Текст книги "Генерал из трясины"

Автор книги: Николай Коняев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Глава пятая

По книге Штрик-Штрикфельдта можно проследить, что сотрудники Гелена предпринимали искуснейшие дипломатические ходы, чтобы продвинуть вперед дело создания Русской освободительной армии.

Вот характерный пример.

Однажды, так как начальства не было на месте, на телефон капитана Штрик-Штрикфельдта на Викториаштрассе был переведен звонок от адъютанта фельдмаршала Кейтеля.

– Господин фельдмаршал хочет немедленно знать, что, собственно говоря, представляет собою эта «Русская освободительная армия»?

Штрик-Штрикфельдт лихорадочно перебрал варианты ответа.

Неверный шаг мог стать роковым, но выхода не было, пришлось рискнуть. Впрочем, как скромно сообщает Вильфрид Карлович в своей книге, он уже научился у Гроте кое-чему из области так называемой ведомственной дипломатии.

– В настоящее время Русская освободительная армия, – доложил он, – есть собирательное обозначение для всех сражающихся в рядах германской армии частей русских добровольцев [69 – Надо сказать, что немцы, как и советский агитпроп, на протяжении всей войны преднамеренно путали с РОА казаков Паннвица, корпус СС «Варяг» с Балкан, украинцев из УПА, абсолютно безосновательно объединяя их вокруг А.А. Власова.], которые, аналогично частям других национальностей, различимы уже по соответственным значкам на их форме.

– Ясно, – подумав, сказал адъютант. – Благодарю вас. Пожалуйста, срочно передайте это объяснение по телеграфу в Главную ставку.

Это уже могло иметь неприятные последствия не только для Власова, но и для начальства Штрик-Штрикфельдта, и он отправился искать Веделя.

– Теперь, кажется, дело действительно сдвинется, – выслушав Штрик-Штрикфельдта, сказал тот. – Разговор, однако, должны подтвердить вы лично, так как вы его вели. Я согласен с вашим объяснением, рекомендую только вашему тексту предпослать фразу: «По еще не утвержденным предложениям начальника ОКВ/ В. Пр.» Если Кейтель проглотит это, это будет означать, что понятие «Освободительная армия» санкционируется ОКВ и для русских частей. Тогда вы сможете в ваших газетах и в Дабендорфе говорить и писать о ней уже без риска. Отправьте телеграмму, а там посмотрим, что дальше будет. Я от своего слова не откажусь.

Однако все эти блистательные ходы «ведомственной дипломатии» результата не имели.

Попытка Андрея Андреевича Власова подредактировать национал-социалистическую идею и раньше не встречала сочувствия у вождей Рейха, теперь же Гитлер был взбешен политическими выводами, которые его генералы делали из выступлений Власова.

Над головою генерала сгущались тучи, а 8 июня 1943 года разразилась и гроза.

В этот день в Бергхофе – горной резиденции Адольфа Гитлера в Верхних Альпах, состоялось совещание.

На нем присутствовали: генерал-фельдмаршал Кейтель, личный адъютант фюрера генерал-лейтенант Шмундт, новый начальник Генерального штаба генерал Курт Цейтлер и полковник Шерф.

Говорили о восточной политике, о Власове, о Русской армии.

Ясно и четко было объявлено, что никакой Русской освободительной армии создаваться не будет и все выступления пленного генерала – лишь пропагандистский ход, рассчитанный к тому же не на жителей оккупированных территорий, а на действующую Красную армию.

Впрочем, трудно было ожидать иного решения Гитлера.

Сохранилась стенограмма [70 – Полностью стенограмма приведена в Приложении в конце книги.] этого совещания…

Оно началось в 21 час 45 минут и закончилось глубокой ночью.

– Вопрос об отношении к пленным, добровольцам из пленных и батальонам из местных жителей на Востоке представляется мне в данный момент в следующем виде. – открывая совещание, начал свой доклад генерал Кейтель. – Вся пропаганда Власова, которую он развернул, так сказать, самодельным порядком, послужила основой для нынешней капитальной пропаганды, проводимой под условным наименованием «серебряный лампас» и рассчитанной на привлечение перебежчиков. С этой целью были выпущены листовки, содержание которых мы тогда согласовали с рейхсминистром Розенбергом. Он их одобрил и санкционировал. И тогда, с начала мая, можно сказать, развернулась широкая тотальная кампания. Мы в них с целью пропаганды обещаем, что, если они перейдут к нам, они встретят у нас особое обращение.

– Я видел эту листовку… – проговорил Гитлер.

– Тогда нами и было отдано распоряжение, чтобы перебежчики направлялись в специальные лагеря.

– Это все правильно. Дальше!

– И чтобы в дальнейшем они могли вызваться добровольно на роли – прежде всего, обыкновенных рабочих, во-вторых, добровольных помощников на оборонных работах и, в-третьих, при соответствующих обстоятельствах для зачисления в туземные соединения.

– Этого мы в листовках не имеем в виду! – перебил его Гитлер.

– Мы не имеем этого ввиду и в приказе № 13, – заметил начальник Генерального штаба Цейтлер.

– Это сказано позднее, – проговорил Кейтель. – Об этом сделал распоряжение командующий Восточными вооруженными силами, на этот счет я осведомлялся. Если добровольные помощники в течение определенного испытательного периода зарекомендуют себя, они могут просить о зачислении в туземные соединения. Эта пропаганда опирается на листовки, которые подписываются национальными или «национально-русским комитетом». В этих листовках мы им говорим: с вами будут хорошо обращаться, вы получите хорошее питание, вы получите работу, у нас вы можете вступить в Русскую национальную освободительную армию.

– Вы так и пишете: в Русскую национальную освободительную армию?! – переспросил Гитлер. – Но об этом следовало раньше доложить мне.

– Этот пункт играл важную роль.

– А я считаю, что необходимо избегать такого положения, когда у нас могли бы создаться ложные представления. Необходимо различать право пропаганды, которую я направляю на ту сторону, и то, что в конечном счете мы делаем на самом деле, – заметил Гитлер, но замечанием этим не ограничился. – Не следует допускать даже малейшей мысли насчет того, что мы хотели бы найти, скажем, компромиссное решение. В этом смысле мы имели трагический урок уже в Первую мировую войну в отношении Польши.

Фюрер напомнил историю польских легионеров, задуманных во время Первой мировой войны для борьбы с русскими войсками, но в результате повернувших в самый неподходящий момент оружие против немцев. Увлекшись, Гитлер обрушился на эмигрантов, которые не только без числа сидят в хозяйстве Розенберга, но, к сожалению, имеются и при армиях. Это – бывшие балтийские дворяне и другие балтийские немцы. Не забыл Гитлер помянуть и украинских эмигрантов, которые обжились в Германии и, к сожалению, даже приобрели гражданство, и которые, естественно, смотрят на немецкую освободительную кампанию с большой радостью.

– Но они видят не наши национальные цели, в перспективе они видят свои собственные цели, – сказал Гитлер. – Каждый народ думает о себе и ни о чем другом.

– В дополнение к этому осмелюсь доложить, – сказал Кейтель, когда фюрер закончил свою речь, – что, когда Польша действовала против нас, немецкие офицеры, как, например, один командир Кавалерийского полка, состоявший в немецкой армии и четыре года участвовавший в боевых действиях, перешли на сторону Польши, чтобы принять на себя командование соответствующими подразделениями. Польское столбовое дворянство!

– Да! – кивнул Гитлер. – На сегодня перед нами встает именно такая опасность. Приказ № 13 вообще не подлежит обсуждению. Равным образом и другие вещи можно делать с таким расчетом, чтобы практически из них не вытекало никаких даже самых незначительных последствий и чтобы, прежде всего, не допустить распространения такого образа мыслей, какой я, к сожалению, уже обнаруживал у некоторых субъектов. Я могу лишь сказать: мы никогда не создадим русской армии – это фантазия первого разряда. Прежде чем мы это сделаем, будет гораздо проще, если я из этих русских сделаю рабочих для Германии, ибо это в гораздо большей степени является решающим фактором.

Мне не нужно русской армии!

Если я взамен этого получу русских рабочих, это меня вполне устраивает. Я могу тогда высвободить немцев, я могу соответствующим образом переквалифицировать русских. Наибольшим достижением для нашего производства будет являться рабочий, который будет занят на работе в Германии и которого мы должны, естественно, снабжать совершенно иначе, чем немцев.

Одного нам нужно решительно избегать – чтобы у нас неожиданно не возникла мысль: может быть, наступит день, когда дела у нас пойдут плохо, – и нам нужно только создать украинское государство, тогда все будет в порядке, тогда мы получим один миллион солдат.

Мы ничего не получим, ни одного человека! Это такая же фантазия, как и тогда. Мы совершили бы величайшую глупость. Мы прежде всего упустили бы из виду цель настоящей войны… Никаких отдаленных целей я намечать не могу в смысле создания независимых или автономных государств. Ибо начинается дело, и всегда оно кончается независимым государством. Это совершенно ясно, таков бывает заключительный аккорд песни.

Здесь нужно ставить вопрос со всей остротой, чтобы у нас не возникало никаких ложных представлений!

– Мы имеем всего 78 туземных батальонов., – доложил начальник Генерального штаба, – 1 полк и 122 роты. Это все. Из этих 78 батальонов 47 находятся в распоряжении фельдмаршала, на Украине и в распоряжении командующего запасной армией. Так что, собственно, – впереди остается немного, и все они очень распылены, поскольку они находятся впереди. Далее имеется особая категория численностью в 60 000 человек. Это – некоторая разновидность охраны. Они сведены в совершенно мелкие группы. О добровольных помощниках – их приблизительно до 220 000 человек. Они распределены в войсках примерно по 4–5 человек на одного артиллериста. Их нельзя убирать.

– В этих добровольных помощниках я не усматриваю никакой проблемы, – сказал Кейтель. – Что касается туземных соединений, то там дело опаснее, так как они сведены в достаточно крупные единицы.

– Имеется только одно-единственное подразделение полкового типа, – возразил Цейдлер. – Все остальные сведены в батальоны. Это также не представляет опасности.

– С моей точки зрения, – прервал этот спор Гитлер, – решающий момент заключается не в самом факте существования этих соединений, а в том, что мы ни в коей мере не должны дать себя обмануть насчет того, чего вообще мы можем от них ждать и какое действие это произведет на другую сторону.

– Я позволю себе заявить, – проговорил Кейтель, – что мы будем рассматривать национальный комитет Власова как чисто пропагандистское средство.

– Но необходимо провести резкую черту, – сказал Цейдлер. – Там, где дело касается противника, там можно все делать, а что происходит внутри, там дело обстоит иначе. Здесь должна быть ясная граница.

– Я этот вопрос еще раз поставил перед Розенбергом совершенно четко, – сказал Кейтель. – Я задал ему вопрос: каковы их собственные намерения в отношении национального комитета? Что касается нас, то мы предполагаем использовать их в целях пропаганды для возможно более широкого привлечения перебежчиков.

Его ответ: сведение этих добровольных помощников (так он их называет) и русских, украинских, кавказских, татарских боевых соединений в Единую русско-украинскую освободительную армию, а также, добавлю я, использование этого предприятия с пропагандистскими целями.

Здесь мы имеем дело не только с использованием в целях пропаганды, но и особого рода сосредоточением. А это есть именно то, чего фюрер не желает.

Оказалось, что того, чего не желает фюрер, не желает никто.

– Сосредоточение я считаю совершенно неправильной мерой, и уж ни в коем случае в форме дивизий, – поспешил заявить начальник Генерального штаба. – Батальоны еще допустимы, их легко держать в руках. Но соединения выше этого не должны допускаться, за исключением казачьей дивизии. Эта последняя будет вести себя вполне порядочно.

– Я сказал бы, что, если бы мы успешно удержались на Кавказе, мы могли бы наверняка получить соединения не у грузин, а у мелких тюркских народов, – с сожалением проговорил Гитлер.

– Такие соединения есть! – торопливо отозвался Кейтель. – Они будут составлять исключение из вышеуказанного правила, так как они являются сильнейшими врагами большевизма. Они стоят вне дискуссии. Это – тюркские легионы. Это чисто туземные соединения. Я еще раз могу указать на то, что мы говорили в прошлом году, в начале сентября, они особо отличились в борьбе с бандами… Эти роты, поскольку они состоят из безусловно надежных элементов на добровольческой основе, могут быть оставлены и дальше, а также могут создаваться заново.

Разговор о Власове начал личный адъютант Гитлера Шмундт.

Он сказал, что его беспокоят поездки Власова на фронт. Власов разъезжает всюду в качестве проповедника и проповедует национальное освобождение как в населенных пунктах, так и перед добровольными помощниками и войсками.

– Это я уже запретил, – сказал Кейтель.

– Генерал-полковник Линдеман говорит не совсем так, как думает господин фельдмаршал! – возразил Шмундт. – Он говорит, что, несомненно, этим больше всего затруднил борьбу с партизанами.

Линдеман говорит, что теперь наступил момент, когда одно из двух: или надо сделать уступку этому Власову, даже если мы не намерены остановить его, и сказать: «Вы за это получите то-то и то-то», или все это дело надо отклонить начисто. Иначе это ударит нам в спину, люди станут выражать недовольство и вместо того, чтобы обслуживать железнодорожную сеть, в один прекрасный день начнут саботировать ее.

«Фюрер. Вообще этот генерал Власов в наших тыловых районах мне совершенно не нужен.

Шмундт. Но он там работает.

Фюрер. Это необходимо прекратить. Он мне нужен только на передовой.

Шмундт. Командующие армиями хотели бы получить такое решение.

Кейтель. Это дело решенное.

Фюрер. Цейтлер, для нас вопрос ясен, для тыла этот Власов нам не нужен. Он может действовать только в сторону противника.

Цейтлер. Только в сторону противника своим именем и своими снимками».

Таки была решена судьба власовского движения. Одни считают, что на год, но на самом деле – навсегда.

В стенограмме воспроизведены лишь прозвучавшие на совещании речи, но то, что думали, что чувствовали, произнося и слушая их, участники совещания, не вместилось в протокол.

И очень трудно отделаться от ощущения, что, рассуждая о Власове и изрекая приговор ему, Гитлер думал не только о Власове, а о чем-то гораздо более важном для него.

Напомним, что шел июнь 1943 года.

Меньше месяца оставалось до Курской битвы.

Четыре месяца миновало с того дня, когда в Сталинграде сдался фельдмаршал Паулюс.

Четыре месяца назад на совещании в ОКВ Гитлер сказал все, что он думал и про Паулюса, и про его капитуляцию. Вот его слова.

«Они сдались там по всем правилам. Можно было бы поступить иначе: сплотиться, образовать круговую оборону, оставив последний патрон для себя. Если отказывают нервы. не остается ничего другого, как застрелиться. можно было бы сказать: человек вынужден застрелиться, подобно тому как (раньше полководцы) бросались на меч, если они видели, что сражение проиграно».

«Представьте себе: он прибудет в Москву, и вообразите себе эту „крысоловку“! Там он подпишет все. Он будет делать признания и составит воззвания. Вот увидите: теперь они пойдут по пути бесхарактерности до предела, докатятся до глубочайшего падения. Он в ближайшее время выступит по радио, вот увидите. Зейдлиц и Шмидт будут говорить по радио. Они запрут их в крысином подвале на Лубянке, и через два дня они будут настолько измучены, что немедленно заговорят. Как они могли поступить так трусливо? Я не понимаю этого».

«Что такое „жизнь“? Жизнь. Отдельная личность должна умереть. Что остается от отдельного человека? Это народ. Но как может человек испытывать страх перед той секундой, когда он может освободиться от земных тягот, если долг не удержит его в юдоли печали?..

Мне это потому так досадно, что из-за одного-единственного слабовольного, бесхарактерного человека перечеркнуто мужество столь многих солдат, и теперь этот человек сделает это.

В эту войну никто больше не получит звание фельдмаршала. Все это будет сделано только после окончания войны. Не видав вечера, и хвалиться нечего».

В этой гитлеровской риторике, в потоке раздражительности и брюзжания есть достаточно справедливые оценки и рассуждения, но, главное, тут прорывается, как озарение, мысль, действительно достойная того, чтобы быть сохраненной для поколений.

– Что такое жизнь? – риторически спрашивает Гитлер. – Жизнь… Отдельная личность должна умереть. Что остается от отдельного человека? Это народ.

И через какое-то время:

– Мне это потому так досадно, что из-за одного-единственного слабовольного, бесхарактерного человека перечеркнуто мужество столь многих солдат, и теперь этот человек сделает это.

Слова эти сказаны по поводу своего фельдмаршала.

Власов – генерал вражеской армии.

То, что Власов теперь сделает это, для Гитлера выгодно, это надо использовать, но презрение, непринятие Власова как предателя Гитлер не может преодолеть в себе, хотя для него вроде бы и выгоднее принять план Гелена. Но Гитлер очень часто поступал и будет поступать не так, как выгодно, а как, он чувствует, надо поступить.

Мистически Власов для него – это Паулюс. На Власове вымещает Гитлер то, что он хотел сделать с Паулюсом, сдавшемся в плен.

Завершая заседание, фюрер сказал, что следует разослать стено грамму заседания всем командующим.

– Это было бы очень хорошо, – восхитился мудростью фюрера Кейтель. И пояснил, повторяя на свой лад только что прозвучавшие слова Гитлера: – Ибо получается маленький самообман. Люди надеются получить разгрузку, а не знают, какое беспокойство они сами себе создают, какую вонь они заводят у себя в тулупе.

Глава шестая

«Власов и его соратники, – пишет Штрик-Штрикфельдт, – всегда надеялись, что здравый смысл должен когда-то победить. Было роковым для германского народа, что в то время не оказалось рядом с Гитлером никого, кто мог бы ему противостоять».

Поначалу вермахтпропагандовскому начальству Власова казалось, что совещание в Верхних Альпах не отразится на их работе.

Более того, Штрик-Штрикфельдт считал, что после совещания, положение даже улучшилось. Ведь самостоятельная активность Власову и так была запрещена после поездки в Гатчину, а теперь сам фюрер пусть и формально, но согласился с употреблением его имени для пропаганды на ту сторону.

Об этом он и сказал генералу Гелену.

Гелен внимательно посмотрел на него и спросил, как будет реагировать на это сам Власов?

– Я должен переговорить с ним открыто, – сказал Штрик-Штрикфельдт. – Это принципиальное и, может быть, окончательное решение, которое выбивает почву из-под соглашения, заключенного между мною и Власовым.

– Фюреру Власов не нужен, – задумчиво сказал Гелен. – Но нам всем он очень и очень нужен. Скажите ему это.

Объяснение Штрик-Штрикфельдта с Власовым произошло в присутствии Малышкина и Деллингсхаузена.

Штрик-Штрикфельдт сказал Власову, что все усилия офицеров изменить политический курс в пользу Русской освободительной армии окончились провалом.

Теперь Власов знал правду. Для него эта новость оказалась неожиданной и тяжелой.

Штрик-Штрикфельдт попытался ободрить его, передав ему слова Гелена. Больше ему нечего было сказать.

– Я всегда уважал германского офицера за его рыцарство и товарищество, за его знание дела и за его мужество, – сказал Власов. – Но эти люди отступили перед лицом грубой силы; они пошли на моральное поражение, чтобы избежать физического уничтожения. Я тоже так делал! Здесь то же, что и в нашей стране, – моральные ценности попираются силой. Я вижу, как подходит час разгрома Германии. Тогда поднимутся «унтерменши» и будут мстить. От этого я хотел вас предохранить… Я знаю, что будут разные оценки нашей борьбы. Мы решились на большую игру. Кто однажды уловил зов свободы, никогда уже не сможет забыть его и должен ему следовать, что бы ни ожидало его. Но если ваш «фюрер» думает, что я соглашусь быть игрушкой в его захватнических планах, то он ошибается. Я пойду в лагерь военнопленных, в их нужду, к своим людям, которым я так и не смог помочь.

Генерал Гелен не допустил, чтобы Власова возвратили в лагерь. Срочно был подыскан особнячок на Кибиц Вег.

Здесь и поместили взятого немцами под домашний арест генерала Власова.

Узкий палисадник отделял виллу от улицы. Сзади имелся участок в тысячу квадратных метров.

На первом этаже находились две комнаты. Одну, с окнами в сад, превратили в кабинет генерала, а вторую – в гостиную и столовую. На втором этаже – три спальни. Для Власова, для его заместителя – генерала Малышкина, для адъютантов Власова и Малышкина. Еще были повара, денщики.

Охраной и всем порядком на вилле, где Власов находился как бы под арестом, ведал теперь Сергей Фрелих.

Поскольку он и обеспечивал «домашний арест» генерала, надо и его представить читателям, тем более что в дальнейшем мы будем еще неоднократно ссылаться на воспоминания, оставленные им.

Отец Сергея Борисовича (Бернгардовича) Фрелиха был балтийским немцем из Пернова в Эстонии.

Мать происходила из силезского рода фон Зибертов.

До 1920 года семья Фрелихов жила в Москве.

В декабре 1920-го переехали в Ригу. Здесь Сергей закончил гимназию. Потом учился во Фридриховском политтехникуме.

В 1927 году получил диплом инженера.

«Фрелих, – пишет Штрик-Штрикфельдт, – был немцем, русским и латышом, то есть он был настоящим европейцем».

Столь лестную оценку Вильфрид Карлович дал Фрелиху в своей книге. В жизни же он отнесся к приятелю, с которым играл в юности в хоккей, более настороженно.

«Штрик-Штрикфельдт, – пишет сам Сергей Фрелих, – подозревал, что я подослан какой-то партийной организацией, чтобы установить слежку за ним. Я почувствовал это при первом свидании и начал разговор с полной откровенностью. Я – владелец хорошо работающей фирмы в Риге; у меня нет оснований беспокоиться о заработке, я имею достаточно денег. Я мог бы обеспечить свое будущее в балтийских странах, ведь фирма моего отца приносит очень хороший доход. Но к чему все эти соображения на будущее, если мы проиграем войну? И единственный шанс выиграть ее я усматриваю во власовском начинании».

Сергей Фрелих вспоминает, что разговор со Штрик-Штрикфельдтом происходил в меблированных комнатах недалеко от Курфюрстендамм.

Штрик-Штрикфельдт открыл бутылку коньяка, а Фрелих разоткровенничался, рассказывая, как он жил в Риге, когда в город вошли советские войска.

Его дочери было восемь лет. Она пошла в школу, и там ей сказали, что она должна любить Сталина больше, чем своих родителей.

– Это правда, папа? – спросила она.

– Правда! – сказал Фрелих.

– Но я же совру, если скажу так. – заплакала дочка.

Этот эпизод, как рассказывал Фрелих, и побудил его пойти в Латышскую армию, а затем – в вермахт.

Штрик-Штрикфельдт, который и сам пошел добровольцем в немецкую армию за две недели до нападения Германии на СССР, кивал Фрелиху. Он очень хорошо понимал голубоглазого сотоварища по хоккейным матчам.

Как видно по книге Сергея Фрелиха, он был, если и не умнее Вильфрида Карловича, то ироничнее.

Ирония и позволяла ему более беспристрастно смотреть на Андрея Андреевича Власова.

Сергей Фрелих вспоминает, как проходило время опального генерала.

Утром гулял по саду.

Потом слушал доклады и сидел над военными картами.

«Атмосфера в доме была своего рода смесью конспирации, домашнего уюта и ожидания, – пишет Сергей Фрелих. – Власов все время ожидал, что что-то должно произойти. Но ничего не происходило».

Это свидетельство чрезвычайно ценно, потому что именно в это время агитация Власова начала тревожить Москву. С сорок третьего года – до сих пор о судьбе Андрея Андреевича молчали – начинается мощная антивласовская пропаганда.

В общем-то, это понятно.

Под угрозой оказалась не только возможность, пусть и ценою бесчисленных жизней русских, украинцев, белорусов, поддерживать в населении ужас перед немцами.

Смешно, но это как раз и не беспокоило Москву, поскольку уже ясно стало, что ее верным и надежным помощником в этом вопросе является сам гитлеровский Берлин с его незыблемой ост-политикой.

Нет, не этого опасалась Москва. Внезапно там осознали, что действие воззваний Власова не ограничивается их влиянием на исход боевых операций.

Оно было шире. Оно подрывало сами основы большевистской русофобии, которую, несмотря ни на какие погромы в ЦК ВКП(б) и чистки в правительстве, продолжало исповедовать советское руководство. Поэтому срочно нужно было скомпрометировать Власова, и скомпрометировать именно в глазах русских людей.

Понимал ли это Власов? Безусловно, понимал.

– Заметьте себе, господа, – рассуждал он за партией в преферанс. – У нас отъявленным врагом режима и изменником родины принципиально считается каждый думающий иначе. Или просто ищут козлов отпущения. Поэтому советские люди выучились внешне соглашаться с требованиями режима. Что они думают и чувствуют – они тщательно скрывают. Это привело к известной шизофрении – что и есть одно из величайших преступлений большевистских вождей. Говорят, что национал-социализм и большевизм – два сапога пара… Это, конечно, неверно. Вы можете критиковать, иметь свое мнение и даже настаивать на нем. У большевиков такое не позволяется. Но какая, скажите мне, разница?

«Обычный порядок дня усложнялся обильными возлияниями в любое время, – пишет Сергей Фрелих, вспоминая те дни, – но особенно по вечерам, при игре в преферанс, одну из самых популярных карточных игр в России, похожую на бридж».

Когда Штрик-Штрикфельдт отказывался пить, Власов пил с Фрелихом.

Когда Фрелих пытался отказаться от выпивки, Власов каждый раз говорил:

– Как это ты больше не хочешь? Ты обязан пить за наше дело.

Если и Фрелих был занят, «за наше дело» пили студенты-рижане, составлявшие внутреннюю охрану виллы.

Однажды денщик уронил поднос с пустыми водочными стаканами.

– Прошу извинить, – сказал Власов своему немецкому гостю. – Ведь это «унтерменш».

Время от времени Власов закатывал верным ему прибалтийским немцам истерики.

– Я больше не хочу ничего! – кричал он. – Меня обманывают. Все бессмысленно. Верните меня в лагерь военнопленных!

– Там водки не дают, герр генерал, – напоминал Штрик-Штрикфельдт, и Власов стихал.

– Я понимаю, – говорил он. – Но поймите и вы меня. Я уничтожил все мосты к моей родине. Я пожертвовал своей семьей, которая сегодня, в лучшем случае, живет в ссылке, но, скорее всего, уже сейчас ликвидирована. Я необратимо стою вместе с немцами в борьбе против Сталина. Для меня лично это положение может закончиться или победой, или поражением, которое будет означать для меня смерть. Даже самому глупому немцу должно быть ясно, что мне нет отступления.

Он махнул рукой.

– Унтерменш! – закричал он денщику. – Неси скорей суп! Были, как свидетельствует Сергей Фрелих, отвечавший за охрану Власова, и покушения на генерала, но какие-то, мягко говоря, странные.

Однажды на виллу позвонил уголовник Пастернак, осужденный на смертную казнь в СССР.

Дверь ему открыл сам Власов.

– Что вам угодно? – спросил он.

– Я хотел бы познакомиться с генералом Власовым.

– Прошу, – сказал Власов и впустил Пастернака в дом.

В кабинете он достал коробку, в которой лежали разрезанные на мелкие кусочки сигары и махорка, и смастерил себе самокрутку. Такую же он предложил скрутить и гостю. Пока курили, появился денщик с бутылкой водки и закуской, состоявшей из кусочков соленых огурцов, томатов и двух кусочков хлеба.

Скромность жизни генерала так потрясла Пастернака, что он, как пишет Сергей Фрелих, отказался от плана убить Власова.

Кроме Пастернака была еще Оленька.

Она позвонила на виллу летним днем 1943 года и сказала, что она – «остар-байтен» и пришла к генералу Власову.

Была Оленька светлой блондинкой с ангельским личиком, с большими голубыми глазами, длинными ресницами и затуманенным взором.

– Какое у вас дело к генералу Власову? – спросил Фрелих.

– Никакого, – пролепетала юная красавица. – Я просто хотела увидеть этого великого человека.

Фрелих нахмурился, но тут раздался бас генерала:

– Впустить!

Таки прижился на вилле «маленький ангел». Получилось очень удачное дополнение к «домашнему святому», Вильфриду Карловичу Штрик-Штрикфельдту, – полный, так сказать комплект.

Очень скоро «маленький ангел» объявила себя невестой адъютанта Власова капитана Ростислава Антонова.

«Насколько это соответствовало истине, – пишет Сергей Фрелих, – осталось тайной. Во всяком случае, настоящего венчания не было, но у нее были интимные отношения с Антоновым».

И тут же добавляет:

«Весьма возможно, что она побывала и в других постелях, так как, несмотря на внешность невинного ангела, она проявляла большую любовную активность. Сразу же она стала завоевывать домашние права, уходила и приходила по своему усмотрению, как будто она была одним из домочадцев. Она то разыгрывала роль жены, иногда невесты, но чаще всего была просто подругой генерала. Эти роли менялись весьма часто».

И хотя Сергей Фрелих, как он пишет, и был единственным человеком на вилле, который не попал под власть Оленькиных чар, но и он не сразу разглядел в Оленьке агента НКВД.

Помог случай.

«Как-то раз настроение в штабе было подавленное. Надежды на признание власовского движения были слабы. Разрешение на формирование армии, казалось, откладывается на неопределенное время».

Как это часто бывало в вилле на Кибиц Вег, в этот день была попойка, в которой Фрелих не мог не участвовать, началась с раннего утра и продолжалась до позднего вечера. Фрелих устал и сказал Ростиславу Антонову, что останется ночевать на вилле, в комнате дежурного по канцелярии.

Там стояли рядом две кровати. Фрелих разделся, лег на одну из них и готов уже был заснуть, как вдруг дверь открылась, зажегся свет, и вошел Антонов со своей невестой.

– Уже очень поздно, – сказал Антонов. – Оленька не может ехать домой и останется здесь. Ведь вот еще одна кровать тут свободна, она может лечь на нее.

Сказав это, Антонов исчез, а Оленька разделась, подошла к свободной кровати и легла под одеяло.

«Несмотря на то, что мой разум был под влиянием алкоголя, я сразу понял, какое создалось щекотливое положение, – пишет добропорядочный семьянин Сергей Фрелих. – Я предполагал, что этот „ангел“ должен был меня обворожить. Советчики считали меня оком немецкого руководства в окружении Власова, и им было известно, что на меня возложена ответственность за все происходящее на Кибиц Вег».

Сообразив это, он встал, оделся и сказал Оленьке:

– Здесь в двери есть ключ. Когда я выйду, будьте добры, заприте дверь.

Потом пошел наверх в кабинет генерала и одетым лег на диван.