Текст книги "Африканское бешенство. Дилогия "
Автор книги: Нил Бастард
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Несколько человек сидят у брезентовой стены и бормочут что-то невнятное: то ли молитвы, то ли языческие заклинания. Несколько лежат прямо на земле, в проходах между нарами. На меня почти никто не обращает внимания – больные слишком поглощены собственными страданиями. Оно и неудивительно: Эбола здесь в последней, практически предсмертной стадии. Тут уж не до немотивированной агрессии, на нее просто не осталось сил.
Огромная палатка полнится обычными больничными шумами: хрипы, стоны, бредовые разговоры, кашель, надрывный детский плач – все это причудливо смешивается в монотонный гул.
Подхожу ближе к нарам, детально осматриваю больных. Выглядят они чудовищно, буквально гния заживо. Огромные черные волдыри размером с куриное яйцо, которые брызжут гноем от малейшего прикосновения. Гигантские гематомы на месте лопнувших капилляров. Неестественно раздувшиеся лимфоузлы. Кровь, вытекающая из глаз и ушей. И, что самое кошмарное, – отслаивающаяся от мышц кожа, словно старые обои от стен. Отмирающий эпидермис ломкий и почти бескровный – лишь кое-где видна сукровица.
Практически все эти люди в последней стадии истощения. Выпирающие наружу ребра, черепа, словно обтянутые черным пергаментом, вздувшиеся животы детей…
Все это столь неправдоподобно и жутко, что я невольно вспоминаю средневековые картины с изображением адских страданий. Только эти страдания не нарисованные, не придуманные художниками.
Пот струится под герметичной прозрачной маской, слепляет веки, но снимать маску нельзя ни в коем случае. Нахожу в углу стол, раскрываю чемоданчик, на предусмотрительно прихваченной в миссии клеенке раскладываю инструменты, ставлю термоконтейнер с вакциной, достаю упаковку одноразовых шприцов…
Таких упаковок у меня всего пять, по двадцать штук в каждой. На всех больных, конечно же, не хватит – их тут больше двух сотен. Так что придется стерилизовать уже использованные – если только отыщу тут источник с незараженной водой…
Набираю в шприц кубик вакцины, подходя к иссушенному старику, и напутствую самого себя:
– Ну, с Богом, Артем!..
27
Я работаю в этом кромешном аду целых пять дней и не знаю, чего мне больше бояться – заразиться Эболой, свалиться от усталости или сойти с ума от всего увиденного. Мой белоснежный антивирусный костюм уже через первые полчаса работы становится желто-красным от гноя и крови. Смрад, конечно же, не проникает под маску, но мне порой кажется, что я осязаю его на ощупь, словно зловонную вату. К счастью, больные покорно дают себя вакцинировать и остаются лежать на нарах в тех же позах, что и раньше.
Работать приходится по четырнадцать часов в день. За два дня мне удается провакцинировать все население барака – около двухсот человек. Вакцин остается не больше двадцати доз, и я решаю приберечь их на потом, поэтому только осмотр пациентов и тщательные клинические наблюдения…
В первые дни никаких улучшений, конечно же, не наблюдается. Оно и неудивительно – в мире еще не создано таких препаратов, которые бы давали мгновенный и стопроцентный результат. А потому в первый день после вакцинации – шесть трупов, во второй – еще девять. Я не знаю, отчего они умерли – от Эболы или от других болезней. Ведь антисанитария в «госпитале» такая, что и абсолютно здоровый человек не протянет тут больше недели. А еще – разного рода тропические болезни, против которых этим несчастным, конечно же, прививки никогда не делали.
Я не хочу думать, что ошибся в расчетах. Хотя возможно, конечно, всякое: ведь я так и не провел клинических испытаний на человеческом организме, а выздоровевшая мартышка Лаки в таких ситуациях явно не в счет…
Трупы уносят двое подростков в некоем подобие самодельных противовирусных костюмов: пластиковые пакеты с маленькими прорезями для глаз, целлофановые жилетки, руки-ноги, замотанные в шуршащий пластик… От Эболы это – что мертвому припарки, так что импровизированные антивирусные костюмы скорее для самоуспокоения. Эти же подростки дважды в день приносят огромные чаны с каким-то отвратительным варевом, и те, кто еще может подняться, едят прямо из этих емкостей.
Вскоре, однако, замечаю, что потихоньку втягиваюсь в эту жутковатую жизнь, и даже пытаюсь находить в ней что-нибудь позитивное.
Один из несомненных плюсов – душевая кабинка, куда я под присмотром охранника отправляюсь при каждом удобном случае. Вода теплая, желтоватая, с сильным привкусом ржавчины, но явно не зараженная: проверял ее химическим анализатором. В джунглях на цвет и вкус воды обычно не обращаешь внимания, жителю мегаполиса, избалованному благами цивилизации, меня не понять… Еще один плюс – свежие овощи и фрукты, о существовании которых за время жизни в подвале я почти забыл. Фрукты и овощи можно без ограничений брать в «кафе для военных», куда меня водит охранник трижды в день.
Кафе – отдельная тема. Антисанитария, насекомые, наглые ожиревшие крысы, совершенно не боящиеся людей. В центре кафе возвышаются огромные жаровни, у которых хлопочут толстые негритянки с лоснящимися щеками. В многочисленных клетках истошно орут петухи, хрюкают свиньи и блеют привезенные на убой овечки. Вокруг жаровен хаотично разбросаны столы и продавленные ящики вместо стульев. На ящиках с утра до вечера сидят неопрятные вооруженные люди и играют в кости. На меня, чужака, посматривают с явной неприязнью: я ведь хоть и «побежденный Гудвилом белый дьявол», но все равно опасный. При моем появлении за столами смолкают споры, а некоторые даже норовят отсесть подальше от моего места…
Вскоре увиденное и услышанное складывается в более или менее цельную картинку. Насколько я понимаю, часть армии и полицейских подразделений, расквартированных в провинции, не успели заразиться Эболой – ведь эпидемия вспыхнула в Оранжвилле, откуда до ближайшего гарнизона не менее сотни километров. Сам Гудвил по каким-то причинам из страны удрать не успел, но умудрился обратить это обстоятельство себе на пользу: ведь теперь он был самым высокопоставленным чиновником обескровленной страны, брошенной всем руководством, что и позволило ему автоматически возглавить боеспособные части. Конечно, зараза потихоньку проникала в этот городок и из столицы, а потому всех беженцев сразу же помещают в карантин, а заболевших автоматически перемещают в импровизированный госпиталь…
Впрочем, мне некогда размышлять о роли Гудвила в истории этого африканского государства, у меня слишком много работы.
На третий день – еще четыре трупа, на четвертый – всего лишь один. Стараюсь не обращать внимания на умерших, мне теперь следует сконцентрироваться на наблюдениях за теми, кто может пойти на поправку.
На пятый день моего пребывания в лагере, закончив работу, иду к Гудвилу. Тот встречает меня вполне доброжелательно. Правда, местный шаман, ни на шаг не отходящий от «президента», посматривает на меня с неприкрытой враждебностью. При моем появлении он почему-то сразу напяливает свою ритуальную маску – то ли не хочет, чтобы я запомнил его в лицо, то ли боится сглаза.
– А ты молодец, мистер Артем, хорошо работаешь и ничего не боишься, – улыбается полицейский генерал.
– Я – врач и честно делаю свою работу. И от вас, мистер Гудвил, ожидаю исполнения своих обещаний, – произношу подчеркнуто твердо.
– Я тебе ничего не обещал.
– Мне необходимо связаться с миссией, чтобы проконтролировать лаборантку. Вы обещали.
– Ну, это можно.
Спустя минут десять я сижу в небольшой комнатке на втором этаже школы, превращенной в штаб. Гудвил стоит рядом, глядя, как я тщательно сканирую эфир, а затем вызываю Миленку.
По интонации сразу понимаю, что в миссии все более или менее в порядке. Миленка с утра и до вечера работает в лаборатории, потихоньку синтезирует вакцину, согласно оставленным мною инструкциям. Девушка она пунктуальная и очень обязательная, и я верю, что все у нее получится…
И все-таки мне почему-то очень тревожно.
– Миленка, – на всякий случай перехожу на русский, который уроженка Белграда, в отличие от африканца Гудвила, понимает довольно сносно, – слушай меня внимательно. Я тебе говорил, что люди этого жирного типа обещали мне патрулировать район нашей миссии. Говорят – для охраны, и вообще на всякий случай, да только я им не особо верю. Ты меня слышишь?
– Да, Артем.
– Если заметишь хоть что-нибудь подозрительное – забирай все готовые вакцины, все записи, ноутбук Сальвадора и уходи через подземный коллектор в Красный Форт. Лучше всего – с четырех до пяти утра. Схема у меня на тумбочке, если идти прямо и никуда не сворачивать, не заблудишься. Миленка, ты меня поняла?
Связь неожиданно обрывается – все-таки до Оранжвилля отсюда далековато. Гудвил посматривает на меня с недоверием, он действительно не понял ни единого моего слова.
– О чем это ты говорил? – подозрительно интересуется генерал.
– О методах молекулярной гибридизации, основанной на выявлении вирусоспецифицеских нуклеиновых кислот, – объявляю на полном серьезе.
– А почему не по-английски?
– Молекулярная гибридизация – это слишком интимно… Спасибо за помощь. А теперь, мистер Гудвил, отведите меня к моим друзьям.
– Ты слишком много хочешь, – обрывает меня «гарант законности и порядка». – Ты ведь обещал излечить моих людей от страшной болезни, которую вы, белые, и изобрели нам на погибель…
– Я обещал попытаться излечить… А это не одно и то же!
– Вот и хорошо. Ты стараешься, вижу. Старайся и дальше. Когда покажешь мне результат – встретишься со своими друзьями…
28
Первые результаты заметны уже через неделю после вакцинации, и они обнадеживают. Молодой мужчина, лежавший справа от входа в палатку, явно идет на поправку. Страшные язвы на его теле постепенно рубцуются, из глаз и ушей больше не сочится кровь, даже изводившая его диарея – и та постепенно отступает. Но, главное, у него впервые появляются силы самостоятельно подняться с нар.
Просто отказываюсь верить своим глазам. Сверяюсь с записями – быть может, это какая-то ошибка? Нет, все сходится: в первый день моего появления в «госпитале» он был явно на грани жизни и смерти. Пытаюсь разговориться с пациентом, расспросить его о самочувствии, однако тот лишь испуганно пялится на меня и демонстративно отворачивается. Ведь в его представлении от меня, белого дьявола, по-прежнему следует ждать какого-нибудь подвоха.
Осматриваю остальных. Похоже, что кризис закончился еще как минимум у двух десятков больных, по крайней мере, основные симптомы подтипа «Е» вроде бы исчезают. Хотя до полного выздоровления еще далековато.
Это не может быть случайностью. Но радоваться, судя по всему, рановато, надо выждать еще несколько недель…
Однако обнадеживающие новости каким-то странным образом становятся известны и Гудвилу. Не иначе, благодаря тем подросткам, которые носят в импровизированный госпиталь чаны с едой, а по утрам выносят трупы. «Гарант конституции» тут же приказывает привести выздоравливающих на крыльцо бывшей школы.
Пациенты стоят под пальмой, с непривычки щурясь на яркое солнце и явно робея перед главой государства. Тот смотрит на них недоверчиво, оборачивается к шаману и что-то быстро-быстро произносит тому на ухо. Шаман неодобрительно зыркает на выздоравливающих, затем на меня, бормочет какое-то длинное путаное заклинание и отступает в сторону. Его ритуальная маска кроваво-красных тонов зловеще поблескивает в лучах африканского солнца.
«Президент», впрочем, настроен более доброжелательно. Приказывает пациентам раздеться и, подавляя в себе естественный страх перед Эболой, подходит ближе. Придирчиво осматривает заживающие раны, расспрашивает о былых симптомах и теперешнем самочувствии. Затем оборачивается ко мне.
– Ты хочешь сказать, что они теперь здоровы?
– Я ничего не хочу сказать. Однако на уровне клинической картины – явные улучшения. Большего пока сказать не могу.
На лице Гудвила искреннее удивление. Он срывает прутик, очищает его от листьев и тычет в зарубцевавшуюся рану на спине девушки, приведенной из госпитальной палатки, – та вздрагивает.
– Но ведь все эти люди были списаны мной, как совершенно безнадежные! Я и не думал увидеть их живыми! Скажу тебе больше, мои люди уже выкопали яму и приготовили дуст… Ты хочешь сказать, что и все остальные в недалеком будущем тоже встанут на ноги?..
– Я врач, а не шаман и не прорицатель, – напоминаю подчеркнуто отстраненным тоном. – Я не умею предсказывать будущее. Необходимо продолжить клинические наблюдения. Дней через пятнадцать я смог бы представить подробный отчет, но для этого мне необходимо лабораторное оборудование, которого у меня тут нет.
– Но ведь улучшения налицо? – не сдается Гудвил.
– Конечно!
– И улучшения эти у всех, кто тут стоит… Это ведь не случайность, правда?..
– Будем надеяться…
– Мистер Артем, нам необходимо переговорить с тобой наедине, – улыбается он так приторно, что мне даже становится не по себе. – Приходи сегодня ко мне вечерком сюда, в школу, на последний этаж. У меня там временная резиденция. Хочу сделать тебе предложение, от которого ты вряд ли откажешься! Только не забудь прихватить и свой чемоданчик с противоядием, договорились?!..
29
За время работы в этой стране я ни разу не пересекался с представителями местной властной элиты. Все-таки мы, врачи из миссии, и вся эта постколониальная шушера, дорвавшаяся до власти, всегда находились в разных измерениях. Они показательно улыбались нам, иногда даже помогали по мелочам – но лишь из-за нашей профессиональной незаменимости: ведь «Красный Крест» делал в этой стране куда больше, чем все здешнее Министерство здравоохранения. И бежавший из страны президент, и предыдущий, свергнутый всего лишь два года назад, и все предыдущие, также свергнутые и бежавшие, традиционно смотрели на жителей этой нищей африканской страны как на дешевую рабочую силу и источник налоговых поступлений. Спасенные нами жизни означали лишь дополнительные рабочие руки, которые и создавали для местной элиты все мыслимые и немыслимые блага.
О многочисленных благах, в которых жили все эти министры, губернаторы провинций и полицейские начальники, я мог только догадываться, демонстрировать свое богатство тут как-то не принято. Однако картина апартаментов «исполняющего обязанности президента» превзошла самые смелые ожидания – равно как и их хозяин.
Бывший школьный класс, переоборудованный в нечто среднее между спальней, баром и конференц-залом. Огромная резная кровать под старинным балдахином, явно украденная из дворца бежавшего президента. Винтажный стол с креслами, позаимствованный из бывшей резиденции английского генерал-губернатора, давно превращенной в музей. Масса разнообразной бытовой техники, экспроприированной из магазинов Сити. Старинные фарфор и хрусталь, наверняка награбленные в богатых домах на набережной Оранжвилля. Ковры и портьеры, чернильницы и картины, гобелены и плазменные экраны…
Под стать интерьерам выглядит и сам Гудвил: меня он принимает в роскошном шелковом халате, украшенном муаровой орденской лентой с огромной звездой «Солнце Африки» первой степени. Халат подпоясан армейским ремнем с кобурой. Картину довершают рваные шлепанцы, под которые «исполняющий обязанности президента» зачем-то надел белоснежные носки.
Мародеры-погромщики, которых мы с Джамбо видели в Чайна-тауне, и то не выглядели столь карикатурно!
– Мистер Артем, – торжественно произносит Гудвил, едва охранник закрывает за мной дверь, – от имени прогрессивных сил нашей страны награждаю тебя Почетной грамотой. Ты – единственный белый во всей этой стране, который идет навстречу и истерзанному народу… и лучшему его представителю, то есть мне.
С этими словами он протягивает мне кожаную папку. Беру ее с опаской – у меня возникает невольное ощущение, что кожа для этой папки содрана с человека… В папке – глянцевый листок с растительными виньетками, в которых детально перечисляются мои заслуги. И виньетки, и заслуги набраны на компьютере, причем перечисление заслуг – на чудовищном английском…
Хорошо хоть, что меня не награждают золотым кольцом в нос!
А Гудвил, явно довольный собой, выставляет на стол разнокалиберные бутылки со спиртным. Мальчик-холуй старательно сервирует два места друг против друга, расставляет закуски, о существовании которых я уже давно позабыл: свежие морепродукты, жаренное на вертеле мясо, запеченную на углях курицу, сливочное масло и даже диковинная для Африки черная икра. Судя по всему, мне следует готовиться к серьезной беседе.
– Итак, дорогой мистер Артем. – «Лучший представитель истерзанного народа» торжественно поднимает наполненную до краев рюмку. – Предлагаю выпить за твой медицинский гений!..
Улыбаюсь с официальной благодарностью, выпиваю. Вообще-то я нечасто употребляю алкоголь, а в последнее время и вовсе не делал этого месяца три. Мой собеседник – хитрая и коварная скотина, и потому мне не следует пьянеть, чтобы не пропустить какого-нибудь подвоха.
– Честно говоря, я даже не думал, что у тебя все получится. – Гудвил любовно намазывает бутерброд черной икрой. – Кушай, белый, кушай… Не беспокойся, у меня много еды.
– А если бы не получилось – вы бы меня расстреляли? – уточняю без обиняков.
– Даже не думал… – «Президент» тщательно пережевывает бутерброд, и черные икринки маковыми зернышками блестят на его сочных губах. – Нет, наверное, все-таки не расстрелял, я бы дал тебе еще один шанс. Ты мне нравишься. Ты умный и сможешь мне помочь. Я тоже умный… А два умных человека могут в этой стране достичь мно-огого! Соображаешь?..
Оно-то и с самого начала было понятно, что Гудвил пригласил меня для какого-то важного предложения. Иначе бы не стал изводить на меня свое время и дефицитные в джунглях продукты, не стал бы мне льстить таким прямолинейным образом! Главное сейчас – не форсировать события, не изображать встречный интерес. Захочет – первым заведет разговор.
– Мистер Артем, а вот скажи, сложно ли делать уколы с этим… противоядием? – щурится хозяин.
– Вакцинации? Нет, не сложно.
– Для этого надо какое-нибудь специальное образование?
– Абсолютно никакого. Научить делать уколы в предплечье можно и обезьяну из джунглей.
– Как интере-есно. – Гудвил вновь разливает спиртное по рюмкам. – Так, чемоданчик ты с собой взял, как я и просил, очень хорошо. А ты мог бы мне сделать такую инъекцию прямо сейчас?
– Зачем?
– А вдруг я уже болен Эболой?
– Вы уверены в этом наверняка или это только предположение?
– Конечно же, предположение… Просто на всякий случай спрашиваю. Как ты думаешь, если сделать вакцинацию еще здоровому человеку, это гарантирует, что в будущем он не заразится Эболой?
Откашливаюсь, замыкаю лицо в подчеркнуто-официальном выражении.
– Мистер Гудвил, боюсь, что это невозможно. Во-первых, мы оба выпившие. Я никогда не беру в руки медицинские инструменты даже после бокала пива. Во-вторых, я не знаю, есть ли противопоказания этой вакцины к людям, употребившим алкоголь. В-третьих, неизвестно, как действует вакцина на еще здоровых людей. Давайте дождемся завтрашнего дня и поговорим в более подобающей ситуации…
Гудвил смотрит на меня с неприязнью – несомненно, не ожидал услышать отказ. Однако находит мои аргументы стоящими внимания.
– Хорошо, пусть будет по-твоему, – произносит примирительно. – Дай-ка мне свой чемоданчик с вакцинами, пусть постоит у меня, тут он будет целее… Действительно, не стоит превращать нашу дружескую беседу в медицинскую процедуру!
– За торжество медицины! – предлагаю я нейтрально, чтобы соскочить со скользкой темы. – За то, чтобы все больные в этой стране наконец излечились… да и не только в этой стране!
– А много ли у тебя в миссии вакцин? – интересуется Гудвил, словно не расслышав моего тоста.
– Когда вы меня оттуда забрали, не оставалось ни одной, я все взял с собой. Но моя лаборантка наверняка синтезировала столько, сколько смогла.
– Сотни три будет?
– Я не спрашивал. Наверное, будет. Может быть, даже больше, исходного материала в лаборатории предостаточно.
Беседа возвращается в привычное русло. От выпитого и съеденного полицейский генерал становится благодушным, словно пресыщенный удав из мультика. Морщины на его щеках слегка разглаживаются, глазки блестят, огромные сочные губы лоснятся, словно лавсановые. Он закидывает на столешницу огромные слоновьи ноги в рваных шлепанцах, любовно разливает спиртное.
– Мистер Артем, вот ты человек действительно умный. Как ты считаешь, что сейчас ценится нашим народом дороже всего?
– Что, что… Деньги, золото и любые ценности ничего не стоят. В цене оружие, боеприпасы, продовольствие… Ну, и еще пресная вода.
Гудвил щелкает зажигалкой, придвигает тяжелую хрустальную пепельницу и выпускает из ноздрей две струйки дыма, словно ожиревший дракон, озабоченный своими кроткими подданными.
– А вот тут ты немного не прав. То есть все это, конечно же, ценно, но это не главное. Настоящая ценность теперь – только власть! Но лишь в том случае, если эта власть может дать простому человеку ощущение полной безопасности… и том числе и от вируса Эболы!
Кажется, наконец начинаю понимать, куда клонит Гудвил.
– …и если я… то есть мы с тобой, мистер Артем, сумеем доказать здесь всем и каждому, что мы действительно можем спасти людей от страшной болезни – мы станем настоящими властелинами страны!
Так я и знал! Никогда еще политики в этой коррумпированной стране не преследовали благородные цели спасения людей от жутких болезней. Дай им хоть панацею от абсолютно всех существующих недугов, они все равно будут думать, как обратить это средство себе на пользу.
– Предлагаете выступить в роли спасителей всей страны?
– Мелко мыслишь, мистер Артем! – воодушевляется «гарант конституции», выбирает с блюда лучший кусок мяса и барственным жестом протягивает мне. – Пойми, что Эбола теперь – не враг, а друг для всех нас! Это – знак судьбы, символ могущества и совершенно неограниченной власти. Уж если мы становимся неуязвимыми для самой жуткой заразы современности, если мы сможем торговать противоядием, то вскоре нам будут поклоняться миллионы людей не только здесь, но и во всей Африке! А, может быть, и не только в Африке…
– И какую же роль в этом вы отводите мне? – спрашиваю уныло, хотя прекрасно понимаю – какую.
– Тебе?! – Гудвил смотрит на меня, словно на душевнобольного. – Ты что, сам не понимаешь? Я предлагаю тебе стать своим первым помощником. По-моему, это очень серьезная роль. А хочешь, я прямо сейчас назначу тебя министром здравоохранения. Хотя нет, не то… Должность премьер-министра тебя устроит? Мистер Артем, пойми же! У тебя будет все: дворец с прислугой, гарем самых красивых женщин, гараж самых дорогих автомобилей, яхты… даже преданные рабы, если ты только пожелаешь их иметь. Тебя будут бояться и уважать. Ты будешь вторым человеком в этой стране!
– Когда я сидел в лаборатории и занимался вакциной, то не думал о рабах. А также о дворце, гареме, прислуге и яхтах. Я просто хотел помочь всем этим несчастным.
– Никогда не поверю, что ты делал это бескорыстно, – недоверчиво поджимает губы Гудвил. – Тогда скажи сам, чего хочешь?
Это – ключевой момент застольной беседы. Прекрасно понимаю, чем грозит мой отказ. Этот мелкий и мстительный человек наверняка распорядится казнить Джамбо и Элизабет на главной площади городка, меня бросят в тюрьму, а двери подвала миссии будут взорваны на следующий же день. Миленку отдадут на потеху местной солдатне, а все вакцины, которые она успела синтезировать, перейдут к Гудвилу.
Откашливаюсь в кулак, напускаю на лицо подобающую ситуации задумчивую серьезность и произношу с подчеркнуто-дипломатичными интонациями:
– Поймите, я действительно считаю этот разговор преждевременным. Я не могу по очень предварительным итогам наблюдения утверждать, что вакцина действительно стопроцентно спасает от вируса. Может быть, людям она принесет куда больше вреда, чем пользы. Давайте немного подождем…
Гудвил молчит. Но не так, как обычно молчат, обдумывая услышанное, а отстраненно, будто шахматист, просчитывающий будущую партию.
– У меня нет времени ждать, – наконец негромко произносит он. – Оранжвилль на грани вымирания. На улицах уже почти нет людей. Но даже и это не самое страшное. Не сегодня-завтра, эпидемия перекинется на мою армию. Если я не продемонстрирую этим людям свое могущество, я не смогу удержать власть.
– Но побочные эффекты, противопоказания по возрасту и весу, совместимость с другими препаратами, – несмело напоминаю я. – Я не могу так просто рисковать здоровьем людей!
– Да плевать мне на эти противопоказания! – обрывает Гудвил неожиданно жестко. – Пусть хоть сотня этого деревенского быдла передохнет от противопоказаний, но если один или два при этом выживут – меня будут носить на руках. Я не медик, не вирусолог. Я – политик, ты понял?! А ты, как я вижу, не ценишь хорошего к себе отношения, не хочешь мне помочь!.. – Теперь от былого благодушия и показной доброжелательности не остается и следа: глаза его наливаются кровью, зубы оскаливаются, огромные кулаки сжимаются. Гудвил буквально сочится ненавистью, которая исторгается из него, словно огонь из ацетиленовой горелки. – Я заставлю тебя одуматься! – орет он так громко, что хрустальные рюмки на столе отдаются жалобным позвякиванием. – Думаешь, у меня нет для этого средств? Или рассчитываешь на чью-нибудь помощь?!
«Гарант законности» и порядка призывно хлопает в ладоши, и из-за двери выскакивает охранник, сопровождающий меня в этом городке даже до сортира.
– Он не хочет помогать нашему народу, – пафосно объявляет Гудвил, тыча в меня пальцем. – Он считает, что зараза, которую придумали белые дьяволы, не способна причинить ему вреда, потому что и сам он белый. Сейчас ты наденешь на него наручники, отведешь в госпиталь, сделаешь ножом надрез на его руке и намажешь рану отравленной кровью из раны какого-нибудь больного. А потом бросишь в яму и будешь его сторожить денно и нощно!..
Я даже не успеваю ничего возразить, как на моих запястьях защелкиваются наручники. Охранник открывает дверь и легонько тычет мне в спину автоматным стволом. Гудвил усмехается, словно насосавшийся упырь – он явно доволен своим коварством.
– Вот так-то, мистер Артем! Согласишься на мое предложение – получишь вакцину и будешь жить дальше, получая от жизни все, что я тебе обещал. Не согласишься – я прекрасно обойдусь и без тебя. Тем более что твоя белая подруга вряд ли сумеет бежать из своего подвала!..
30
Вот уже четвертые сутки я сижу в яме на окраине городка. Всего имущества у меня теперь – грубая циновка, два куска дырявого замасленного брезента вместо постельного белья, погнутая алюминиевая ложка да еще бесформенная подушка, набитая сухими пальмовыми листьями. Бежать отсюда нереально: яма довольно глубока, и без посторонней помощи мне не выбраться. Единственный человек, которому позволено находиться рядом с ямой, – мой охранник. Он и караулит меня в темное время суток. К своим обязанностям страж относится на удивление добросовестно: по утрам выводит на оправку и часовую прогулку, причем на время прогулки всегда надевает на меня наручники. Опускает в яму корзинку с едой и пресной водой. Иногда, в качестве особой милости, бросает мне несколько бананов.
Все мои попытки разговорить стражника наталкиваются на односложное: мол, ты – опасный преступник, ты пошел против воли доброго мистера Гудвила, и потому должен быть наказан…
Преступление и наказание сочетаются в странной пропорции. Я, изобретатель вакцины против подтипа «Е», «скучаю» в зловонной яме, а Гудвил, чьих людей я вакцинировал, спасая от неминуемой смерти, сидит в комфорте и неге, просчитывая, как использует мое изобретение для получения абсолютной власти в этой забытой Богом стране. «Гарант законности и порядка» наверняка не заболеет Эболой, чего не скажешь обо мне. Мое левое предплечье тупо ноет: молодой негодяй действительно сделал надрез, щедро намазав его кровью зараженного…
Если ничего не предпринять, я обречен. Спасти меня может только вакцина, а в этом проклятом городке она есть лишь у Гудвила. Вот и получается, что, по всем раскладам, мне остается лишь принять его предложение!
Мне совершенно не хочется превращаться в игрушку в руках этого гнусного зарвавшегося типа. За последний месяц я мог быть десятки раз застрелен, зарезан, мог закончить свою жизнь под завалами, мог заблудиться в подземном коллекторе или сгореть заживо в нашем микроавтобусе… И ради чего? Чтобы ожиревшая никчемность дорвалась до неограниченной власти сперва в этой стране, а потом, может быть, и во всей Центральной Африке?!
Гудвил не оставляет меня и тут: по нескольку раз в день наведывается к моей яме, становится у края и издевательски интересуется, комфортно ли мне тут жить, ощущаю ли я, как врач, какие-нибудь опасные симптомы, и какие у меня планы на будущее.
Отвечать мне нечего, и потому я отмалчиваюсь. Да и вступать в пререкания с этим ожиревшим жлобом, вообразившем себя африканским Наполеоном, ниже моего достоинства…
Мысль о побеге, которая поначалу проклевывается в мозгу хрупким ростком, вскоре разрастается там разветвленным корневищем баобаба, заслоняя собой все другие соображения.
Прикидываю, что можно сделать. Пытаться бежать во время прогулки нереально: от наручников я все равно не освобожусь, да и прогулка обычно происходит с утра, когда в этом районе полным-полно вооруженных людей. Даже если мне удастся каким-то образом скрыться в мангровых зарослях на окраине городка, на меня тут же начнет охотиться все население этого городка, а уж местность они знают куда лучше меня! Остается глубокая ночь, причем лучшее время – ближе к рассвету, когда бдительность моего стража наверняка притупляется. Подозреваю, что после полуночи он усаживается где-то неподалеку и дремлет – во всяком случае, по ночам я не слышу ни его шагов, ни покашливания. Если каким-то чудом вскарабкаться на поверхность и прошмыгнуть мимо охранника…
Шансы на успех, конечно же, минимальны. Но это все равно лучше, чем сидеть в яме и ожидать, когда превратишься в неконтролируемый и агрессивный кусок мяса.
У меня есть алюминиевая ложка, и это огромный плюс. Земляные стенки моей ямы каменистые, но не настолько, чтобы я не смог продолбить лунки. Семи или восьми вертикальных отверстий, выдолбленных друг над другом, будет вполне достаточно. Работать следует, конечно же, днем, когда скрежет металла по земле не так слышен. Да и мой страж сразу после утренней прогулки уходит отсыпаться. Землю из лунок можно разбрасывать равномерным слоем по дну ямы и слегка утрамбовывать ногами – сверху наверняка никто ничего не заметит…
В первый же день я без проблем делаю в стене четыре лунки, неуловимо напоминающие ласточкины гнезда на речном обрыве. Первая – чуть повыше моего колена, следующая – на уровне поясницы, следующая – немного ниже груди, и еще одна – на уровне головы. Лунки глубокие, сантиметров в двадцать, и ступню есть куда поставить, и руке будет за что уцепиться. Примеряюсь, как буду карабкаться на поверхность по вертикальной стене… Конечно, с непривычки можно сразу завалиться спиной в яму, но если хорошенько потренироваться и приноровиться к новым точкам опоры, то шансы немалые.
