Текст книги "Иномерники"

Автор книги: Николай Басов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

9

По самоутвердившейся привычке Ромка стоял у окна, обращенного во внутренний зал. Он пытался не называть его тренировочным. Три машины для экипажей в четыре души и одна – для трех, для первого экипажа. Они-то и толклись перед своим диском, и ведь отказывались лететь туда, но… Все же искупались, натянули сетчатые свои комбезы, гигиенические пояса и собрались у машины.

Второй экипаж, Блеза, выглядел излишне уверенным. Ребята Преснякова о чем-то спорили, не исключено, что и доругивались, уж очень энергично иногда махал руками Пачулис, зато Генриетта его поглаживала по-матерински, кажется, она одна не побаивалась в сетчатом комбезе для полетов прикасаться к мужикам, впрочем, у нее это происходило так естественно, будто она пеленала ребенка. Авдотья сурово о чем-то выговаривала своим женщинам, Зуза Освальд, как чужак, стоял в сторонке и старательно высматривал что-то под ногами. Он был, пожалуй, красивее всех, черная кожа его казалась каким-то вариантом технической смазки и блестела так же.

Пресняков полез в машину, почти сразу за ним на свои места бросился экипаж Авдотьи. Они торопились, будто занимали очередь в каком-нибудь супермаркете перед той кассой, в которой еще сидит человек, а не робот. Ромка усмехнулся, развитые супермаркеты людей в кассы еще сажали, чтобы поддержать марку и потому что многие из стариков опасались отдавать свои покупки машинам, не доверяли им, он знал это из недавней передачи по психологии по телику. Блез влезать в свою машину не спешил, но все же пришлось.

«И откуда они знают, по какому из пандусов следует подниматься, где находится их место?» – подумал Роман, но развивать это ценное соображение не стал. Самому нужно было впрягаться в сбрую башенного диспетчера.

У него-то проблем с креслом не было, в новом корпусе впереди находилось только его место, пульт, кресло, шлем, закрепы и все остальное. По бокам и чуть позади на возвышении стояли три креслица возможных помощников, возвышение было необходимо, чтобы при желании, если снять шлем, увидеть весь зал с машинами. А в третьем ряду были посты, уже значительно слабее оборудованные, без систем управления, лишь с выводами основных приборов. Считалось, что там должны сидеть для практики ребята из экипажей, и потому их было четыре. По той же причине на них имелись очень сильные, практически ничем не уступающие тем, что стояли на машинах, пси-модуляторы.

По стенам новой лаборатории разместились еще экраны, много, для каждой из машин, интегральные, подающие круговую панораму с параскафов, и внизу в несколько строк показывающие состояние каждого из членов экипажа. Причем выборку эту мог затребовать уже не только Ромка или кто-то из его помощников-операторов, но и вообще любой наблюдатель, поэтому у каждого экранчика имелось по нескольку дистанционных пультиков управления. В общем, работать в такой лаборатории наблюдения-управления-контроля – одно удовольствие.

Он уже включил машину второго экипажа, Катр-Бра, и пятого, Авдотьиного, но пока силу их воздействия на него не разгонял. Почувствовал, что за ним и справа уселась Валя Веселкина, потом три новых, пока еще малознакомых практиканта.

Беспризоров в приборах был немного неуклюжим и изрядно взволнованным, он побаивался, что мало подходит, чтобы включиться во внутренние измерения пси-машин и приборов техподдержки команд иномерников-пилотов. Дарья Жигалова пробовала что-то скрыть, но это ей не удалось с такими опытными ребятами, как он и Веселкина, а пуще того – с теми, кто полез в машины. Они почти сразу же раскололи ее, вот только тайна у нее оказалась не такой уж интересной – она была капитаном ФСБ, одним из разведчиков или что-то вроде этого. В общем, глуповато она вела себя, какими бы дипломами и регалиями ни наградили ее в учебных заведениях, которые она заканчивала, как явствовало из ее бумаг.

А вот Ноко, который оставался в лаборатории Миры Колбри, но тоже всей силой своих навыков пси включился в общую конфигурацию, владел собой отлично, был собран, вежлив, уважителен ко всем и совершенно определенно бормотал про себя какую-то мантру, или стихи, или молитву. В общем, пока он нравился Ромке из всех новичков, из него мог получиться отличный оператор, может, даже лучше, чем он сам. Тут кто-то и вызвал его, называя полным именем – Роман Олегович Вересаев.

Это оказался первый экипаж, они опять были чем-то недовольны. Ромка чуть понизил фильтры пси-связи с ними в уже включенной машине. Все правильно, они были недовольны тем, что их опять запрягли в эту работу, что позволили себя уговорить… «Ребята, когда-нибудь вы не сможете преодолеть барьер, не пройдете вспышку перехода, – посигналил им Роман, – из-за этих ваших недовольств и внутренних разборок». – «А мы и не хотели бы ее проходить. И внутренних разборок между нами нет. У нас разборки с начальством».

«Отставить! – приказал Роман. – Всем, или всем-всем – так будет торжественней! Сейчас вы чувствуете только свои экипажи, но на их фоне уже есть связи с другими командами, пока что фильтры задраны до предела… Только вот у Генриетты… Правда, выведи движок фильтров вверх, иначе тебя просто размажет на старте».

Четыре машины он чувствовал пока, словно удлинившиеся руки, именно руки, которыми можно было играть на фоно или… Нет, шесть рук, потому что две у него были свои, природные. Что-то он плоховато сегодня справляется, никак не может избавиться от расслабленности после прогулки по холмам.

«Ром, уважаемый, ты как-нибудь соберись», – отозвался сразу же Блез. «Точно, а я не могу понять, что с тобой не так?» – добавила Гюльнара. «Ничего особенного, просто об отвлеченных материях размышлял», – убежденно заявила Генриетта, ей было очень нетрудно так думать, она иногда начинала русские рифмы подбирать, когда отвлекалась. «Действуйте, Роман, ждать надоело!» – возник сигнал от Авдотьи.

– Всем – на старт! – скомандовал Ромка вслух. Слуховая связь была нужна, чтобы и ребята за его спиной не зевали. – Даю отсчет. – И включил общий таймер на обратную тридцатисекундную готовность.

А потом почувствовал, как в лабораторию очень осторожненько вошла… Да, он именно почувствовал – вошла Мира, почему-то она решила не из своей лаборатории участвовать в этом походе, а зайти сюда. Что еще за ерунда, прямо интрига какая-то? Нет, не о том, только о работе сейчас.

«А все же, Роман, вы что из своей кружечки прихлебывали, а? Вот если бы не только чай – это было бы по-нашему, по-русски», – внутренне подмигнул ему Чолган. «Работаем!» – чуть не заорал в менто-пси-связь Ромка и снова вслух отдал последний приказ, которым открывал эксперимент:

– Всем экипажам – леди и джентльмены, удачи вам!

Машины пошли, каждая с какой-то своей отличительной особенностью, но как ни были загрублены приборы, чтобы не разорвать сознание Ромки в куски, и как ни пробовала ему почему-то помогать, принимая часть нагрузки на себя, Веселкина, он эти особенности отлично почувствовал. И даже то, что старт первого экипажа, который чуть припозднился, приняла на себя уже не Веселкина, а Мирочка Колбри. Она тоже хотела участвовать, она тоже старалась, потому что ей свое место уступил Беспризоров. Ромка за то, что она чуть освободила его сознание и восприятие от эффектов старта, испытал мимолетную благодарность.

Потом, как водится, была потеря управления, как это представлялось в сознании и всей кожей разом, и даже ногтями на пальцах… Затем пришел момент последовательного восстановления связи с миром, почти обретение этого мира заново, и эйфория… Бесконечная, как чистота и прелесть моря перед тобой, как расширяющееся сознание до… до прозрачности совершенного контакта и пси-связей!

Он едва не закричал, оказалось, что он их все еще чувствует. Стоп, нужно с этим разобраться, они уже там, а он их все еще чувствует и без всякого бакена ощущает так же, как если бы они присутствовали в своих машинах здесь, в зале, перед ним, когда сигналы передавались по обыкновенным шлейфам и кабелям, даже без дублирования всякими беспроводными вводами-выводами! Он их – чувствовал!

Как ни парил он в облаке счастья, а разобраться все же следовало. И тогда, пусть медленно, но и с помощью всех ребят, что находились там – где бы это ни было, с помощью Паши, который уже приходил в себя от ударной эйфории старта, со странными, женскими смыслами Генриетты – вот уж молодец, едва ли не самая толковая девушка, с помощью Амиран… И лишь с удаляющимися ощущениями Гюльнары, будто бы она падала в какой-то бездонный колодец… Он начал приходить в себя.

Соображение было такое: случается, что самый слабый, допустим, радиопередатчик отчего-то бьет чуть не все рекорды четкости радиоконтакта через весь мир, а бывает, что самые мощные передатчики непонятным образом на довольно близких дистанциях глохнут, будто сделанные из деревяшек. Почему в голову пришло представление о передатчиках из дерева, он не знал, не очень-то владел сейчас мыслями, может, возникло что-то из детских ассоциаций с кубиками или пришло странное представление об электронных платах как о лесочке, расстилающемся внизу, с высоты полета какого-нибудь беспилотника… В общем, стартовые нагрузки изрядно расшатывали воображение, чего не следовало себе позволять.

И тогда в голову Ромки пришла еще одна идея: а вдруг и вправду место старта имеет значение? Вот он еще недавно, часа полтора тому назад, сомневался, полагал доказанным, что привязка места к качеству старта не имеет никакого отношения ну совершенно. Высмеивал предположение парапсихологов разных о порталах, о тонких барьерах между иномерностями… А сейчас вдруг получил едва ли не прямое доказательство, что место может быть важным, ведь они держали такой контакт с машинами, что любо-дорого было их понимать и чувствовать, и без дополнительных усилителей сигнала с той стороны!

Или прав оказался генерал, что всех на уши поднял, есть, есть в этих просторах, в этой мути Чистилища «попутный ветер» для старта, для контакта, для прохода туда, в иномерности! Как же это закрепить? Хотя что уж тут крепить – все ведь пишется, все фиксируется приборами, и потом можно будет не раз, и даже не двадцать раз все это проиграть на приборах и проанализировать по каждому отрезочку выписанных кривых и распечатанных диаграмм, при желании – хоть по миллисекундам… Теперь-то, с их новым оборудованием, они и не такое смогут.

Кажется, это называется счастьем. Или вдобавок ко всему прочему еще и весна действует? «Это я придумала», – тут же сообщила ему чуть хриплым, совершенно незнакомым голосом Валя Веселкина.

Ощущение собственного голоса, пусть и переданное приборами по пси, всегда бывало другим, чем самим людям казалось, да и по аккустической связи все бывало по-другому, чем через эти приборы. Он снова поймал себя на том, что испытывает к новому оборудованию едва ли не нежность – настолько удачно все получалось. Но слишком расслабляться не следовало. Работать нужно, или это еще одна из идей, которые он не сам придумал, а кто-то ему подсказал, так сказать – привил, пристроился к его соображениям… Нет, собраться по-настоящему у него не получалось.

«Валька, выручай, бери на себя координацию». – «Есть, приняла, но ты все ж быстрее приходи в себя».

Твердой рукой Веселкина перевела на себя многие из тех сигналов, которые по необъяснимой причине приходили оттуда на башню. И сразу все стало определенней, яснее, будто бы размытую картинку каких-нибудь импрессионистов разом обратили в плакат. «Вот так, – успел подумать Ромка, – мои мозги сейчас как дыня». Кстати, Веселкиной немного, но ощутимо помогала и Мира, обе они справлялись куда эффективнее, чем он.

Освобождаясь от наваждения своей глупой и необязательной мозговой активности после старта, он стал воспринимать переговоры начальства, они велись по акустике, нужно было лишь движок чуть поднять, словно диск-жокей в каком-нибудь клубе поп-рок-веселухи.

– А как же прочие экипажи? – Кажется, это был Тарас Венциславский. Начальство продолжало переговоры, начало которых он упустил.

– Они ищут друг друга. – Кто-то из двоих – или барон Курт фон Мюффлинг, или Доминик Брюн.

Ромка на послеэффектах пси угадывал их голоса, но по-прежнему не вполне точно. Вот, оказывается, и на слух он голоса туго определял, что-то сложно все выходит, решил он.

– Скоро мы их увидим? – генерал.

– Важно, чтобы они друг друга видели. – Точно, это был Брюн.

– Хотя бы двое из них в связку попали. – Снова Тарас.

На кратенький миг Ромка вдруг заскучал по Пачату Дахмиджиру, по его ярко-оранжевой тоге-обертке, по лысой голове, склоненной так, что самая макушка видна.

– Начинают работать. – Вот это точно барон.

Да, действительно, очень сильно, можно было почувствовать, что с вызовом, будто разбойник нападает на караван беспечных торговцев, проявилась Генриетта. Ее внимание лучом мощного и яркого прожектора обтекало все пространство вокруг, потом еще раз. Разумеется, если то, что их там окружало, можно было назвать пространством… Потому что настоящим пространством это не было.

Ее вызов заметил второй экипаж. Кто же это, кто? Янек Врубель чуть замедленно, но все же ясно подал ей ответный сигнал, который теперь воспринимался не светом, а лишь искоркой или далеким костром на другом берегу широкой ночной реки… Или фонариком на склоне горы, через огромную, непреодолимую долину, лежащую глубоко под ногами. Зато сразу стало понятно, что и как он чувствует-думает-рассчитывает… В целом второй экипаж, Блеза, двигался в правильном направлении, в связке с четвертым, в котором так четко работала Генриетта.

Теперь лишь пятого экипажа не было видно, Зуза плоховато справлялся, и первого, костомаровского. Но Роман отчего-то сразу же подумал, что ожидал этого, едва ли не знал заранее, предвидел, что первый экипаж уйдет куда-то в сторону либо… Либо к Аду, и тогда отозваться, попасть в связку для них будет трудновато. Ведь контакты налаживались через анималов-диффузоров, а диффузора как раз первый экипаж себе не взял, отказались они, и с ними приходилось соглашаться, они и без того слишком нервничали и капризничали. И сейчас это сказывалось.

Тарас Венциславский вдруг спросил неизвестно кого:

– А почему нельзя всякое, что они себе думают, переводить звуком сюда, ну то есть принимать их ментальные переговоры по радио?

– Вы отчеты почитайте, тогда поймете. Связь, которая сейчас происходит, это вообще почти чудо.

– Не мешайте, господа. – Снова Доминик.

– Дело обстоит несколько иначе, – проговорил Ромка и сам же плохо понял свои слова, язык заплетался, и воли едва хватало, чтобы говорить. – Если мы попробуем еще и полное радио туда-сюда транслировать, тогда все пси-настройки будут сбиваться. Ребята там могут заблудиться. Да и реакцию эту их здорово замедлит, а скорость – едва ли не главное преимущество там, может быть, вообще единственное.

«Это следует обдумать, а соображение хорошее, верное. – Вероятней всего, это оказался новый парень, Ноко, японец. – Связь же можно только в одну сторону держать, и туда ничего не транслировать… В общем, есть предмет для обдумывания». – «Уже обдумывали, – вмешалась Колбри, – через операторов техподдержки связь туда прорывается, и ничего ты с этим не поделаешь. Роман правильно сказал, пси сбивается так, что потом вовсе непонятно – есть контакт с той стороной или одна грязь на диаграммах получается».

Это и решило спор. Но лишь для тех, кто сидел в пси-связи. Потому что Венциславский продолжал настаивать:

– Не понимаю я ваших объяснений. Как радиосвязь может мешать пси? Их же можно, допустим, раздельно модулировать – голоса по одному контуру, а эти самые переживания – по другому?

– Заткнитесь! – это определенно был генерал. И вдобавок: – Сейчас мы с вами тут вообще как пятое колесо у телеги, понятно?

Наконец-то Зуза их всех обнаружил. Он вырвался к ним, будто щенок, который встретил хозяина после долгого ожидания. Попробовал что-то объяснять, едва ли не с повизгиванием, выражением радости всем хребтом и хвостом и с собачьей улыбкой на физиономии.

«Зуза, ты меня… обслюнявишь всю», – это Генриетта, вот ведь молодец-тетка! Значит, не одному Ромке такое сравнение Зузы со щенком пришло в голову. А вернее, кто-то из них всех там, всех двенадцати, с ним, с Ромкой, тринадцатым, и еще с Веселкиной и Мирой, так подумал, может, даже с учетом самого Зузы. Вот это здорово, такая связь – это же сказка, нежданно ставшая действительностью.

«Пятый экипаж, потерян зрительный контакт» – это Блез.

«Пятые, вы исчезли с приборов, повторяю, приборно невидимы». – Авдотья была внутренне уязвима, вот именно изнутри, несмотря на внешнюю свирепость, она во включенных на полную силу машинах иногда казалась робкой и почему-то более юной, чем была на самом деле. Потому-то и старалась говорить-думать так тверденько, будто рапорт какой-нибудь писала или доклад, допустим, по правильному произношению служебных сигналов.

Врубель отчетливо передал: «Генриетта, приближаюсь к месту, где тебя последний раз чувствовал».

Вторая и пятая машины стали условно сближаться. Но почему четвертый экипаж стал таким… мерцающим не только для него здесь, но и для ребят там? Это было непонятно. Тоже еще одна сложность и загадка.

«Подтверждаю, нет зрительного контакта, приборный контакт временами восстанавливается», – это уже не Авдотья, это Берта-Мария Панвальд, суггестор-пятый, она решила поддержать своего Зузу.

И вдруг мощно, как финальные концертные аккорды большого оркестра, ударил всех своим присутствием четвертый экипаж. Они вывалились из Чистилища сюда, в зал под постом техподдержки, они попросту возвращались, потому и не улавливались до этого момента. Зато теперь они заглушали все сигналы второго и пятого экипажей.

Хотя следовало признать, они и сами это чувствовали и сразу же стали сбрасывать силу своей пси-передачи. Ромка и без того, чтобы стянуть шлем и посмотреть в зал, был уверен, они появились под стеклянной перегородкой, они выпрыгнули из ниоткуда, из иного измерения. И у них, несмотря на усталость, в общем-то, все было в порядке.

«Ребята, вы там поболтайтесь еще немного, попробуйте найти первую машину», – предложила Веселкина.

И Чолган с Макойты это поняли, приняли, но ведь даже Врубель и Зуза – тоже приняли. У этой пары оставшихся там, в Чистилище, иномерников воссоединение сейчас было процентов двадцать, очень много, если считать, что это натурные испытания, а не тестовая имитация. Такие вот двадцать процентов даже на тренажерах достигались очень нечасто и непросто.

«Значит, – решил Ромка, – в целом пока все получается удачно, пусть даже второй и пятый экипажи еще не вернулись».

И тут же возникла отчетливо тревожная мысль, хотя и непонятно, почему, собственно, она вызывала тревогу: но где же первый экипаж? И отчего их невозможно найти? И тем более непонятно, почему они ни разу не проявились здесь, на башне, ведь связь была идеальной. Вот именно, если для трех команд, работающих воедино, все получалось хорошо, почему так не вышло для костомаровских?

Где же они, куда подевались, куда забрели?

Глава 3
Новая параллельность

1

Для первого экипажа все проходило на этот раз вполне сносно, да что там – едва ли не отлично все получалось. Они стартовали во вспышку с таким сложным и великолепным ощущением радости, исполнения всех возможностей и талантов, заложенных в их пси, что Гюльнара радостно повизгивала, а Тойво что-то восторженное лопотал, как бывало в детстве, когда с отцом они на санках смахивали с горы навстречу ледяной дорожке между заснеженными, величественными деревьями, долгой и быстрой, кажущейся едва ли не воплощением всего счастья жизни. Лишь когда уже закончилась и вспышка – довольно долгая на этот раз, и период неуправляемости машины, за который Гюльнара немного пришла в себя… лишь тогда Костомаров сердито пробормотал для всеобщего оповещения: «Ну вы, коллеги, даете!»

Он был похож сейчас по настроению на мальчишку, которого не взяли на веселые и азартные игры. Потому Гюль отчеканила: «Ты же привык не поддаваться этому восторгу». – «Но ведь за машиной кто-то должен следить!» – «Будто ты можешь что-то сделать с ней во время…» – Она не договорила. Тойво тоже внес свое мнение: «Это же как спуск на санках…» – «Знаем, видели и поняли». – «А вот ехидство у тебя, командир, не получается».

Стали осматриваться. На этот раз Чистилище напоминало кисель, они плавали в чем-то мутновато-теплом и плотном, связывающем движения, снижающем скорость, липкой массой наслаивающемся на параскафе. А еще она была настолько осязаемой, что казалось странным: как могут они дышать?

«Тойво, можешь с этим что-нибудь сделать?» – спросил командир.

«С этим? Шеф, да ведь непонятно же – что это!»

Они попробовали двинуться вперед, потом повертелись на месте, Тойво определенно искал три других экипажа, но они пропали, будто высадились в другой вселенной, ничегошеньки вокруг не определялось, не то что других машин, но даже предощущения здешних зловредных тварей не было. В этой густой атмосфере на расстоянии считаных сотен метров любой сигнал угасал, как зажженная спичка в плотный, тяжелый дождь.

Попробовали работать все вместе, и лишь их соединенные усилия местами прорвали завесу этого киселя. Вот только остальных ребят поблизости по-прежнему не наблюдалось. Костомаров приказал ощущать хоть что-то еще дальше, еще… Но лишь Гюльнара в какой-то момент почувствовала стены и коридоры лабиринта, а остальные и этого не определили. И по-прежнему не было и намека на другие экипажи.

«Похоже, мы тут одни», – мрачновато отозвался Тойво на все попытки командира его пришпорить.

«Этот, как его… Конвертер покрути. Загрузи его своим пси, может, даст хоть намек, окажется полезным?» Из-за своего многословия, обычно ему не свойственного, командир казался растерянным и неуверенным. С конвертером тоже ничего не выходило, он работал, но не было от него никакого проку, никакого эффекта.

С этим нужно было что-то делать, хотя бы что-нибудь. Впервые это пришло в голову Гюль, она и предложила: «А слабо к лабиринту сходить?» – «С тварями захотелось повоевать?» – «Нет, просто вот так болтаться – еще хуже, чем заглянуть туда».

Сама же решила, что это опасно, но руки у нее сами собой перенаправили машину, хотя она не получила подтверждения, но они направились к тому, что она определила как начало лабиринта. Странно он выглядел на этот раз – осязаемым, напоминающим выдающийся в море мыс, а не вход во что-то, состоящее из пещер, бесконечных ходов, нор и коридоров. Да, выглядел он необычно. Гюльнара и скорость сбросила. Тойво разочарованно протянул вслух:

– Бывает же – в Ад возвращаемся, будто домой.

Как случалось и прежде, в лабиринте они оказались незаметно для себя. Это дразнило: вот они, вполне взрослые люди, умелые, толковые, отлично чувствуют не только друг друга, но еще лучше ощущают машину, пространство вокруг, а стены вдруг наваливаются – словно враг из засады, ни сном ни духом не представляешь их, и вдруг они рядом, грозят раздавить их скорлупку!.. Но на этот раз ужаса, который охватывал их прежде, едва они сюда попадали, не было. Да, слепого, панического испуга, подло подчиняющего волю и сознание до самого донышка, – на этот раз не ощущалось.

Они шли почти спокойно, лишь Тойво пытался предусмотреть их продвижение, пробовал обнаружить какую-нибудь гадость впереди – но ничего подобного не чувствовал, они будто гуляли по безмерным, циклопическим коридорам, и все. А у Костомарова возникла странная идея… нет, скорее впечатление. Ему начало казаться, что вот так когда-нибудь и на Земле, откуда они родом, будут в подземельях проложены такие же или подобные лабиринты с дорогами, чтобы транспортировать грузы, чтобы по ним даже путешествовать… О том, что грузы уже давно, почти столетие таскают над поверхностью трудолюбивые антигравы под управлением антигравиторов, что не нужно прокладывать никаких тоннелей, потому что это слишком трудное и, пожалуй, опасное дело, он почему-то не вспоминал. Будто совсем выпал куда-то и представлял себе другой, несуществующий мир с иной цивилизацией, иными жителями. Гюльнара прикрикнула на него, но сейчас он плохо поддавался внушению.

Тогда Гюльнара пару раз… чуток задела стены в длинных, сквозных проходах, не на поворотах, там это было бы опасней, потому что, каким бы Тойво ни был умелым, а мог и ошибиться, и их за таким вот изгибом стен, выводящим в новый коридорчик, вполне могла ожидать какая-нибудь здешняя опасная скотина, а ведь любое, самое осторожное касание стены заметно меняло ее способность и даже направление движения, следовательно – она могла не успеть правильно увернуться от прямой атаки, если бы они попали в такой переплет на самом деле.

Костомаров заинтересовался, хотя и сам должен был отлично ощущать машину, спросил внезапно: «Твердая?»

«Ужасно крепкая, даже царапины на броне остались».

«А зачем ты так?»

«Давно хотела попробовать, иногда думала, может, это видимость одна? Ну, что-нибудь вроде лазерных шоу-развлекаловок, понимаешь?»

«Верно, не может этот лабиринт из ниоткуда в пустом и большом пространстве так возникать, – поддержал ее Тойво. – Всему должно быть объяснение».

Он вывел вдруг машину в полет к стене и довольно жестко – сказывалось, что он не специализировался в пилотировании, провел корпусом по одному из серо-голубоватых и сырых, как ему казалось, выступов. Сам хотел это касание проверить… И проверил – одну из антенн обломал на фиг, под корень.

«Молодец», – с чувством прокомментировал Костомаров. «Теперь… что делать?» – забеспокоился Тойво. «Возвращаться пока не будем. Тойво, поиграй-ка еще конвертером. Только общую картинку вокруг удерживай, ну… чтобы не пропадала. И не ослабевала, мне так спокойнее».

Тойво подвигал движковым регулятором, при этом, кажется, он будто и свои силы, и ощущения, и способность присутствовать в этом мире – изменял. «Что-то он сегодня силен анимальностью, прежде бывал… ровнее». Гюльнара подумала это непроизвольно, но ее, разумеется, прочитали все, Тойво остался серьезен, Костомаров улыбался.

«Если бы мы могли в малой степени реализованности здесь ходить, чтобы сквозь стены протискиваться, как та зверюга, что Шустермана сожрала, было бы совсем неплохо». – «Давно об этом думаешь?» – «Порядочно». – «Дурацкая идея, ты же убедилась, какие стены крепкие. И антенну вон срезало…» – «Вот потому и подумала об этом, что убедилась. С заходом наоборот, так вот».

Тогда Костомаров и выдал абсолютно непредвиденную, почти гениальную догадку: «А тут вообще многое меняется от наших предположений и планов, как это бывает во сне… Вот если хорошенько настроимся, то есть начнем сообща представлять, что лабиринт заканчивается за тем поворотом, допустим, тогда… он может и закончиться».

«Вообще, непонятно, почему мы так долго и спокойно тут бродим, над этим следует поразмыслить… А ты эксперименты сочиняешь». – «Потому и сочиняю, что долго и спокойно… С заходом наоборот». – «Игривый ты сегодня, командир, не было бы худа от такого веселья».

И все же в их общем мышлении установилось соображение, что они могут выйти из лабиринта, не поворачивая назад, не возвращаясь в Чистилище, а продвигаясь вперед.

«Интересно, какое оно впереди – самое пекло, раз уж это считается Адом?»

«Чистилище и Ад – условные обозначения, да и нет их, может быть, вовсе… Если по-настоящему, по-научному думать». – «А если не по-настоящему? Они, вероятно, другие, да?» – «Какие?» – «Не знаю. На меня тоже это ощущение, что и на вас, давит, я тоже плаваю в представлениях стен и тварей за ближним поворотом».

А дальше стали происходить вовсе уж трудновообразимые вещи. Их сознание стало почти раздельным, каждый ощутил себя суверенной личностью, хотя машина на пси-связях объединяла их по-прежнему. Но это общее сознание у них вдруг рассыпалось или отделилось от них, причем каждый продолжал оставаться собой, но их коллективное мышление вплелось во что-то трудноопределимое и вышло далеко вперед, совершенно без напряжения преодолевая те стены, которые они по-прежнему видели на экранах машины вокруг себя.

Происходило раздвоение мышления и совершенно неудержимое расширение впечатлений. От этого даже становилось больно, только не физически и даже не психически, а самой душе, хотя и не всей, а лишь какой-то высшей ее части, как если бы душа имела свои органы, подобные, в грубом приближении, частям и органам тела… И общемышление их, совокупная их способность думать и переживать – вдруг…

Они будто бы этим выделенным из себя состоянием духа вышли наконец-то из лабиринта. То есть сам лабиринт не пропал, стены по-прежнему оставались, но между ними неожиданно развернулось пространство, огромное, залитое каким-то красновато-оранжевым светом, будто дикое, ненастоящее, нечеловеческое солнце взошло под этими сводами.

И где-то неподалеку, хотя еще и не очень различимо, стали ощущаться… Да, их было очень много. Это были чужаки. Некоторые из этих существ их почувствовали. Твари двинулись к ним, но еще не совсем, не слишком быстро, а лениво, неуверенно-замедленно. Будто и не собирались с ними воевать, не стремились их непременно сожрать и уничтожить.

«Демоны это, а не чужие», – решила Гюль и сама же испугалась этой мысли, потому что будто говорила не она, находясь в машине, а нечто от нее далекое, и совсем для этого соображения не приспособленное, словно собственный палец вдруг принялся с ней разговаривать о смысле чужих рас.

И в этом чудесном, незнакомом и очень-очень сложном их состоянии они вдруг еще каким-то совсем уж малым кусочком сознания поняли-придумали-ощутили – и это впечатление было весьма стойким, – что оранжевый свет, как раскаленная плазма Солнца, выжигает в них… какие-то чувства, страхи, страсти и лишние, болезненные переживания. Они будто бы очищались тут, хотя и не понимали, зачем, почему и как это происходит.

И еще: свет этот, или пламя, в котором они все же не сгорали до конца, сообщал их общей душе и общемышлению что-то такое… чего, пожалуй, они и удержать в себе как знание не могли, не были к этому способны. Они узнавали новое, и тут же оно уходило, утекало, как свет, который, конечно, невозможно удержать в ладонях, и было жалко, безмерно печально, что он утекает, потому что знание это было прекрасным и полным, едва ли не совершенным!

Так вот они и подвисли в этом мире, враждебном и замечательном одновременно, с ощущением невероятного понимания и знания в душе, с болью, но и при продолжающемся каком-то невероятном совершенствовании, едва ли не в потоке прозрачного прозрения, узнавания чего-то, о чем они прежде и не подозревали. Гюльнара сразу же решила, что никогда не сумеет изложить это состояние в рапорте словами, хотя придется, конечно. Но только безнадежно было это рассказать по-человечески, даже на русском, одном из самых совершенных и приспособленных для описания языков. Пояснить всем, кто этого не испытывал, было невозможно. По-своему, на природном тюркско-корневом языке, ей и думать об этом было невмоготу.