем в этом – Джулиан боится оказаться в одном замкнутом пространстве с людьми, у которых член как у Ли Кидмана.

– Нет, серьезно, – кипятится Джулиан. – Старикан один в этом дерьмовом домище… Неужели все так сложно?

У Кидмана с Тонгой хватает учтивости напустить на себя смущенный вид.

Джулиан их подначивает:

– Вот возьму и не дам вам ни одного вшивого пенни, пока не вышвырнете этого старого идиота прочь из моего долбаного дома. Боже ты мой, просто ушам своим не верю! Приходить сюда с наполовину сделанной работой! Вы уважение к себе хоть какое-то имейте!

Кидман поглядывает на него с невинной лукавинкой во взоре. Бэрри Тонга – тот смотрит просто отрешенно, скрестив на груди мощные руки. Стоит и смотрит, будто прицениваясь. А Джулиану не нравится, когда к нему прицениваются. Ему от этого становится не по себе. Он мечтает лишь об одном – поскорее бы выбраться из-под всех этих завалов дерьма, тупо сесть в самолет и улететь куда-нибудь. Может, перебраться в Таиланд, открыть там какой-нибудь барчик.

Джулиан представляет себя там – в обрезанных джинсах, шлепанцах, проводящим время главным образом на обыкновенных прогулках. Хотя он почти уверен: стоит ему влезть в Таиланде в ресторанный бизнес, как там немедленно грянет очередное цунами и выметет его, к чертовой матери, вместе с обломками барной стойки.

Но уж лучше это, чем то, что его сейчас окружает: этот сраный Лондон, гребаная недвижимость, всякие там говнюки-старики на пути ликвидации бизнеса. И мелкая, но убийственная мыслишка, что папаша Джордж уж точно придумал бы, как выкрутиться.

Спал Патрик в парке. Он делал это и раньше, когда Генри бывал не в духе.

Этот парк – самое большое открытое пространство во всем Лондоне. Здесь все равно что попадаешь в другую эпоху. Болотца, заросли папоротника, древние раскидистые дубы, оленьи стада… А еще тут водятся барсуки и даже – вы не поверите – попугайчики: птицы с несуразно ярким оперением и румяно-розовыми клювами.

Патрик плетется домой, неся в мешке кроликов для своих собак.

До того как обосноваться здесь, они с отцом где только не побывали. Какое-то время даже жили за границей – во Франции, кажется. Хотя точно сказать затруднительно. Патрик был совсем еще мал, а общаться ему разрешалось только с Генри; на всех остальных был наложен запрет.

Годы были длинные, но не сказать чтобы уж очень несчастливые: всегда находилось что-нибудь, чем можно заняться. И все это время они были с Генри только вдвоем – слепящие вспышки отцовской любви, холодный свет отцовского гнева.

Патрик входит в дом и застает Генри в гостиной. Отец в дрянном настроении, и это бросается в глаза. Когда у Генри проблемы, внутри его можно различить нечто безобразно скорченное. Патрик думает, что это демон. Он дурно сложен и коряв, и от него так и пышет яростью и лютой злобой.

В дверях Патрик настороженно замирает: а вдруг, не ровен час, еще одна взбучка с битьем?

– Пап, что-то не так? – робко спрашивает он.

Генри поднимает глаза. Ростом отец невелик, темные волосы аккуратно уложены. В глазах тяжелая смурь.

Вместо ответа, он хватает пульт и вылавливает в телевизоре повтор новостей.

– Ты только глянь, – бурчит он. – Глянь на эту хрень.

На экране Патрик видит угрюмого на вид полицейского в черном, с широченными плечами. Он сидит за длинным столом, а по бокам – полисмены в форме, судя по всему старшие по званию.

– Вот, сейчас, – с едким сарказмом говорит Генри, – сейчас снова начнет. Слушай.

Полицейский на экране говорит о том, как ему жаль Генри:

– …Мы понимаем, что вы охвачены эмоциями, и хотим вам помочь. Мы хотим поговорить с вами и будем прилагать к этому все усилия…

Патрик чувствует, как его от головы до ног охватывает холод.

– Вот суки! – дрожащим от слез голосом говорит Генри. – Суки поганые, и больше никто. Ты глянь на них! Да с кем они, мать их так, разговаривают, а?

Это видео Генри вылавливает из эфира и просматривает еще дважды, беззвучно шевеля при этом губами, будто суфлируя. Патрик так и стоит не двигаясь в дверном проеме.

– Они жалеют меня? – вкрадчиво, с искаженной улыбкой спрашивает Генри. – Меня – жалеют? Да они просто пытаются сбить меня с толку. Пробуют меня вычислить. Да кто они такие, а? Кто эти суки такие, чтобы жалеть меня?!

– Не знаю, – растерянно произносит Патрик.

– Ну, я им устрою, – качает головой Генри. – Ох, устрою! Грязные суки…

Генри лезет в застекленный шкаф и, пошарив, вынимает оттуда одноразовый мобильник, еще в коробке. Коробку он нетерпеливо вскрывает, сдирает с телефона пузырчатую упаковку и вставляет батарейку. Куски упаковки он вминает в магазинный пакет «Теско», готовый к тому, чтобы его скинули в чей-нибудь мусорный бак.

Все это время Генри вполголоса певуче приговаривает:

– Я вам устрою, суки, устро-о-ю. Вычислять – меня! Ох, устрою…

Зарядив телефон и проверив бумажник, Генри переоблачается в элегантное серое пальто с черным замшевым воротником. На ногах у него стильные туфли с квадратными носками, но выглядит он точь-в-точь как щуплый драчливый петушок. Патрику больно на все это смотреть.

Генри решает ехать с сыном в Гайд-парк – там не так много камер видеонаблюдения. Эти камеры он ненавидит лютой ненавистью. Иногда говорит, что не мешало бы куда-нибудь уехать – в какую-нибудь страну, где разглядеть тебя не так-то просто.

Патрик с Генри приезжают в Гайд-парк и усаживаются на укромную скамейку. Генри набирает на телефоне номер радиостанции и дает волю своим словам и чувствам.

Глава 14

П и т Б л э к: Мы в эфире?

М э г г и Р е й л и: Вы в живом эфире на «Лондон ток Эф-эм».

– Хорошо. Я слышал в новостях, что этот полицейский рассказывал обо мне на пресс-конференции. Он лгал обо мне, тот полицейский. Поэтому скажу вам вот что: я хочу, чтобы он извинился. Как подобает. Хочу, чтобы он принес мне свои извинения за ту ложь, которую обо мне распространяет.

– Какая же это ложь? Насколько я могу судить…

– Что меня нужно пожалеть. Что мне больно. Мне не больно. Я пытался помочь. Помочь этой малышке. И тут он вылезает на экран и фактически меня оскорбляет. Знаете, с меня достаточно. Более чем. Я сыт по горло всем этим дерьмом и этими гнидами, которые возомнили, что могут разговаривать со мной, как им заблагорассудится. Я желаю, чтобы передо мной извинились. Причем публично.

– Пит, я не думаю, что это произойдет. Не думаю, что полиция станет перед вами извиняться.

– Лучше ей это сделать.

– Что вы имеете в виду?

– Мне нужен этот полицейский на проводе, и мне нужно от него извинение. Я знаю, что сейчас они слушают меня. Знаю, что этот звонок отслеживается. Думают, они там все такие умные, такие сметливые. Все из себя белые и пушистые. Так вот, меня они достали.

Тишина в ответ.

– Или они извинятся, или то, что произойдет дальше, целиком будет на их совести.

– Что это значит, Пит? Что именно произойдет дальше?

– Не мне это говорить. Единственное, чего я хочу, чтобы полиция прибыла сюда, на радио, на вашу передачу, и принесла извинения за то, что было сказано обо мне.

– Пит, вы сами, добровольно, сознались в убийстве двоих людей…

– И что? А все эти шлюхи, наркодилеры, а? Как ведут себя они? Все эти вандалы, и наглые черножопые рэперы, и вся эта безработная шваль на пособиях? Все эти отбросы, подонки, все эти поколения паразитов в своих загаженных, облезлых, жутких муниципалках? Им почему-то все сходит с рук, все их убийства. Полиция смотрит на них сквозь пальцы, разве не так?

– Пит, я не уверена…

– Если передо мной не извинятся, я сделаю это снова.

– Что, что вы сделаете снова?

– Вы знаете, что я имею в виду.

– Нет, извините, но мне кажется, Лондону нужно, чтобы вы все предельно конкретизировали. Наш город должен знать с полной ясностью, что именно вы имеете в виду.

– Что ж, и скажу. У меня есть ключи ко всем вашим домам. Ключи от всех домов в Лондоне. И если передо мной не извинятся как следует, то я пройдусь по всем этим мамашкам, и папашкам, и их детишкам. Сегодня же ночью войду к кому-нибудь в дом и вскрою им брюхо, выжру их внутренности – и буду вот так трахать их и жрать, понятно? Теперь врубаетесь? Что, жалко вам меня, а? Не слышу, мать вашу! Что, по-вашему, болит у меня сейчас душа? А? Да вы все паршивые лживые суки, понятно? Теперь понятно, что я с вами сделаю?!

Роуз Теллер кликает мышью на «паузу».

– Ладно. Этого, я думаю, достаточно.

Лютер отодвигается на стуле, мельком глянув на Корниша.

– А еще там что-нибудь есть?

– С минуту, не больше. Живой эфир они, понятно, загасили.

– Еще одна минута?..

– …Благовеста, само собой, – говорит Теллер. – Суки те, суки эти…

– Надо бы дослушать.

– Дослушаешь, если хочешь, у себя на рабочем месте. А я как-то уже наслушалась.

– Место засекли?

– Гайд-парк. Два с половиной квадратных километра парковой зоны. Ограниченность видеослежения. Тысячи людей бродят во всех направлениях. С таким же успехом он мог звонить с Луны или с метеоритного пояса.

Корниш шумно вздыхает и закатывает рукав. Затем отчего-то передумывает и снова его расправляет, застегивая манжет на пуговицу.

– Как думаете, он ее выполнит, эту свою угрозу?

– Да, выполнит, – отвечает Лютер. – От себе подобных он ничем не отличается. Та же претенциозность, чувство собственной важности, одержимость собственным «я». Он даже не терпит мысли, чтобы о нем думали как о слабаке. Ему больше по душе, чтобы его ненавидели, а не жалели. А еще лучше, чтобы страшились.

– М-да, – говорит Теллер. – Если раньше у нас с пиаром были проблемы, то теперь его хоть отбавляй. Мы его можем отыскать до вечера?

– Как? – грустно усмехается Лютер. – Скажите, и я это сделаю.

– Мне откуда знать. Это ты у нас волшебник. Сделай свое дело, сыпни волшебного порошка.

– Ладно. Тогда дайте мне сделать то, чего он просит. Пустите на телевидение, на радио, еще куда-нибудь – поизвиняться.

– Этому не бывать, – сразу говорит Корнит.

– В Лондоне есть семья, которая может завтра не увидеть рассвет, если я этого не сделаю. Причем он ее уже наверняка присмотрел.

Лютер в общих чертах рассказывает, что поведал ему Бенни о слежке через Facebook. Корниш и Теллер слушают, мрачнея на глазах.

Затем Корниш задает вопрос:

– Но если мы дадим этому подонку то, чего он хочет сегодня, что он потребует от нас завтра? И что, это мы ему тоже дадим? И если да, то какие аппетиты у него проснутся послезавтра? А послепослезавтра и так далее?

Лютер сникает, понимая, что Корниш прав.

– Отстраните меня от дела, – неожиданно предлагает он.

– Не понял?

– Этого может хватить, чтобы он успокоился.

– А если нет?

– Мы насчет этого уже дискутировали. Шантажу поддаваться нельзя. Более того, нельзя даже показывать, что мы на это ведемся.

– При всем уважении к вам, шеф, но ведь надо как-то отреагировать. Дать ему хоть какой-то ответ.

– Если мы пойдем у него на поводу, – продолжает Корниш, – то дадим зеленый свет всем шизоидам и, будьте уверены, они ринутся за ним потоком. Психопатам нельзя давать доступ к СМИ, чтобы они оттуда контролировали расследование своих преступлений.

– В перспективе – да, абсолютно с вами согласен. Но на ближайшее время это единственная тактика, которая мне приходит в голову. Нужно опубликовать заявление, что моя работа как следователя приостановлена, а от текущего расследования я отстранен. Словом, вывесите меня на просушку.

– О господи! – Роуз Теллер, склонившись, с измученным лицом роется в ящике стола, вынимает оттуда тюбик аспирина с плотной крышечкой и начинает с ней возиться.

– Нет, в самом деле, – гнет свое Лютер, – это же вполне осуществимо. Вы говорите, что полиция не должна откликаться на требования преступника. Но вы можете намекнуть, что я слегка напортачил, – скажем, неверно управлял цепочкой следственных действий. Да бог ты мой, вы же не менее двух раз в минуту крутили ролик, где я плачу у стены! Этого вполне может хватить, чтобы он смягчился и умерил свой пыл.

Теллер не реагирует на его слова. Как, впрочем, и Корниш.

– Если мы этого не сделаем, – говорит Лютер, – он исполнит то, что обещал. Нынче же ночью. И он знает, о чем говорит. Сколько времени уже этим занимается, а мы ничего не замечали. Вероятно, у него есть целый список возможных мишеней. Семьи вроде Ламбертов. Дома, которые он изучил изнутри и снаружи. Нельзя сидеть сложа руки, нельзя допустить, чтобы такое произошло. Разве я что-то не то говорю?

Долгая-долгая пауза. После чего Корниш произносит:

– Джон, на самом деле я вас понимаю. Но мы не можем сами себя схватить за лодыжки и позволить этому психу делать с нами все, что его гнилой душе угодно.

– Сэр, – смотрит на него Лютер, – я ведь серьезно.

Теллер из-за спины шефа предостерегает его взглядом: заткнись, дескать.

– Неважно, как мы это обставим, – вздыхает Корниш. – Главное, что дадим ему четкий сигнал. Мы разгласим на весь свет, что прогибаемся перед этой гнидой, что он может взять с нас все, что захочет. Этого мы допустить не можем. Просто не можем, и все. Иначе возникнет прецедент.

Лютер выходит из кабинета Роуз Теллер. Идет и чувствует на себе взгляды всех коллег-копов, собравшихся в общем рабочем помещении. Видимо, он говорил громче, чем нужно, и все было слышно. Вот и Хоуи. Она поднимает со стола какие-то папки и помахивает ими, чтобы привлечь его внимание, – не вполне решительный, но на фоне притихшего зала вызывающе бойкий жестик, за который он ее в данную минуту готов расцеловать.

– Ну, что у нас тут? – спрашивает он, подходя.

– У нас тут все отлично, – как ни в чем не бывало отвечает она. – Я бы хотела заглянуть к вам на минутку, шеф. Можно?

– Не вопрос. И это тоже прихвати. – Он кивком указывает на папки.

Хоуи подхватывает со стола дела Йорка и Кинтри, укладывает их в более-менее ровную стопку и вслед за Лютером шагает в его узкий, как пенал, кабинет. На входе она кивает Бенни и прикрывает сзади дверь.

Лютер опускает жалюзи.

– Дело на самом деле во мне, – интересуется с порога Халява, – или страсти действительно накаляются?

– Действительно накаляются, – отвечает Лютер.

Хоуи и Бенни сочувственно смотрят на него. Да, хорош начальничек, нечего сказать: размяк, расчувствовался, один только плач у кладбищенской стены чего стоит.

Лютер снимает пиджак, вешает его на спинку кресла, ослабляет узел на галстуке.

Сидя с закрытыми глазами, растирает лицо. Делает несколько медленных долгих вдохов. Не поднимая век, говорит:

– Ну, как у нас обстоят дела?

– Дела обстоят вот как, – начинает Хоуи. – Налицо вполне конкретный типаж – зверь еще тот. К тому же это явно не первое его деяние – уж очень самоуверен. С непомерным самомнением, гонором. Элементы нарциссизма на фоне гипертрофированной обидчивости. Судя по тембру голоса, артикуляции, интонациям, возраст – самое малое под тридцать, а скорее всего, лет за тридцать пять – тридцать семь. Если сложить все вместе, получается портрет рецидивиста, не исключено, что серийного.

– Но ведь это наверняка первый для него эпизод с таким modus operandi?

– Вы имеете в виду способ действия? Безусловно. Но способ и почерк действия – разные вещи. Способ состоит из всего, что преступнику необходимо для совершения преступления: тип преступления, виктимология, антураж места, используемый метод. Так что способ действия может меняться, а вот почерк – нет.

Что же он делал до того, как вскрыл тела несчастных Ламбертов? Вначале мы разобрали одно, а может быть, и два преступления, которые, вероятно, имели место: похищение Эдриана Йорка и попытка похитить Томаса Кинтри в Бристоле, в середине девяностых годов. То есть речь идет о деле пятнадцати– или шестнадцатилетней давности. И ребятки все-таки были постарше: Эдриану Йорку шесть лет, Томасу Кинтри все двенадцать.

– Сразу нестыковка, – вклинивается Бенни. – У таких людей критерии отбора обычно четко выражены: пол, возраст, этническая принадлежность, цвет волос.

– Ну да, – нехотя соглашается Хоуи. – Пока сходство только в том, что он похищает детей. Как здесь соотносятся критерии, мы не знаем, потому что, даже если эти эпизоды связаны между собой, виктимология у них не сходится. Или же способ действия у него после пятнадцати лет затишья кардинально изменился. Напрашивается мысль, что эти пятнадцать лет он или подавлял в себе тягу к преступлениям, или, скажем, отсиживался в тюрьме, или….

– Или охотился в зоне радара, – заканчивает Лютер. – Ну а с имечком у нас что? Кто же такой этот Пит Блэк?

– А вот здесь на подходе есть соображения, – говорит Хоуи. – Насчет этого я и хотела поговорить. Возможно, это простое совпадение, но…

– Что – «но»?

Хоуи сглатывает – взволнованно, даже нервозно. Достает какой-то листок из той папки, что потоньше, и, сверяясь с написанным, говорит:

– В Нидерландах есть такой Цварте Пит, то есть Черный Пит. Он считается то ли слугой, то ли подручным Синтерклааса, старика вроде нашего Санты. Подарки ребятам он доставляет на пятое декабря, а… – Она смотрит на Лютера.

Тот открыл глаза и внимательно слушает ее.

– …А непослушных детишек забирает и уносит в мешках, – продолжает сержант. – По легенде, дети, которые похищены этими Черными Питами, сами затем составляют следующее поколение Черных Питов.

– Что в целом перекликается с похищением Эдриана Йорка, – констатирует Лютер.

– То есть тем похищением ребенка, которое таковым никто и не считал. Пока не оказалось слишком поздно.

– Ну а что, если в течение этих пятнадцати лет он не бездействовал и не мотал срок в тюрьме? Что, если он просто жил себе да поживал, тихо и мирно?

Хоуи одну за другой выкладывает на стол Лютера какие-то бумажки с картинками и надписями. Она рассказывает, что во многих культурах бытует некий мифический бука, которого представляют достаточно коварным малым с мешком за спиной, умыкающим непослушных деток.

– Взять, скажем, Эль Хомбле Де Ла Больса, что означает Человек-с-Мешком. А в Армении и Грузии он зовется Мешок-Человек. Примерно то же, что в Болгарии Торбалан, а в Венгрии Закос Эмбер, или тот же Человек-с-Мешком. В Северной Индии его зовут Бори Баба, или Мешок-Отец, а в Ливане Абу Кис, то есть буквально Человек-Мешок. Во Вьетнаме он значится как Господин Три Мешка, а на Гаити – Мешок из Рогожи.

Лютер смотрит на картинки, на которых изображены тролли, великаны и другие жутковатые сказочные персонажи – костлявые, горбатые, носатые старики, утаскивающие орущих во всю глотку детей.

Он встает (а точнее, ноги сами его подбрасывают) и начинает расхаживать по тесному кабинету.

– Ну вот, уже кое-что, – рассуждает он будто сам с собой. – Думаю, в этом есть смысл. Бенни, нужно, чтобы вы оба снова потралили Сеть и добыли еще информации в привязке к одному из этих персонажей – Черный Питер, Мешок-из Дерюги, Мешок-Папа, ну и так далее. Если что-нибудь выскочит – хоть что-нибудь, – сразу же извещайте меня.

В шестнадцать ноль семь Корниш и Теллер проводят еще одну наспех созванную пресс-конференцию, вторую за день. Старший детектив Лютер на ней отсутствует.

Корниш зачитывает следующее заявление:

– Как вам уже известно, городская полиция Лондона занимается расследованием очень серьезного преступления и воздерживается от каких-либо комментариев в отношении угроз, сделанных человеком, называющим себя Питом Блэком.

Я бы хотел еще раз акцентировать ваше внимание на том, что кто бы ни совершил это зверство в отношении мистера и миссис Ламберт, а также их ребенка, никто этого человека на такой поступок не подвигал. Кто бы это ни был, на эти злодеяния он пошел по своей собственной воле. Поэтому если лицом, совершившим эти преступления, действительно является человек, именующий себя Питом Блэком, то столичная полиция еще раз искренне призывает его сдаться властям. Он может быть уверен, что с ним будут обращаться в полном соответствии с законом.

Его телефонные звонки на лондонскую радиостанцию мы истолковываем как крик о помощи крайне отчаявшегося человека. И мы намерены, если он нам это позволит, дать ему ту помощь, в которой он нуждается. Однако, учитывая ту опасность для общества, которую представляет этот человек, позвольте повторить: мы просим всех жителей нашего города оказать нам содействие в его поиске и задержании. Ведь кому-то наверняка известно, кто он такой. Для того чтобы ускорить этот процесс, городская полиция Лондона объявляет награду в сто тысяч фунтов стерлингов за информацию, могущую привести к поимке и осуждению человека, именующего себя Питом Блэком.

На этом мое заявление завершено. Тем не менее я готов ответить еще на пару-тройку вопросов. Прошу вас, дамы и господа, соблюдать очередность и дисциплину.

И вот началось – взволнованное, беспорядочное бурление людских голосов:

– Намерены ли вы извиняться перед Питом Блэком?

– Отсылаю вас к моему заявлению, которое прошу считать последним словом по данному вопросу.

– Совершит ли Пит Блэк новые убийства, если вы откажетесь выполнить его требования?

– Ответить вам значило бы погрузиться в трясину досужих домыслов.

– Насколько велика угроза?

– На данный момент определить это с точностью невозможно.

– Если Пит Блэк вырежет еще одну семью, полетят ли головы в полицейской администрации?

– Не вполне уверен, что понимаю ваш вопрос.

– Кто несет ответственность за отказ от тактики старшего детектива Лютера?

– Я.

– Детектив Лютер отстранен от дела из-за напряжений в ходе расследования?

– Старший детектив Лютер от дела не отстранен.

– Вы думаете поддерживать старшего детектива Лютера?

– Безоговорочно.

– Вы уже составили психологический портрет убийцы?

– Без комментариев.

– Что известно об убийце? Совершал ли он злодеяния прежде?

– Без комментариев.

– А не поздновато ли вы спохватились?

– Не понимаю вашего вопроса.

– Верите ли вы в своего старшего следователя по делу?

– Безгранично.

– Тогда где же он?

– Скажем так: он занят.

– Он отстранен от дела?

– Нет.

– А может, именно так и следовало поступить?

– Нет.

– Не делаете ли вы ошибку, отказываясь принести Питу Блэку извинения?

– Нет, ни в коей мере.

– Скольким лондонцам нынешней ночью грозит опасность из-за сомнительных оперативных решений, принятых детективом Лютером?

– Если кому-нибудь из лондонцев и грозит опасность – я подчеркиваю, если, – то это только из-за человека, назвавшего себя Питом Блэком. Еще раз настоятельно призываю лондонцев заглянуть в свои умы и сердца, посоветоваться с совестью. Если вы знаете, кто этот человек, то очень прошу вас: свяжитесь с нами по горячей линии.

На этом все. Благодарю вас, дамы и господа, и желаю вам хорошего дня.

Пока Корниш и Теллер ведут диалог с переполненным конференц-залом, Лютер и Хоуи вплотную сидят у стола Бенни Халявы.

– Прочесал Сеть, – докладывает тот, – прошерстил весь список лиц, совершивших сексуальные преступления. Имена, фамилии…

– Кого-нибудь облюбовал?

– Нет. Поэтому я отклонился немного в сторону и пошел, держа нос по ветру.

– И как далеко ты зашел?

– Да вот взбрела такая мысль в голову: а что, если все эти годы вне радара, так сказать, наш Пит детей и не похищал вовсе, а попросту их покупал? – Бенни показывает Лютеру чей-то фотоснимок из досье. – Смотрите, это Василе Сава. Торговец детьми. Организовывал незаконные усыновления, экспортируя младенцев со всей Восточной Европы. Так что если кто-то пытался купить или сбыть ребенка в Лондоне, то не исключено, что он был знаком с Савой.

– А чем именно он может нас интересовать?

– А тем, что когда этого Василе арестовали и вскрыли его базу данных, в списке клиентов у него значился некий Мистер Торбалан. Как раз одно из имен того малого, который ворует плохих детей.

– Молодчина, Бен! – Лютер хлопает Халяву по плечу. – Где он, интересно, обитает?

Бенни подает распечатку.

– Возьми с собой освежитель, – рекомендует он. – Да еще и чеснок не помешает, с распятием в придачу.