Текст книги "Железная роза"

Автор книги: Николай Ключарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

IX

Пильню на берегу Оки построили. Управлять ею поставили Сороку. Так посоветовал Андрею Иван Родионович.

Невелика дощатая фабрика, работных всего три десятка, но Сорока, ослепленный своими мечтами, казалось, не замечал этого. С утра, облачившись в холстинковый, домашнего крашения, подрясник, шел он на пильню, смотрел, как работные разделывают сосновые хлысты на доски, потом сколачивают из них ящики для упаковки мелкого литья. Ходил, покрикивал на тех, кто трудился без усердия. Надеялся, что Баташевы заметят его рвение и по заслугам оценят его, дадут более доходное место, а то и в долю возьмут, как обещали. Но дни шли, а ничего не менялось, заводчики и не думали приближать к себе Сороку. Надежды его начали таять.

Подумав, поп решил съездить в Муром, посоветоваться с кем надо о том, как бы прижать ему Баташевых. Знакомая дорожка привела его в дом купцов Панфиловых.

Приказчик Гордей Силыч был дома. Сороку встретил по-приятельски, но разговаривать о делах дома не стал: боялся, как бы хозяева дурного чего не подумали. Пошли, как и в первый раз, в трактир. Там за полуштофом зеленого вина и рассказал Сорока о своих бедах.

– Эх, батька! Молитвы читать умеешь, а в делах словно робенок малый, – укоризненно сказал ему Гордей. – Тебе в ту пору, как руду нашел, заявку бы в казну дать.

– Затменение тем часом на меня, видать, нашло. Кабы не случилось такое, не пришел бы к тебе за помощью.

– Не придумаю я что-то, как тебе помочь.

– Придумать-то я сам придумал, только не знаю, как обделать все.

Приказчик с интересом посмотрел на попа.

– Ну давай, батя, послушаю.

Предложенный Сорокой план был не то, чтобы очень хитроумен, но и не так уж прост. Самому начинать тяжбу с Баташевыми ему не хотелось, да и не видел он в этом толку. Чем докажешь свою правоту? С сильным не борись, с богатым не судись! А вот если бы удалось найти человека, который взял бы смелость обратиться в сенат от своего имени с прошением отнять у Баташевых незаконно захваченные ими земли, – дело другое.

– Человека найти можно, только я не вижу, тебе какая выгода от этого?

– С тем человеком я бы на бумаге условие подписал. Что продал, дескать, ему свое право на руду.

– На такое вряд ли кто пойдет. Тебе денежки отдай, а сам, гляди, на бобах останешься.

– Вексель можно…

– Трудную загадку ты загадал. – Гордей не спеша налил в граненый стаканчик вина, выпил.

– Ты закусывай, – услужливо пододвинул тарелку со студнем Сорока.

– Пущай маненько пожжет.

Широко раскрыв рот, приказчик подышал, потом стал закусывать.

– Вот что, батя, – сказал он. – Для такого дела надо пригласить Патрикея Саввича.

– Кто такой?

– Подканцелярист в окружном суде. Такой дока не приведи господь к нему в лапы попасть.

– Поможет?

– Ты сиди, а я за ним сбегаю. Он недалеко тут.

Приказчик вышел. Вздохнув, Сорока полез в карман за кожаной кисой, где у него хранились деньги. К приходу Гордея с подканцеляристом на столе стоял еще один непочатый полуштоф.

Патрикей Саввич был человеком лет пятидесяти, почти совсем лишенным растительности на голове. Под ястребиным носом змеились тонкие, бескровные губы. Выпив полный стакан вина, он внимательно выслушал Сороку и задумался.

– А если проиграем это дело, как тогда? Не боишься?

– Чего бояться-то? – не понял Сорока.

– Да ведь за такие дела заводчики, чай, по головке не погладят тебя. Последнего можешь лишиться.

Об этом поп не думал.

– Выходит, ничего сделать нельзя?

– Ежели с умом, – все можно. Тебе в стороне остаться следует. Будто не знаешь ничего. От подставного лица надо действовать. Ты вот что, батя, приходи-ка завтра ко мне домой, там все обладим.

Рассказав, как его найти, Патрикей собрался уходить.

– На дорожку! – разлил Сорока оставшееся вино по стаканам.

На другой день подканцелярист свел попа с разорившимся муромским дворянчиком Емельяновым. С ним быстро обо всем договорились. Патрикей сел тут же писать от имени Емельянова жалобу в сенат на незаконные действия заводчиков Баташевых, захвативших открытые другими людьми рудоносные земли.

Довольный Сорока вернулся домой. Но его планам не суждено было сбыться. Не прошло и месяца, как Гордей сообщил ему стороной, что дворянчик Емельянов вызван был к исправнику, где ему строго-настрого внушили, чтобы он бросил заниматься такими непотребными делами, не то упекут его, куда Макар телят не гонял.

На попа напала тоска. Несколько дней он был сам не свой, потом куда-то ушел из избушки.

В один из вечеров Андрей Родионович выслушал, как всегда, доклад Мотри о заводских делах, отдал распоряжения на завтра. Управляющий что-то медлил уходить.

– Ну, чего топчешься, как медведь на ярмонке?

– Поп Сорока внизу сидит, ждет.

– Чего пустили?

– Выпивши вроде, скандалит.

– Скандалит? Хорошо, проведешь его сюда. Сам с холопами поблизости будь.

– Слушаюсь.

Мотря вышел.

– Ну, чего тебе? – хмуро спросил Андрей ставшего в дверях Сороку.

– Сам знаешь чего. Не за чужим пришел.

– Не пойму я что-то тебя.

– Забыл, кто руду вам открыл?

– Помню.

– А раз так, пора рассчитываться. Добром прошу, не то худо будет.

Тонкие ноздри резко очерченного носа Баташева раздулись, губы сжались плотнее, на сухощавых скулах заиграли желваки.

– Не грози, поп, я не из пужливых. Говори короче, чего хочешь?

– Денег давай.

– И много?

– Тысяч пять. Сойти хочу отсюда.

Баташев усмехнулся.

– А ты, батя, не рехнулся? Ведь вам бог велит быть бессребрениками!

– Люди все одинаковы, все жить хотят.

– Значит, господи прости, меня в клеть пусти, помоги нагрести да и вынести? Высоко, поп, возносишься. Забыл поговорку: не садись под чужой забор, хоть в крапиву, да под свой!

– Забор этот не чужой мне.

– Велика важность – по лесу поводил. Да мы бы и без тебя все вызнали.

– Не дашь? – Лицо Сороки налилось кровью. Сжав кулаки, он бросился на Баташева, но в тот же миг в комнату вбежали два дюжих холопа и повисли у попа на плечах. Началась свалка. Испуганный Мотря срывающимся на визг голосом крикнул еще холопов, и разбушевавшегося Сороку скрутили. Андрей молча сидел за столом, только слегка припухшие веки его темных глаз недобро вздрагивали.

На шум прибежал из своих покоев Иван Родионович. Сразу поняв, в чем дело, он взглянул на брата и тихо, но твердо сказал холопам:

– Отпустите человека, чего зря мордуете!

Обернувшись к Сороке, ласково прибавил:

– Пойдем, батя, ко мне, там потолкуем.

Сорока покорно последовал за ним.

– Ну, чего ты, батька, шумишь?

– Денег давайте.

– Много просишь?

– Тысяч пять. Уехать хочу.

– Пять сотенных хочешь?

Сорока задумался. «Взять? Иль отказаться? А вдруг больше ни гроша не получишь?»

– Давай!

Проводив «гостя», Иван Родионович зашел к брату.

– Раздразнил ты попа, братец, а к чему? Без шума все сделать можно. Распорядись-ка кликнуть Карпуху.

Выслушав приказание, Никифоров молча кивнул головой и вышел.

Утром следующего дня возчики, ехавшие с Выксуни на окскую пристань, услыхали, что в придорожных кустах кто-то стонет. Поначалу они хлестнули было лошадей, потом одумались. А вдруг хорошему человеку помощь нужна?

В кустах валялся избитый, обобранный, связанный по рукам и ногам Сорока. В ответ на расспросы он только крутил головой и тихо постанывал. Рассказывать, как напали на него вышедшие из лесу молодцы и как дрался он один против четверых, было бесполезно. Сам виноват, что пошел глухой ночью с деньгами. Вот только откуда прознали разбойники, что с деньгами идет? Не иначе, Баташевы подослали иродов!

Немало дней пролежал Сорока в своей избушке, пока встал на ноги. Много дум разных передумал, и все об одном: как отомстить обидчикам? В том, что ограбление было дело рук Баташевых, он более не сомневался.

Бессонной ночью надумал было поджечь порученную его заботам пильню, но тут же отказался от этой затеи. Какой толк, если и сгорит? Лесу кругом полно, новую в одночасье поставят. Опять же вода рядом, залить пожар можно.

…«Залить… Залить водой…» Сорока приподнялся, сел на своем узком ложе. «Залить водой. А ведь это здорово может получиться! Если спустить на Выксуни воду из пруда, она так на завод хлынет, что не токмо деревянные постройки, а и домницы снести может».

От такой мысли Сорока даже засмеялся, чего с ним никогда не бывало.

Снова лег, начал обдумывать, как все сделать. «Может, сыновей в помощь взять? Втроем сподручней! Нет, лучше их не вмешивать, один управлюсь».

Приглядывавшие за отцом поповичи немало подивились: повеселел батька! И есть стал – только давай. А он, решившись, набирался сил. Почувствовав, что окреп, стал ждать, когда месяц на ущерб пойдет, а лучше – совсем скроется. В темную ночь темные дела лучше творить.

Ждать пришлось недолго. Словно тяжелым овчинным тулупом окутала землю осенняя ночь.

Надев мужицкую сряду, Сорока позвал Тимоху и приказал ему вместе с Кириллом быть наготове в лодке у берега, верстах в двух пониже часовенки. Велел взять в лодку припасенный им узел с одежей. На вопрошающий взгляд сына сказал:

– Делай!

Темна осенняя ночь. Не всякий найдет в лесу узкую тропку, идущую в стороне от большой дороги. Сорока шагает по ней, как по проселку. Вот и Выксунь. Кругом тихо, только ветер шумит в верхушках деревьев. Ни один из сторожей баташевских не видел, как метнулся поп к плотине, а потом низом, вдоль самого уреза, пробрался к вешнякам.

Сонно журчит вода, стекая по широкому деревянному лотку вниз, в канаву. Взяв предусмотрительно захваченный из леса дубовый дрын, Сорока подсунул его под затвор, запиравший воду. Тот чуть приподнялся, и вода зашумела по лотку сильнее.

Был бы поп знатоком плотинного дела, враз поднял бы затвор. А тут, сколь ни бился, – все впустую. Аж взмок. Сел отдохнуть, потом снова принялся за дело. Наконец, удалось ему приподнять затвор повыше. Вода заревела и помчалась по лотку яростным потоком. Еще одно усилие, и затея Сороки увенчается успехом. И тут он увидел, что кто-то поднялся снизу, от домен, на плотину. Поп испуганно прижался к вешнякам.

Постояв, человек спустился снова вниз. Был ли это рунт, заприметивший опасность, или работный, урвавший минутку, чтобы подышать свежим воздухом, Сорока не разглядел. Бросив дрын, он по-кошачьи пробрался вдоль плотины назад, к лесу, и размашисто зашагал прочь. Меньше чем через час он был уже там, где ждали его сыновья. Прыгнув в лодку, отрывисто бросил:

– Отгребай быстрей!

Утлое суденышко рванулось с места и словно растаяло в темноте ночи.

Хоть и не успел Сорока до конца довести задуманное, урон заводу он нанес немалый. Не сразу сумели закрыть вешняки прибежавшие на зов рунта работные. Вода затопила литейный двор, размыла канавки, приготовленные для выпуска чугуна. Чуть не на сутки задержалась из-за этого плавка.

Боясь гнева Андрея Родионовича, Мотря доложил о происшествии Ивану. Тот выслушал его, прошелся по кабинету.

– Разбойных людей в округе не слыхать?

– Никак нет‑с, не слышно.

– Тогда вот что. Никому болтать не давай. Кто речь буде заведет, тому рот заткни. Понял? Иди с богом. А ко мне Карпуху Никифорова пошли.

Верный соглядатай Баташевых сразу напал на след. Один из работных, живших на дощатом заводе, показал, что в ту ночь с субботы на воскресенье ни попа, ни сыновей дома не было.

– Сам видел, как в лодку садились, куда-то вниз направились.

«Не иначе, как для отвода глаз недалеко отъехали, а сами сюда – черное дело вершить», – подумал Карпуха.

Когда Сорока с сыновьями вернулся домой, Никифоров уже ждал его.

– Куда ездил?

– В Муром.

– Пошто?

– В собор, к службе. Панихиду соборную по попадье справлял. Молодой еще померла от хвори.

– Не врешь?

– Сам соври!

– Жил где?

– У пономаря соборного.

– Кто подтвердить может?

– А зачем?

– Спрашиваю – значит, надо.

Сорока сделал вид, что задумался.

– Заприметил я в соборе одно лицо знакомое. Старший приказчик купцов Панфиловых. Ну, а узнал ли он меня, не ручаюсь.

– Ладно. Вдругорядь поедешь, ставь господ в известность.

– Это зачем? Я им не крепостной.

– Раз к делу приставлен, обязан.

– У самого голова на плечах есть. Я званьем повыше твоих господ буду.

– Не возносись, поп.

– Ты пониже ходи!

Хлопнув в злости дверью, Карпуха ушел. Доложив о разговоре с попом Ивану Родионовичу, он тем же днем отправился в Муром. Но поездка ничего не дала ему. Соборный пономарь подтвердил, что Сорока с сыновьями действительно приезжал служить панихиду по попадье. Приплыли-де они в лодке вечером. Пока жили, никуда не отлучались. И панфиловский приказчик засвидетельствовал, что видел Сороку в соборе.

Выслушав доклад Никифорова, Иван Родионович сказал:

– Не пойман – не вор. Больше не тревожьте попа. А стороной приглядывайте.

Карпуха понимающе кивнул головой.

– Будет сделано все в точности.

X

Рощину не спалось. До начала смены было еще далеко, а он уже встал. Поплескался над лоханью, набросил на плечи зипун, вышел на улицу. В воздухе стояла прозрачная тишина, изредка прерывавшаяся чуть слышным потрескиванием: днем с крыш летела капель, но по утрам мороз еще стучал по стенам, напоминая о себе.

На дальнем конце поселка мигнул огонек, за ним загорелся другой, третий. Где-то стукнула калитка, проскрипели по снегу торопливые шаги, брякнуло ведро о заледеневший сруб колодца. Над крышами домов потянулись легкие дымки. Временами меж туч проглядывала луна, и тогда косые тени лиловатыми пятнами ложились на землю.

«Пойду, пожалуй, на завод», – решил Василий. Войдя в избу, отрезал ломоть от лежавшего на столе каравая, круто посолил и вместе с парой луковиц завернул в тряпицу.

На улице было еще пустынно. Окна домов тускло мерцали огоньками из-под нависших кровель – словно глаза из-под седых бровей.

«Неохота людям вставать в такую рань, – подумал Рощин. – Да и то сказать: попляшешь у горна двенадцать-то часов, поворочаешь чугунные чушки – намаешься так, что ночи для отдыха и не хватит».

За думами незаметно подошел к заводу. Высокий худощавый старик, служивший рунтом у проходных ворот, остановил Рощина.

– Погодь, парень. Посиди погрейся. Велено весь народ в кучу сбить.

– Чего для?

– Про то не ведаю. Сказано – исполняю.

Один за другим подходили к заводу работные. Задерживаемые рунтами, они толпились у ворот, поругивали Мотрю, давшего такое распоряжение. Когда рассвело, ворота распахнулись. За ними стояли люди, окончившие ночную упряжку.

– Чего, беси, домой не идете, аль приключилось что?

– Вас дожидались. Не видим – душа мрет, встретимся – с души прет.

– А что, всамделе, за оказия?

– Мы почем знаем!

– Зря булгачить не станут.

На крыльце заводской конторы показался Мотря, за ним в полном облачении и с крестом стоял заводской священник.

– Молебен никак отзвонить хотят.

– Тише, слушай!

Священник дрожащей рукой поднял крест. Люди умолкли. Смотритель вынул из-за обшлага бумагу и начал читать. То был царский манифест о победе русских войск под Кунерсдорфом.

Шесть лет назад царица Елизавета Петровна, ненавидевшая прусского короля Фридриха, дала согласие австрийской императрице Марии Терезии поддержать ее домогательства, помочь вернуть назад потерянную в войнах Силезию. Затянувшаяся на долгие годы кампания теперь, похоже, подходила к концу.

Война с Пруссией была на руку Баташевым. Когда она началась, обнаружилось, что русская армия не подготовилась к ней: не хватало припасов, оружия, снаряжения. Состоявший при Елизавете Военный совет спешно стал изыскивать возможности пополнения воинских запасов. Баташевы получали один за другим заказы для войска. Видя, что существующие заводы с ними не справятся, они построили еще один, верстах в двух от первого, вниз по течению Выксуни. Без большого труда исхлопотан был высочайший Указ, разрешавший использовать для работы на новом заводе государственных крестьян Нижегородской и Владимирской губерний.

Обучали новых работных опытные мастеровые, привезенные на Выксунь с Унженского и Гусевского заводов. Свычные к ковке и литью металла, они быстро пустили в ход плющильные и сверлильные станы. Скоро первая партия мортир и пушек была готова. Их испробовали в лесу за заводом и, погрузив на струги, отправили водой в Москву.

День и ночь шумели молотовые фабрики. Здесь налажено было новое для Выксуни дело: ковали булаты. Сюда перевели Ваську Рощина и Митьку Коршунова. Обоим дали по горну, поставив подручными новичков.

Друзья жили теперь каждый в своем доме, поблизости друг от друга. С окончанием сооружения Нижнего завода всех, кого перевели сюда работать, заставили поселиться рядом с заводом. Иван Родионович, по мысли которого было это сделано, велел ставить избы не вразброс, а линейно, подобно тому, как стоят серые громады домов в Питере на Невской аль Литейной перспективе. И в соседи велено было подбирать не кого попало, а кто с кем работает. На перенос зданий с верхнего поселка давались подводы. Кто строился заново, – рубил лес на месте. Работали «помочью» – подсобляли один другому.

Перенеся с помощью Рощина и других молотовых мастеров свою избу и переселив мать, вошедший в азарт Митька предложил дружку:

– Давай заодно и тебе избу построим!

– На кой она мне?

– Не все по людям ходить, надо и свой угол иметь.

Подумав, Васька согласился. Так и у него появилась своя хата на небольшой улочке к северу от заводских ворот. Селились тут те, что заняты были на ковке булатов, и потому прозвали улицу «булатной».

Когда приглашенный новоселами поп закончил водосвятие, Лука в сопровождении Павла Ястребова обошел Васькино владение, осмотрел, как сложена печь, попробовал, крепко ли сидит мох в пазах, потом лукаво подмигнул Павлу и сказал:

– Плохо твое дело, Василий. Нельзя в избе жить.

– Это почему? – оторопел тот.

– Домового нету.

– У всех есть, а у меня нет?

– А у тебя нет. Он бобыльего духа не любит.

– Что ж делать-то?

– Будто не знаешь? Женись скорей, вот домовой и явится.

Васька с Павлом рассмеялись.

– Ишь, дедка хитрый какой. Женюсь, теперь уж скоро. На троицын день.

– Ну ин ладно…

Новое дело вначале трудно давалось Рощину. Потом он приловчился и стал работать лучше тех, кто давно уже занимался ковкой булатов. Любо было поглядеть, как из железной полосы, сваренной особым способом, выходит острый булатный клинок. Озаряемый пламенем горна, Васька ударял по раскаленному добела металлу так, что искры сыпались дождем.

– Хорошо робишь, молодец! – услышал он однажды.

Рядом с наковальней стоял одетый в рабочее платье старший Баташев.

– А ну, какова твоя работа?

Андрей Родионович взял наугад один из лежавших в стороне готовых клинков и сильно взмахнул им. Булат со свистом разрезал воздух.

Вынув из кармана аккуратно сложенный батистовый платочек, Баташев развернул его и, скомкав, подбросил вверх. Подхваченный струей теплого воздуха платок расправился, и на миг показалось, будто неведомая птица, распустив крылья, парит над головами. Дождавшись, пока платок опустился на уровень головы, Андрей Родионович наотмашь рубанул по нему. Рассеченный надвое платочек упал на землю.

– Хороши булаты ладишь! – еще раз похвалил Баташев. – А ну-ка, дай я попробую! В молодости стаивал у наковальни, не из последних был. Давай ручник.

Снова зазвенела наковальня. По звону Васька слышал: не так бьет хозяин. Хотел было сказать, да смолчал. Пусть сам свою работу опробует.

Окончив ковать, Баташев удовлетворенно посмотрел на клинок и спросил Ваську:

– Ну как, не хуже твоего будет?

– Лучину щепать годится.

– Что?

– Плох твой клинок. Таким не токмо немцу – курице голову не отрубишь.

Рассерженно сопя, Андрей Родионович молча поднял с земли половинку платка и снова подбросил ее в воздух. Удар был сильным, но платок лишь перегнулся пополам, обвив лезвие сабли.

Работавшие у соседних горнов с интересом поглядывали на хозяина, но работы не прекращали: неровен час, осердится!

– Ты, может, мне железо не то дал?

– И железо то, и наковальня, и ручник те же.

– Так в чем же дело?

– Походи в подручных у меня с полгодика, научу,

Баташев молча повернулся к пошел к выходу.

XI

Постройка новых заводов принесла Баташевым славу и большую прибыль. Поставки оружия в армию быстро окупили затраты. Вздумай теперь они строить еще хоть три завода – денег занимать не пришлось бы. И главная за слуга в этом была Ивана Родионовича: он заключал выгодные сделки, Андрею приходилось лишь выполнять заказы.

Часто наезжая по заводским делам в Москву и Питер, Иван Родионович довольно быстро освоился со столичными порядками, научился ловко обходить царский указ, под страхом отдачи на каторгу запрещавший чиновникам брать взятки. Взяток брать нельзя, на каторгу никому идти неохота. Но кто откажется сотворить богоугодное дело – принять щедрый дар «на сиротское призрение»? Как в Берг‑, так и в Адмиралтейств-коллегии встречали расторопного заводчика неизменно приветливо.

Природа одарила меньшого Баташева незаурядным умом и смекалкой. Не обижен был умом и Андрей Родионович, но ему нередко мешала проступавшая с годами все более деспотичность характера, унаследованная от деда. Там, где Андрей шел напролом, Иван предпочитал действовать в обход, достигать цели лаской и мягкостью. Осторожный в поступках, почтительный в обращении с крупными чиновниками, он научился из любых обстоятельств извлекать для себя выгоду.

Но как ни умен был Баташев, и он не мог предвидеть, что случай поможет ему так возвеличиться, как и во сне не приснится.

Не только в придворных кругах, но простому столичному люду было известно, что императрица недолюбливает своего наследника. Слишком явной была неприязнь между ними, слишком несхожи они были характерами. И, может, потому за последнее время Елизавета стала все более благоволить к жене наследника, родом немке, умной и обходительной Екатерине.

Об этом было известно. Но лишь немногие знали о том, что между наследником и его женой идет тайная, но жестокая война, тщательно скрываемая внешними правилами приличия и благопристойности. Тупой и надменный, питавший склонность лишь к солдатской муштре, Петр ненавидел свою жену. Та в свою очередь платила ему еще более жгучей ненавистью.

Спасаясь от скуки, великая княгиня завела себе сердечного дружка – красавца Понятовского. Но только не долго занимал блестящий пан сердце Екатерины. За последнее время все чаще останавливался ее взор на гвардейском офицере, не раз заявлявшем в кругу своих товарищей-гвардейцев о преданности великой княгине, о том, что не Петру, а ей следовало бы быть наследницей. И вот очутился повеса Орлов там, где ему быть не следовало.

Коротки любовные встречи, да памятны, ничего за них не пожалеешь. В пылу одной из них сломал нечаянно любезный друг Гришенька бриллиантовую брошь, даренную государыней. Дорогая вещь, но бог с ней, сунула ее Екатерина куда-то и забыла. А через нее чуть неприятность не приключилась.

В один из дней званы были все придворные в царский дворец.

Украдкой взглянув на угрюмо насупившегося наследника, Елизавета Петровна радостно сказала:

– Сего дня получена нами депеша, вельми приятная сердцу нашему. Королишка прусский Фридрих разбит нами наголову и позорно бежал из Берлина. Ключи от прусской столицы в руках у доблестных воинов фельдмаршала Салтыкова! По поводу сей славной победы устроен будет большой бал. Прошу на него всех беспременно, никаких болезней в оправдание не приму. – И, обернувшись к Екатерине, ласково: – А вас царицей бала изберем. Только вы брошь, что я подарила, обязательно наденьте: она вам очень к лицу.

Легко сказать: наденьте! Бал через три дня, а брошь сломана. Отдать бриллиантщику Позье в починку – денег нет. Как быть?

Любимая статс-дама Катишь Дашкова выручила:

– Занять надо!

– Хорошо бы занять, а где?

Через верных людей разузнано было, что занять денег лучше всего у гостящего в столице по своим делам заводчика Баташева: и богат и из дальних краев, съедет из Питера на заводы – кто знать будет?

Так случай помог Ивану Баташеву завоевать расположение будущей императрицы.

На другой день после бала приведен был Иван Родионович к Екатерине. Милостиво протянув украшенную перстнями руку, старательно выговаривая трудно дававшиеся ей русские слова, она произнесла:

– Вашей услуги, сударь, мы не забудем. А теперь иди!

Возвратившись к себе в комнату у вдовой старухи-чиновницы, Баташев долго не мог уснуть. Хозяйка, больше всего ценившая в постояльце аккуратность, с недоумением и тревогой прислушивалась к шагам, до вторых петухов раздававшимся над ее головой.

В день отъезда Баташева из столицы прошел слух: государыня сильно занемогла. За несколько недель из цветущей, красивой женщины она превратилась в оплывшую, с мешками под глазами старуху. Развязку ускорило пристрастие императрицы к сладким винам и обильным кушаньям. В сочельник перед рождеством любимой дочери великого Петра стало совсем худо. Послали за духовником. К вечеру другого дня императрица всея Руси Елизавета Петровна скончалась. На престол вступил потомок голштинских герцогов Петр Федорович.

Известие о кончине Елизаветы и о восшествии на престол Петра застало Ивана Баташева в Муроме. В воздухе тягуче плыл перезвон колоколов. Попы пели панихиды по усопшей государыне, возглашали многолетие новому императору.

Отстояв в соборной церкви обедню, Иван Родионович не мешкая тронулся на Выксунь. Наступали новые времена. Что-то принесут они заводскому делу?

Император Петр немедленно послал извещение Фридриху о прекращении войны, называя прусского короля любезным братцем и старшим наставником. Война, длившаяся семь лет и прославившая русское оружие, была бесславно окончена. По занесенным снегом дорогам полки потянулись домой.

С окончанием войны прекратились и заказы для армии. Нужно было перестраивать заводы, выпускать новую продукцию. В разные города разослали братья верных людей, наказав хорошенько разузнать, какие изделия в ход пойдут. О виденном и слышанном приказано было доносить письменно, а самим завязывать знакомства. Из полученных вскорости ответов видно было, что не только литье пушек, а и многое другое барыш принести может, и немалый. Посланный в Нижний Никифоров отписывал: «Дворяне и купцы здешние на Москву да на Питер смотрят, по столичному образцу палаты возводят, а для сего припас разный нужен: железо листовое и гвозди. И для домашнего обиходу многое требуется».

Андрей Родионович со свойственным ему азартом взялся за новое дело. В Москве, Рязани, Нижнем, Владимире и во многих иных местах открыты были торговые дворы. Плющеное железо, котлы варочные и банные, петли, гвозди, соусные кастрюли и другие изделия пошли в ход. Торговые связи еще более расширились и окрепли. По совету знающих людей из Берг-коллегии выписан был на заводы немец Франц Бруннер, «зело могущий делать разной вещи лужение и белого железа катание». Его поселили на Унже. Но приезжий мастер пришелся не по нраву самовластному заводчику. Вскоре произошла между ними стычка.

Заглянув однажды на Унженский завод, Андрей Родионович увидел, что отданное им перед этим распоряжение о перестановке кузнечных горнов не выполнено.

– Почему не сделано, как я велел? – разгневанно спросил Баташев немца.

– Так надо!

– Кто здесь хозяин?

– Я есть хозяин. Вы мне деньги платиль, я вам делаль барыш. Я приказывайт, все исполняйт.

Баташев вскипел. Но, подумав, решил, что пока не стоит ссориться с немцем: нужен. Пред отъездом велел приказчику незаметно приставить к Бруннеру человека, который бы все секреты у него вызнал и сам смог всю работу без него выполнять.

«Тогда я с тобой, немчура, рассчитаюсь, узнаешь кузькину мать!» – подумал Баташев.

Гусевский завод, на котором Андрей давно не бывал, обрадовал его. Налаженная когда-то им работа шла размеренно, по установившемуся порядку. Здесь и застал его гонец, прискакавший с Выксуни от Ивана: тот спешно вызывал его домой.

Известие, полученное Иваном Родионовичем с нарочным из Петербурга и заставившее его срочно вызвать брата с Гусевского завода, было важным: быстротечное царствование Петра кончилось, на трон взошла Екатерина. Стремясь опередить мужа, намеревавшегося упрятать ее в монастырь, она явилась из Петергофа в столицу и здесь, на Казанской площади, перед строем преданных ей гвардейских полков провозгласила себя самодержицей всея Руси. Низложенного императора сослали в Ропшу, небольшую крепостцу под Питером. Там он через неделю скоропостижно скончался «от геморроидальных колик».

Рассказав об этом брату, младший Баташев приподнято сказал:

– Полагаю, будут от сего немалые перемены. Государыня – просвещенный человек. И ума и сил у нее хватит, чтоб вровень со всеми странами государство наше поставить. Доколь в Европе варварами русских людей считать будут? Есть у нас и мужи государственные, и предприниматели, рабочих же рук не занимать… Передавали мне в Питере: государыня еще до восшествия на престол в близком кругу заявляла, что намерена идти по стопам блаженной памяти императора Петра Алексеевича. И в том должны мы ей споспешествовать.

– Хорошие слова молвишь. Коли простор промысловым людям даден будет, как при Петре, – и мы свое дело расширим.

– Белобородов из Питера пишет, что указано во всех городах и селах российских народ к присяге государыне Екатерине привести. Для того и за тобой спосылал. Надо нам от прочих не отстать. И еще я думаю: в честь торжества сего великого работным праздник устроить. Пусть прославят имя ее.

– Баловство сие. Работным кнут нужен.

– И пряником не брезгай.

– Я тебе не перечу, делай, как задумал.

В воскресенье приказано было всем собраться на площади у Верхнего завода. После молебна привели собравшихся к присяге на вечную верность и усердную службу императрице Екатерине. Затем все, с приказчиками впереди, отправились на большую поляну к запасному пруду, где уже выставлены были столы с хлебом, мясом, сушеной рыбой, а рядом с ними – бочонки с брагой. Для господ, на случай, если пожелают взглянуть, как гуляют их людишки, в стороне выстроен был павильон, над которым на мачте водрузили искусно вырезанное из дерева заводское тавро: гордый олень с ветвистыми рогами.

Васька Рощин шел с Лукой позади всех. До поляны оставалось не более полуверсты, когда их окликнул Павел Ястребов.

– Ну как, други, гулять?

– Куда народ – туда и мы, – отозвался Лука.

– А мне неохота бражничать. Посидеть бы где-нибудь на бережку, ладней было бы.

– Ты – известно, монах. – Лука с сожалением вздохнул. – А как твоя думка насчет этого? – обернулся он к Василию.

– Мне дедок, тоже не больно охота.

– Ну что ж, куда вы – туда и я. Хрен с ней, с брагой!

– Пусть покудова погуляют, опосля поглядим…

– И сами немножко выпьем, – подхватил плотинный.

За валунами шлака нашли укромное местечко. Вдали по кромке противоположного берега пруда узорчатой каемкой тянулся лес. Гонимые легким ветерком волны тихо плескались о камни, сверкая серебром под веселыми лучами июльского солнца. В воздухе носился запах полыни, навевая воспоминания об узких крестьянских полосках наделов с невысокой печальной рожью.