Текст книги "Сыновья Ананси (Дети Ананси) (Другой перевод)"

Автор книги: Нил Гейман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Ассирияне шли, как на стадо волки, всплыла в голове Толстяка Чарли строчка из стихотворения с давно забытых уроков английского. В багреце их и в злате сияли когорты [43]43
  Толстяк Чарли не очень точно цитирует «Поражение Сеннахериба» Д. Г. Байрона (1788–1824) в переводе А. Н. Толстого.


[Закрыть]… Он пытался вспомнить, что же такое «когорта», но не смог. Возможно, решил он, это какая-то повозка.

Где-то у локтя он заметил движение, и тут Толстяк Чарли понял, что коричневый камень у мертвого дерева – вовсе не камень, а песочного цвета человек, с пятнистой, как у леопарда, спиной. Волосы у человека были очень длинные и очень черные, а когда он улыбался, было видно, что зубы у него, как у большой кошки. Улыбался он быстро, и не было в этой улыбке ни тепла, ни юмора, ни дружелюбия.

Он сказал:

– Я Тигр. Твой отец, он ранил меня сотней способов и оскорбил тысячей способов. Тигры не забывают.

– Мне жаль, – ответил Толстяк Чарли.

– Я пройдусь с тобой, – продолжил Тигр. – Немного. Ты говоришь, Ананси умер?

– Да.

– Хорошо. Хорошо. Он слишком часто меня дурачил. Когда-то все было моим – истории, звезды, все. А он украл это у меня. Может, теперь, когда он мертв, люди перестанут рассказывать эти его чертовы истории. Перестанут смеяться надо мной.

– Уверен, перестанут, – сказал Толстяк Чарли. – Я никогда над тобой не смеялся.

Глаза, блестящие изумруды, сверкнули на лице человека.

– Кровь есть кровь. – Вот и все, что он сказал. – Потомки Ананси – это Ананси.

– Я – не мой отец, – сказал Толстяк Чарли.

Тигр обнажил клыки. Очень острые.

– Нечего тут всех смешить, – объяснил Тигр. – Мир велик и серьезен, ничего смешного в нем нет. И не было. Ты должен учить детей бояться, учить их страшиться. Учить их быть жестокими. Учить их быть опасными в темноте. Прятаться в тени, затем наскочить, или броситься, или прыгнуть, или свалить, и всегда насмерть. Знаешь, в чем настоящий смысл жизни?

– Хм, – сказал Толстяк Чарли. – Любить друг друга?

– Смысл жизни – это горячая кровь твоей добычи на языке, мясо, раздираемое зубами, труп врага, оставленный под солнцем падальщикам. Вот что такое жизнь. Я Тигр, и я сильнее, чем когда-нибудь был Ананси, я больше, опаснее, крепче, безжалостнее, мудрее…

Толстяк Чарли не хотел быть здесь и разговаривать с Тигром. Не то чтобы Тигр был безумен; но он был слишком откровенен в своих убеждениях, а все его убеждения были одинаково неприятны. Кроме того, он кого-то напомнил Толстяку Чарли, и хотя Толстяк Чарли не мог сказать кого, он знал, что этот кто-то ему не нравился.

– Ты поможешь мне избавиться от брата?

Тигр кашлянул так, словно у него в горле застряло перо, а может, не перо, а целый дрозд.

– Хочешь, я принесу воды? – спросил Толстяк Чарли.

Тигр подозрительно покосился на него.

– Последний раз, когда Ананси предложил мне воды, я попытался съесть луну из пруда и утонул.

– Я просто хотел помочь.

– Он говорил то же самое. – Тигр наклонился к Толстяку Чарли, глядя ему в глаза. Теперь он нисколько не казался похожим на человека – нос чересчур плоский, глаза расположены иначе, а воняет, как из клетки в зоопарке. И вместо голоса грохочущий рык.

– Вот как ты поможешь мне, дитя Ананси. Ты и твой род. Держитесь от меня подальше, понял? Если хотите сохранить мясо на костях.

И он облизнулся, облизнулся языком, красным от только что убитой плоти, языком, который был длиннее любого человеческого языка.

Толстяк Чарли отступил в уверенности, что если он повернется и побежит, у него на шее сомкнутся тигриные клыки. В этом создании не осталось ничего даже отдаленно человеческого, размером оно стало с настоящего тигра. Это была большая кошка, превратившаяся в людоеда, тигр, сворачивавший человеческие шеи с легкостью, с какой домашний кот разделывается с мышью. Поэтому Толстяк Чарли, незаметно отступая, не отрывал от Тигра взгляд, и вскоре существо вернулось по своим же следам к мертвому дереву, растянулось на камнях и пропало в пятнистой тени, и лишь беспокойное подергивание хвоста выдавало его местоположение.

– Не тревожься, он не тронет, – сказала женщина у входа в пещеру. – Подойди.

Толстяк Чарли не мог понять, привлекательна она или уродлива до невозможности. Он подошел.

– На вид он такой важный и отважный, а сам собственной тени боится. А тени твоего папочки более всего. В его клыках нет силы.

Чем-то ее лицо напоминало собачью морду. Хотя нет, не собачью…

– Что до меня, – продолжила она, – я разгрызаю кость. Вот где скрыто самое лучшее. Вот где скрыты вкуснейшие кусочки, и никто об этом не знает, кроме меня.

– Я ищу того, кто поможет мне избавиться от брата.

Женщина откинула голову и засмеялась так резко, так громко, продолжительно и безумно, что Толстяк Чарли понял, кто перед ним.

– Ты никого не найдешь себе в подмогу, – сказала она. – Все они претерпели, пойдя против твоего отца. Ненависть Тигра к тебе и твоему роду сильнее любой другой ненависти, но даже он ничего не сделает, пока твой отец еще здесь. Послушай: иди этой тропой. По мне, а у меня пророческий глаз, ты не найдешь никого себе в подмогу, пока не отыщешь пустую пещеру. Зайди в нее. Поговори с тем, кого найдешь. Понял?

– Думаю, да.

Она рассмеялась. Это был нехороший смех.

– Может, у меня немного задержишься? Я такая культурная. Знаешь, как говорят: никого нет недостойней, нет хитрей и непристойней, чем Гиена.

Толстяк Чарли покачал головой и пошел дальше, мимо пещер, которых было немало в этих скалах у конца мира. По пути он заглядывал во тьму каждой пещеры. Там были люди всех размеров и форм, маленькие и высокие, мужчины и женщины. Когда он шел или они перемещались из тени в свет, он видел их звериные туши, их чешую, рога или когти.

Иногда, проходя мимо, он пугал их, и тогда они забивались вглубь пещеры. Другие, напротив, выходили навстречу, глядя на него с вызовом или любопытством.

Что-то слетело с камней над входом в пещеру и приземлилось возле Толстяка Чарли.

– Привет, – сказала оно, запыхавшись.

– Привет, – сказал Толстяк Чарли.

Новоприбывший был возбужден и весь покрыт шерстью. Его руки и ноги выглядели какими-то неправильными. Толстяк Чарли попытался понять, кто это. Другие люди-звери были зверьми, да, но и людьми тоже, и в этом не было ничего странного или противоречивого – зверскость и человечность чередовались, как полоски у зебры, и в результате получалось нечто иное. Это же существо выглядело и человеком и почти-человеком одновременно, и от странности такого сочетания у Толстяка Чарли ломило зубы. А потом он понял.

– Обезьяна, – сказал он. – Ты – обезьяна.

– Персик есть? – спросил Обезьяна. – Манго есть? Фига есть?

– Боюсь, нет, – сказал Толстяк Чарли.

– Дай мне какой-нибудь еды, – сказал Обезьяна, – и я стану твоим другом.

Миссис Данвидди предупреждала его об этом. Ничего не отдавай,подумал он. И ничего не обещай.

– Боюсь, я ничего тебе не дам.

– Кто ты? – спросил Обезьяна. – Что ты делаешь? Ты похож на половинку. Ты отсюда или оттуда?

– Моим отцом был Ананси, – сказал Толстяк Чарли, – А я ищу кого-то, кто поможет мне разобраться с моим братом и прогонит его.

– Ананси разозлится, – сказал Обезьяна. – Очень плохая идея. Разозлишь Ананси, ни в одну историю больше не попадешь.

– Ананси мертв, – сказал Толстяк Чарли.

– Мертв там, – сказал Обезьяна. – Возможно. Но мертв здесь! Это совсем другой пенек с червями.

– В смысле, он где-то здесь? – Толстяк Чарли с опаской оглядел горный склон: мысль о том, что в одной из пещер он может найти своего отца: в поскрипывающем кресле-качалке, шляпа сдвинута на затылок, потягивающего коричневый эль из банки и прикрывающего зевок рукой в лимонно-желтой перчатке, честно говоря, его пугала.

– Кто? Что?

– Ты думаешь, он здесь?

– Кто?

– Мой отец.

– Твой отец?

– Ананси.

Обезьяна в страхе запрыгнул на камень и прижался к нему, неистово шаря глазами по сторонам, словно высматривал, не налетит ли откуда внезапный смерч.

– Ананси? Он здесь?

– Это я спросил, – сказал Толстяк Чарли.

Обезьяна вдруг развернулся и повис вниз головой, и его перевернутое лицо смотрело прямо в лицо Толстяка Чарли.

– Я время от времени возвращаюсь в мир, – сказал он. – Они говорят, Обезьяна, мудрая Обезьяна, приди, приди. Приди и вкуси персиков, что мы собрали для тебя. И орехов. И червей. И фиги.

– Так мой отец здесь? – терпеливо спросил Толстяк Чарли.

– У него нет пещеры, – сказал Обезьяна. – Иначе я бы знал. Мне кажется. Хотя, может, у него была пещера, а я забыл. Дай мне персик, и я смогу вспомнить.

– У меня с собой нет ничего, – сказал Толстяк Чарли.

– Нет персиков?

– Боюсь, ничего.

Обезьяна забросил себя на вершину скалы и исчез.

Толстяк Чарли шел по скалистой тропе дальше. Солнце опускалось, пока не коснулось тропинки и не загорелось темно-оранжевым. Его древний свет озарил все пещеры, продемонстрировав, что каждая из них обитаема. Это, должно быть, Носорог, шкура серая, близорукий взгляд; это, цвета сгнившего на мелководье полена, Крокодил с черными стеклянными глазами.

Позади Толстяка Чарли словно кто-то камнем застучал о камень, и он резко обернулся. На него, касаясь костяшками пальцев земли, смотрел Обезьяна.

– У меня и правда нет никаких фруктов, – сказал Толстяк Чарли. – Так бы я тебя угостил.

– Мне тебя жаль, – сказал Обезьяна. – Может, тебе лучше пойти домой. Это плохая плохая плохая плохая плохая идея. А?

– Нет, – сказал Толстяк Чарли.

– А! – сказал Обезьяна. – Ладно. Ладно ладно ладно.

Он замер, затем вдруг рванул, проскакал мимо Толстяка Чарли и остановился на небольшом расстоянии от пещеры.

– Не ходи сюда! – крикнул он. – Плохое место!

И указал на дыру.

– Почему нет? – спросил Толстяк Чарли. – Кто там?

– Никто, – победоносно сказал Обезьяна. – Тебе ведь не это нужно, правда?

– Да, – сказал Толстяк Чарли. – Не это.

Обезьяна залопотал и запрыгал, а Толстяк Чарли прошел мимо него и вскарабкался по камням ко входу в пустую пещеру, когда багровое солнце скрылось за скалами в конце мира.

Во время пути вдоль гребней гор у начала мира (горами у конца мира они становятся, если зайти с другой стороны) реальность кажется искаженной и странной. Эти горы и пещеры в них сделаны из ткани старейших историй (появившихся задолго до человеческих народов, конечно; с чего вы взяли, что люди вообще были первыми, кто рассказывал истории?) и, сойдя с пути, в пещеру, Толстяк Чарли почувствовал, что шагнул в чуждую реальность. Пещера была глубока, пол ее был бел от птичьего помета. По пещерному полу были разбросаны перья и, тут и там, словно засушенные и заброшенные метелки из перьев, лежали трупики птиц, сплющенные и засохшие.

А за ними – ничего, только тьма.

– Привет, – крикнул Толстяк Чарли, и эхо голоса вернулось к нему от пещерных стен.

Привет привет привет привет.

Он пошел дальше. Тьма стала почти осязаемой, словно глаза завязали темной тонкой тканью. Он шел медленно, шаг за шагом, руки вытянуты вперед.

Движение.

– Привет!

Глаза привыкли к отсутствию света, и он кое-что различал. Ничего там нет, перья и лохмотья, вот и все. Еще один шаг, и ветер встревожил перья и забеспокоил лохмотья на полу пещеры.

Над ним затрепетало, затрепетало сквозь него, сотрясая воздух грохотом голубиных крыльев.

Вихрь. В глаза и лицо впилась пыль, и он зажмурился от холодного ветра и отступил, когда перед ним вырос ураган из пыли, лохмотьев и перьев. Затем ветер стих, а там, где кружились перья, стояла человеческая фигура, которая протянула руку и поманила Толстяка Чарли.

Он бы отступил, но фигура дотянулась до него и тронула за рукав. Прикосновение было легким и сухим, и его повлекло…

Он сделал шаг вперед…

…и оказался снаружи, на медного цвета равнине без единого деревца, под небом цвета скисшего молока.

У каждой твари глаза устроены по-своему. Человечьи глаза (в отличие, скажем, от кошачьих или осьминожьих) могут видеть только одну реальность за раз. Глазами Толстяк Чарли видел одно, разумом – другое, а в разрыве между тем, что он видел, таилось безумие. Он почувствовал, как в нем поднимается дикая паника, и вздохнул поглубже, и задержал дыхание, пока сердце глухо билось в клетке из ребер. Он заставил себя верить глазам, а не разуму.

Хотя он знал, что видит птицу – с безумными глазами, с торчащими во все стороны перьями, птицу крупнее орла, выше страуса, клюв ее – жестокое оружие хищника, перья ее цвета аспидного сланца с отливом нефтяной пленки, темная радуга из фиолетового и зеленого, – он понимал это не более мгновения, где-то на задворках разума. Глазами же он видел женщину с волосами цвета вороного крыла, стоящую там же, где была идея птицы. Она не была ни старой, ни молодой, и смотрела на него с таким выражением, которое могли высечь из обсидиана в те древние времена, когда мир был юн.

Она, не двигаясь, смотрела на него. В кисло-молочном небе вздымались облака.

– Я Чарли, – сказал Толстяк Чарли. – Чарли Нанси. Некоторые, ну, то есть почти все, называют меня Толстяком Чарли. Вы тоже можете. Если хотите.

Никакой реакции.

– Ананси был моим отцом.

И снова ничего. Ни трепета, ни вздоха.

– Я хочу, чтобы вы помогли мне прогнать брата.

Она наклонила голову. Значит, она слушает. Значит, она живая.

– Сам я не справлюсь. У него волшебные способности и прочая фигня. Я поговорил с пауком, и оглянуться не успел, как объявился братец. Теперь я не могу его прогнать.

Ее голос, когда она заговорила, был грубым и низким, как у ворона.

– И чего ты от меня ждешь?

– Помощи? – предположил он.

Казалось, она размышляет.

Позднее Толстяк Чарли пробовал, без особого успеха, вспомнить, во что она была одета. Временами он думал, что на ней была накидка из перьев; в другое время был убежден, что она была в каком-то тряпье или изорванном в лохмотья плаще, таком же, в каком он видел ее в парке, позже, когда все пошло не так. Впрочем, она не была обнажена; в этом он почти не сомневался. Он бы запомнил, будь она голой, ведь так?

– Помощи, – эхом повторила она.

– Помогите мне избавиться от него.

Она кивнула.

– Ты хочешь, чтобы я помогла тебе избавиться от потомка Ананси.

– Я просто хочу, чтобы он ушел и оставил меня в покое. Я не хочу, чтобы вы причинили ему вред.

– Тогда пообещай мне потомка Ананси.

Толстяк Чарли стоял на бескрайней медной равнине, которая каким-то образом, он знал это, уместилась в пещере в горах, на краю мира, и, в свою очередь, в каком-то смысле, находилась в пропахшей фиалками гостиной миссис Данвидди, и пытался понять, что попросила Птица.

– Я ничего не отдаю. И не могу ничего обещать.

– Ты хочешь, чтобы он ушел, – сказала она. – Говори, мое время драгоценно. – Она сложила руки, глядя на него безумными глазами. – Я не боюсь Ананси.

Он вспомнил наставления миссис Данвидди.

– Хм, – сказал Толстяк Чарли. – Я не должен ничего обещать. И мне нужно потребовать нечто равноценное. В смысле, это же торг.

Женщина-Птица выглядела рассерженной, но кивнула.

– Я дам тебе нечто равноценное. Даю тебе слово. – Она накрыла его руку своей, будто действительно давала ему что-то, и сжала ее. – Теперь скажи это.

– Я отдаю вам потомков Ананси, – сказал Толстяк Чарли.

– Это хорошо, – сказал голос, и, сказав так, она – буквально – рассыпалась.

Там, где стояла женщина, образовалась птичья стая, и птицы, словно их спугнул ружейный выстрел, полетели во всех направлениях. Все небо заполнилось птицами, птиц было больше, чем Толстяк Чарли мог вообразить, коричневые и черные, летевшие кругами и по прямой, как огромное, больше, чем способен вместить разум, облако черного дыма, как туча мошкары – такая же большая, как сам мир.

– Так вы его прогоните? – заорал Толстяк Чарли, выкрикивая слова в темнеющее молочное небо. Птицы плыли и скользили по небу. Каждая изменила курс совсем немного, и лететь птицы не перестали, но вдруг Толстяк Чарли обнаружил, что с неба на него смотрит лицо, лицо из птиц. Очень большое.

Лицо произнесло его имя криками, клекотом и карканьем тысяч и тысяч и тысяч птиц, а губы размером с огромный дом складывали в небе слова.

А затем лицо растворилось в безумии и хаосе: птицы, из которых оно состояло, рухнули вниз с бледных небес, рухнули прямо на него. Он прикрыл лицо руками, пытаясь защититься.

Боль в щеке была неожиданной и резкой. На миг он подумал, что одна из птиц ранила его, оцарапав щеку клювом или когтями. А потом он понял, где находится.

– Не бейте меня! – сказал он. – Все в порядке. Не надо меня бить!

Пингвины на столе догорали; их головы и плечи исчезли, и пламя пожирало теперь бесформенные черно-белые капли, которые когда-то были животиками, а пингвиньи лапки вмерзли в бассейны черноватого свечного воска. Старухи не сводили с него глаз.

Мисс Ноулз плеснула ему в лицо стакан воды.

– И этого тоже не надо, – сказал он. – Я ведь уже здесь.

В комнату вошла миссис Данвидди. В руках она победоносно сжимала маленькую коричневую стеклянную бутылочку.

– Нюхательная соль! – объявила она. – Я знала, она где-то есть. Купила, ох, в шестьдесят седьмом или шестьдесят восьмом. Не знаю даже, есть ли в ней еще прок.

Она всмотрелась в Толстяка Чарли и нахмурилась.

– Он проснулся. Кто его разбудил?

– Он не дышал, – сказала мисс Бустамонте. – Так что я шлепнула его по щеке.

– А я плеснула в него воды, – сказала мисс Ноулз, – что помогло ему проделать остаток пути.

– Мне не нужна нюхательная соль, – сказал Толстяк Чарли. – Я и так уже вымок, и мне больно.

Но миссис Данвидди старческими руками откупорила бутылочку и сунула ему под нос. Он, отстраняясь, сделал вдох и втянул в себя волну аммиака. Глаза наполнились слезами, будто ему только что двинули в нос. С подбородка капала вода.

– Вот так, – сказала миссис Данвидди. – Теперь лучше?

– Который час? – спросил Толстяк Чарли.

– Почти пять утра, – сказала миссис Хигглер, сделав большой глоток из своей гигантской кружки. – Мы все волновались. Рассказывай, что видел.

Толстяк Чарли попытался вспомнить. Не то чтобы переживания, как это бывает со снами, улетучились; но случившееся в последние несколько часов, казалось, относилось к кому-то еще, не к нему, а он связывался с этим человеком посредством не применявшейся до настоящего времени формы телепатии. В голове у него все смешалось, яркие и интенсивные цвета страны Оз претворялись в сепию реальности.

– Там были пещеры. Я просил о помощи. Множество животных. Животных, которые были людьми. Но никто из них не хотел помочь. Все боялись моего папочку. А потом одна сказала, что поможет.

– Сказала? – переспросила мисс Бустамонте.

– Одни из них были мужчинами, другие женщинами, – объяснил Толстяк Чарли. – Эта была женщиной.

– Ты знаешь, кто это? Крокодил? Гиена? Мышь?

Он пожал плечами.

– Я бы, может, и вспомнил, если бы меня не били и не плескали в меня водой. И если бы мне под нос не совали всякое. Это все вытесняет из головы.

– Ты помнишь, что я тебе говорила? – сказала миссис Данвидди. – Ничего не отдавай, только торгуйся.

– Да, – сказал он, немного гордясь собой. – Да. Там был Обезьяна, который хотел, чтобы я давал ему всякие штуки, но я сказал нет. Слушайте, мне бы выпить.

Миссис Бустамонте взяла со стола наполненный бокал.

– Мы подумали, что тебе не помешает выпить, так что пропустили херес через фильтр. Может, какие травки и остались, но ничего серьезного.

Руки, сжатые в кулаки, он держал на коленях. Он раскрыл правую ладонь, чтобы взять бокал у старушки, но вдруг замер и уставился на ладонь.

– Что? – спросила миссис Данвидди. – Что случилось?

В его ладони лежало черное, смятое, влажное от пота перо. И он вспомнил. Он вспомнил все.

– Это была Женщина-Птица, – сказал он.

* * *

Когда Толстяк Чарли прыгнул на пассажирское сиденье «универсала», небо уже посерело.

– В сон тянет? – спросила миссис Хигглер.

– Не особенно. Просто как-то странно.

– Куда тебя отвезти? Ко мне? В дом твоего отца? В мотель?

– Не знаю.

Она завела машину и неуверенно выехала на дорогу.

– Куда мы едем?

Она не ответила. Шумно отхлебнула кофе из своей мега-чашки. Затем сказала:

– Может, то, что мы сделали сегодня, к лучшему, а может, нет. Ведь семейные ссоры сподручнее разбирать в семейном кругу. Ты и твой брат. Вы слишком похожи. Вот поэтому, небось, и грызетесь.

– Я полагаю, в Вест-Индии существует странное обыкновение употреблять слово «похожи» в значении «не имеют ничего общего».

– Оставь свои английские шуточки! Я знаю, что говорю. Вы с ним одного поля ягоды. Помню, твой отец говорил: Келлиэнн, мои мальчики, они глупее, чем… в общем, неважно, что именно он говорил, смысл в том, что речь шла о вас обоих. – Тут ее поразила какая-то мысль. – Эй, а когда ты ходил туда, к старым богам, ты видел своего отца?

– Не думаю. Я бы запомнил.

Она кивнула и за всю дорогу не сказала больше ни слова.

Миссис Хигглер припарковала машину, и они вышли.

Был зябкий флоридский рассвет. Сад упокоения выглядел как в кино: по земле стелился туман, сбивавший фокус изображения. Миссис Хигглер отперла маленькую калитку, и они вошли.

На могиле отца раньше была лишь свежая земля, теперь же она поросла дерном, а в изголовье была установлена металлическая доска со встроенной металлической вазой, и в вазе стояла одинокая желтая шелковая роза.

– Господи, помилуй грешника в этой могиле! – сказала миссис Хигглер с чувством. – Аминь, аминь, аминь.

У них были зрители: две красноголовые цапли, которых Толстяк Чарли заметил еще в прошлый свой визит, важно направились к ним, качая головами, как два высокопоставленных посетителя тюрьмы.

– Кыш! – сказала миссис Хигглер.

Птицы безразлично посмотрели на нее и никуда не ушли. Одна из них склонила голову к траве, снова выпрямилась с трепыхающейся в клюве ящерицей. Она сделала глотательное движение, помотала головой – и вот уже ящерица превратилась в выпуклость на птичьей шее.

Начинался предрассветный хор: граклы, иволги и пересмешники распевали в запущенной части сада упокоения.

– Хочется поскорее оказаться дома, – сказал Толстяк Чарли. – Если мне хоть немного повезет, она прогонит его к моему возвращению. И все будет хорошо. С Рози я разберусь.

Его охватил осторожный оптимизм. День обещал быть хорошим.

* * *

В старых историях Ананси, как вы или я, живет в своем доме. Конечно, он жадный, похотливый, коварный и исполнен лжи. А еще он добросердечный, везучий, а порой даже честный. Иногда он хороший, иногда плохой. Но никогда не злой. Чаще всего вы на стороне Ананси. Это потому, что все истории принадлежат ему. Маву еще в предрассветные дни отдал ему истории, забрал у Тигра и отдал Ананси, а тот сплел из них очень красивую паутину.

В историях Ананси предстает пауком, но он также и человек. Несложно держать в голове одновременно то и другое. На это способен даже ребенок.

Истории Ананси рассказывали бабушки и тетушки западного побережья Африки, а еще на Карибах, и по всему миру. Истории попадали в детские книжки: большой старый улыбающийся Ананси играет в свои игры с целым миром. Проблема в том, что бабушки, тетушки и авторы детских книжек кое о чем умалчивают. Есть истории, которые не следует рассказывать маленьким детям.

Эту историю вы не найдете в сборнике детских сказок. Я назвал ее

АНАНСИ И ПТИЦА

Ананси не любил Птицу, потому что когда Птица была голодна, она много чего могла съесть, среди прочего – и пауков, а Птица была голодна всегда.

Когда-то они дружили, но потом дружбе пришел конец.

Однажды Ананси гулял и увидел яму в земле, и это навело его на мысль. Он положил на дно ямы дерево, развел огонь, повесил над ямой котелок и бросил в него коренья и травы. И начал бегать вокруг котелка, бегать и плясать, кричать и голосить, как мне хорошо, мне та-а-ак хорошо, вот это да, все мои боли и хвори пропали, так хорошо мне не было всю мою чертову жизнь!

Птица услышала шум и слетела с небес, чтобы посмотреть, из-за чего такая суматоха. Она ему: о чем поешь? Зачем ругаешься как безумец, Ананси?

Ананси поет, у меня болела шея, а теперь нет. У меня болело брюхо, а больше не болит. Суставы мои скрипели, а теперь я гибок, как юная пальма, я гладок, как Змея, сбросившая вчера свою шкуру. Я премного счастлив, а теперь безупречен, ибо я знаю тайну, а остальные – нет.

Какую тайну, спросила Птица.

Мою тайну, сказал Ананси. Все станут отдавать мне свои самые любимые, самые ценные вещи – только для того, чтобы узнать мою тайну. У-у-у! И-и-и! Как мне хорошо!

Птица подскочила чуть ближе, склонила голову и спросила, а я могу узнать твою тайну?

Ананси посмотрел на Птицу с подозрением и встал перед ямой с выкипающим котелком.

Не думаю, сказал Ананси. На всех, может, и не хватит. Не забивай себе голову.

А Птица сказала, слушай, Ананси, я знаю, мы не всегда были друзьями, но я вот что тебе скажу. Поделись со мной тайной, и я обещаю, что ни одна птица никогда больше не съест паука. Мы будем друзьями до скончания времен.

Ананси почесал подбородок и покачал головой. Этот могучий большой секрет, сказал он, дает людям молодость, и активность, и крепость, и освобождает от любой боли.

Птица, она почистила перышки. Птица, она говорит. Ой, Ананси, я уверена, тебе известно, что я всегда считала тебя очень привлекательным. Почему бы нам не полежать с тобой немного на обочине, уверена, я заставлю тебя забыть всю твою осторожность в отношении меня.

И они легли на обочине, и начали ласкаться, и смеяться, и дурачиться, а потом, когда Ананси получил, что хотел, Птица говорит, теперь, Ананси, что там у тебя за тайна?

Ананси говорит, ну, я не собирался никому рассказывать, но тебе скажу. Это ванна с травами в яме. Смотри, я брошу туда эти листья и эти корни. Кто искупается в этой ванне, будет жить вечно, не испытывая боли. Я уже искупался и теперь игрив, как козленок. Но не думаю, что дам еще кому-то искупаться.

А Птица, она посмотрела вниз, в кипящую воду и быстрее всего сущего соскользнула в котел.

Тут ужасно горячо, Ананси, сказала она.

Так и должно быть, чтобы от трав была польза, сказал Ананси. Затем он взял крышку и накрыл ею котел. Это тяжелая крышка, а Ананси, он еще и камень сверху положил, чтобы была еще тяжелей.

Бам! Бем! Бом! доносился стук из поварского котла.

Если я тебя сейчас выпущу, крикнул Ананси, никакой пользы от кипящей ванны не будет. Просто расслабься и почувствуй, что становишься здоровее.

Но возможно, Птица не услышала его или не поверила ему, потому что стук и толчки изнутри котла продолжались еще немного. А потом прекратились.

Тем вечером Ананси и его семья ели вкуснейший Птичий суп, с вареной Птицей. И не испытывали голода еще много-много дней.

С той поры птицы пожирают пауков при каждом удобном случае, и пауки с птицами никогда не водят дружбы.

Есть и другая версия этой истории, где Ананси тоже попадает в котел. Хотя все истории принадлежат Ананси, от этого он не всегда выигрывает.