Текст книги "Снег в Венеции"

Автор книги: Николас Ремин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Совершенно уверен. Я сам ее видел. Женщина была обнажена.

Баллани мрачно молчал, о чем-то размышляя. Трон счел, что лучше будет его не торопить. Несколько погодя Баллани сказал:

– А не могли бы вы мне объяснить, по какой причине полковник Перген отстранил вас от расследования, комиссарио?

Трон решил сказать Баллани правду.

– Потому что это дело политическое. Бумаги, которые вез в своей каюте надворный советник, якобы имели отношение к покушению на императрицу.

Баллани пристально посмотрел на Трона здоровым глазом и усмехнулся.

– Глупости все это, комиссарио. Документы, якобы похищенные на «Эрцгерцоге Зигмунде», Перген и искал у меня. А они к политике не имеют ни малейшего отношения.

– А к чему они имеют отношение?

– Вы помните о самоубийстве фельдмаршала барона Эйнаттена?

– Начальника армейского интендантства?

Баллани кивнул.

– Будучи под следствием, он покончил с собой в тюремной камере. Его обвинили в задержке поставок для императорской армии во время кампании 1859 года. Я говорю о той же самой афере, которая год спустя привела к самоубийству министра торговли.

– Какое отношение это имеет к полковнику Пергену и надворному советнику?

– По делу о хищении проводились разного рода следственные действия, и к некоторым из них в качестве военного эксперта имел самое непосредственное отношение полковник Перген. – Баллани сделал небольшую паузу. – Сам процесс завершился оправданием обвиняемых – по прелюбопытнейшей причине, как установил надворный советник совершенно случайно! Но для Пергена все сложилось не очень удачно, потому что обнаружились некоторые документы…

– Вы хотите сказать, что документы касались…

– …роли Пергена в вынесении оправдательного приговора. Полковник взял взятку. Документы доказывают это неопровержимо.

– И попади эти документы в самые высокие инстанции, Пергену пришел бы конец?

Баллани в знак согласия кивнул.

– Так оно и есть. А мне случайно стало известно, что этот самый блестящий офицер, что приходится племянником надворному советнику, хорошо знаком с Пергеном. – Баллани многозначительно посмотрел на Трона, не считая необходимым произносить вслух то, о чем и так можно было догадаться.

– Вы выдвигаете очень серьезные обвинения против полковника Пергена и лейтенанта Грильпарцера, – подчеркнуто холодно проговорил Трон.

– Ведь вы сами сказали, что есть еще целый ряд открытых вопросов. Теперь вы видите, что не ошиблись…

– К сожалению, у нас в руках нет никаких доказательств, а без доказательств я мало что могу предпринять. Как вы думаете, знает Перген о том, что вам все об этих документах известно?

Баллани развел руками.

– Трудно сказать. Я ни словом не дал понять ему что я во многое посвящен.

– И теперь?…

– Теперь я жду, когда мне принесут обещанную сумму. И когда исчезнет синяк под глазом…

Трон поднялся со стула.

– Вы очень помогли мне, синьор Баллани. Могу я быть чем-то вам полезен?

Ответ Баллани последовал так скоро, будто он только этого вопроса и ждал.

– Думаю, да.

– Чем же?…

– Выясните, кто убил надворного советника, – сказал Баллани.

Дойдя до двери, Трон оглянулся и увидел, что Баллани сидит в прежней позе, прижимая тряпицу к глазу. Виолончелист хмуро смотрел ему вслед. Блеклый свет тусклой лампы поблескивал на его волосах.

Если то, что рассказал Баллани, соответствует истине, размышлял Трон, все вдруг обретает смысл: и та торопливость, с которой Перген отстранил его от дела, чтобы взяться за расследование лично, и то, что полковник в разговоре с ним скрыл, что знаком с лейтенантом Грильпарцером. Есть теперь и объяснение для размолвки, которая случилась в казино «Молин» между Пергеном и Грильпарцером. Очевидно, Грильпарцер отказался передать полковнику документы или запросил за них сумму большую, чем согласен был дать Перген. Тем не менее оставалось еще много неясного: какую роль во всей этой истории играла убитая молодая женщина? И главное: как отреагирует Шпаур на рассказ Баллани? А вдруг полицай-президент просто-напросто отмахнется от Баллани за отсутствием доказательств? Или немедленно доложит обо всем Тоггенбургу? Трон не мог себе представить ни того, ни другого.

Снегопад тем временем пошел на убыль. Если не считать нескольких детей, безуспешно пытавшихся слепить снеговика, на площади Санта-Маргарита было безлюдно. Трон поднял воротник своего старого пальто, надвинул на лоб цилиндр, сунул руки в карманы и ускорил шаги. Возле Скуола деи Варотари ему встретилась старушка, которая везла на санках хворост. За ней неловко, но быстро шел по снегу высокий господин. Проходя мимо, он взглянул на Трона. Согласно правилам вежливости, следовало поклониться встречному. Тем более что встречный узнал Трона, да и Трон сразу узнал его – это был полковник Перген. Он торопился к синьору Баллани…

22

Ночью опять шел снег. Когда Трон на другое утро направился в управление полиции, он увидел, что никому и в голову не пришло сгрести снег и сбросить в каналы или, по крайней мере, проложить пешеходные дорожки на тротуарах, где его намело по колено. Как обычно, венецианцы понадеялись на то, что погода изменится и проблема решится сама собой; они удовольствовались тем, что наблюдали, как хорватские егеря убирают снег с площади Святого Марка, с центральных улиц и переулков, а также с прилегающей к площади части Рива делла Скьявони.

Слабый ветер вздымал снеговые облачка над тротуарами. Временами он усиливался – и тогда снег взлетал веселыми вихрями, облепляя фигуру Трона и мешая видеть дорогу. Зима в Венеции была невыносима и казалась бесконечной…

Когда около одиннадцати утра Трон добрался до цели, часовые, стоявшие у входа на площади Сан-Лоренцо, отдали ему честь, не скрывая удивления. По меньшей мере половина сотрудников управления полиции воспользовалась снегопадом как поводом не выходить из дома, и это было не лишено смысла: в той же мере, в какой снег препятствовал активности всех жителей Венеции, он умерял активность правонарушителей. Трон знал по собственному опыту, что в те дни, когда случались наводнения или – как сегодня – город заваливало снегом, кривая преступности резко падала. Так что, если на работу приходила хотя бы половина сотрудников, этого было вполне достаточно, чтобы справиться со всеми проблемами.

Оказавшись в своем кабинете, Трон первые три четверти часа безуспешно пытался выяснить, какой безмозглый осел растопил здесь утром печь. Огонь едва теплился и сильно тянуло дымом – очевидно, в печь засунули сырые поленья. Еще минут сорок у него ушло на чтение «Венецианской газеты», которая и сегодня – скорее всего, по указанию Тоггенбурга – ни единым словечком не упомянула о происшествии на «Эрцгерцоге Зигмунде», зато всю первую полосу отдала под материалы о грядущей установке фонарей газового освещения, подчеркивая, что делается это по желанию и повелению императора.

Около половины второго, когда Трон уже был уверен, что и Шпаур счел излишним показываться сегодня в управлении, на пороге его кабинета появился сержант Босси.

– Барон хочет поговорить с вами, комиссарио.

– Прямо сейчас?

Сержант козырнул.

– Немедленно.

Спустившись на этаж ниже, Трон постучал в дверь кабинета Шпаура и нажал на ручку двери. За ней послышалось ворчание, которое он счел приглашением войти.

Полицай-президент оторвал взгляд от бумаг. Выглядел он очень сосредоточенным.

– Садитесь, комиссарио.

На столе Шпаура, обыкновенно пустом, сегодня лежало пухлое дело – возможно, с отчетами Пергена. Тут же стоял кофейник, рядом кофейная чашка и коробка конфет «Демель». Число комочков пестрой бумаги доказывало, что Шпауру нравились эти конфеты. И, конечно, на серебряном подносе красовались початая бутылка коньяка и небольшая пузатая рюмочка. В отличие от кабинета Трона здесь было хорошо протоплено. Большая кафельная печь давала столько тепла, что барон даже приоткрыл окно.

Шпаур подождал, пока Трон сядет. Потом безо всякого вступления сказал:

– У меня сегодня утром был разговор с полковником Пергеном.

– О двойном убийстве на пароходе? – осведомился Трон.

Шпаур кивнул.

– Он присоединился ко мне у «Даниэли». За завтраком.

Трон был вынужден подавить улыбку. Полковник нарушил неписаное, но незыблемое правило, возможно, ему неизвестное: не докучать полицай-президенту служебными делами во время обеда, сколь бы важными эти дела ни были.

– И чего он хотел, господин барон?

– Сесть за один стол со мной. – Шпаур не скрывал возмущения.

– За ваш стол…

Шпаур фыркнул.

– Да, он сел напротив меня, и избежать этого я не мог. Он сел – и все тут! Не дожидаясь моего приглашения! – Взгляд Шпаура как бы резюмировал: полковник Перген невежа.

– Он хотел передать вам какие-нибудь бумаги? – Трон вопросительно посмотрел на лежавшую перед Шпауром папку.

Шпаур мотнул головой.

– Нет. Отчеты успел принести в управление его адъютант. Он хотел поговорить со мной за завтраком.

– О чем же?

Шпаур взял из коробки трюфель, развернул, положил в рот и запил кофе.

– Речь шла о вашем визите к некоему Албани.

– Баллани.

Шпаур передернул плечами.

– Пусть будет Баллани, мне все равно. У полковника Пергена сложилось впечатление, что ваш визит к синьору Баллани как-то связан с историей на судне «Ллойда».

– Он жаловался на меня? – спросил Трон.

– Нет. Жалоб с его стороны не последовало, – ответил Шпаур. – Он хотел лишь выяснить, чего вас вчера понесло к этому Баллани. Он вас.

Трон вздохнул.

– Он увидел меня, когда я выходил из дома Баллани.

– Полковник, похоже… – Шпаур ненадолго умолк, подыскивая подходящее слово. – Он, похоже, был несколько обеспокоен, – сказал наконец полицай-президент, отпил кофе и бросил на Трона вопросительный взгляд.

– У него есть все основания для беспокойства, – сказал Трон.

– Почему?

Трон доложил о том, что ему стало известно вчера ограничившись, правда, сухим перечнем фактов: найденной у Сиври фотографией, визитом к падре Томмасео и разговором с Баллани.

Шпаур прислушивался к его словам со все возрастающим интересом. Когда Трон завершил свой рассказ, полицай-президент кинул обратно в коробку конфету, которую только что развернул, схватил бутылку за горлышко, налил себе полную рюмку, залпом выпил и спросил:

– Вы утверждаете, будто лейтенанту Грильпарцеру было поручено – полковником Пергеном – убить надворного советника и завладеть документами?

– Это вы сделали такой вывод, господин барон.

– А он напрашивается, – сказал Шпаур. – Он же объясняет и ссору Грильпарпера с Пергеном в казино «Молин». Грильпарцер оставил документы у себя, чтобы…

– Чтобы шантажировать ими полковника, – закончил за него Трон.

– И чего вы теперь ожидаете от меня, комиссарио? – Шпаур снова потянулся за коньяком. – Чтобы я обратился к Тоггенбургу? – Подумав немного, он покачал головой и сказал, подытоживая: – Но я никак не могу на это пойти.

– Потому что у нас слишком мало фактов?

Шпаур свел брови, насупившись.

– Потому что у нас вообще никаких доказательств нет.

– А то обстоятельство, что Перген скрыл от меня, что знаком с Грильпарцером?

– Грильпарцер может быть одним из информаторов Пергена. О чем он, откровенно говоря, вовсе не обязан вам докладывать.

– А как насчет показаний Баллани?

Шпаур только рукой махнул.

– Я говорю о доказательствах, комиссарио. Есть у этого Баллани в руках нечто, доказывающее, что его обвинения – не пустые слова и что Перген – взяточник?

Трон отрицательно хмыкнул и ответил:

– Нет. Однако можно вернуться к материалам процесса и тщательно их изучить. Вполне могу допустить, что там мы кое-что обнаружим. Особенно сейчас, когда мы знаем, что именно следует искать.

– Но как нам подступиться к документам процесса, а, комиссарио? Процесс, которым руководил полковник Перген, был процессом военного суда. Чтобы попасть в военный архив в Вероне, нам следует испросить разрешения Тоггенбурга. А Тоггенбург пожелает узнать, зачем нам это нужно.

– Вы ему все объясните.

Шпаур порывисто встал. Подошел к окну, открыл его пошире, прогнав двух голубей, устроившихся на подоконнике. Они поднялись в воздух и, паря, устремились в сторону площади Сан-Лоренцо, а потом исчезли за зданием церкви. Минуту-другую Шпаур стоял, уставившись в пространство. Потом вернулся к столу и сел в кресло.

– И что же мне сказать Тоггенбургу, комиссарио? У вас есть снимок, значение которого можно истолковать и так и этак. Вы располагаете сведениями, которые фактами не подтверждаются. Несомненно лишь то, что люди Пергена перевернули в квартире Баллани все вверх дном и сломали виолончель. Не исключено, он сам просто хочет отомстить за это Пергену…

– Вы думаете, Баллани всю эту историю выдумал?

– Доказательств у него, во всяком случае, нет. Вы разве исключаете, что Перген мог искать бумаги не только политического характера?

– Конечно, нет!

– Вот видите! Как же я после этого пойду к Тоггенбургу и скажу ему: «Дорогой Тоггенбург, все было совсем не так, как сказано в отчете Пергена. В действительности за убийством надворного советника сам Перген и стоит. Это он поручил лейтенанту Грильпарцеру убить собственного дядю. И чтобы это обстоятельство не сделалось достоянием общественности, полковник Перген взял расследование на себя, найдя для этого сверхоригинальное обоснование: речь-де идет о покушении на императрицу. После этого он арестовал ни в чем не повинного Пеллико и так: на него нажал, что тот признал себя виновным в преступлении, которого не совершал. Это все мне, Шпауру, известно от комиссарио Трона, который, будучи формально отстранен от ведения дела, продолжал им заниматься на собственный страх и риск. А то, что ему стало известно, он узнал от бывшего виртуоза-виолончелиста, у которого была связь с надворным советником».

– Вынужден признать, все это не слишком впечатляет. Но если то, что сказал Баллани, правда, в этом случае…

– Если… может быть… не слишком впечатляет! – Шпаур заерзал на своем кресле. – Этого мало, ох как мало, комиссарио! Разве вы не видите? Фактов у вас нет. И у Баллани вашего тоже никаких доказательств нет, кроме его собственной версии случившегося. Но кто ему поверит?

– Но ведь вы не утверждаете, будто все это ложь?

Пожав плечами, Шпаур отправил в рот очередную конфету.

– Все на свете может быть. Но это еще не основание, чтобы…

– А как мне с этим быть впредь, ваше превосходительство?

– С этим? Ни сейчас, ни впредь – никак, комиссарио. Забудьте обо всем.

– Я мог бы еще раз поговорить с Моосбруггером.

– О чем?

– Если правда, что надворный советник женщинами не интересовался, возникает естественный вопрос, каким образом эта молодая особа оказалась в его каюте.

Шпаур пожал плечами и проглотил еще одну конфету.

– Ну, мало ли – каким образом. Разве в этом суть дела? Вы считаете, что Моосбрутгер мог бы вам это объяснить?

– Вполне возможно…

Шпаур раздумывал очень недолго, прежде чем сказал:

– Хорошо. Поговорите с Моосбруггером, я не против. Только помягче вы с ним, помягче. Этот старший стюард более влиятельная особа, чем мы с вами вместе взятые. И еще кое-что, комиссарио. – Он понизил голос, будто опасался, что за дверью их кто-то подслушивает; даже через стол перегнулся, чтобы Трон его лучше слышал. – С Моосбрутгером вы встретитесь как бы без моего ведома. Я вам уже объяснил, что дело закрыто и что полковник Перген, надо полагать, придает большое значение тому, чтобы вы в эту историю не впутывались.

Полицай-президент посмотрел в окно. Сильный порыв ветра широко распахнул его и бросил в кабинет снег с подоконника. Шпаур поднялся и прикрыл окно, не накидывая крючка.

– «Эрцгерцог Зигмунд» завтра выходит из порта по обычному расписанию, – сказал он, подавая на прощание руку Трону. – Так что вы должны успеть переговорить с Моосбруггером завтра до полудня.

23

Елизавета сидела перед зеркалом, что на ее туалетном столике, и повторяла:

– Птичий гам, птичий гам, птичий гам…

Она могла бы с таким же успехом выговаривать «бутерброд с вареньем» или «дом на площади»; дело не в смысле слов, а в том, как она их произносила. Комочки ваты, которые она положила себе за щеки и под верхнюю губу, должны были заметно изменить ее произношение. Елизавета хотела говорить свободно, но чтобы голос ее при этом не был узнаваем.

Две керосиновые лампы, стоящие справа и слева от зеркала, хорошо освещали ее лицо. Это было важно для того, чтобы постоянно следить за тем, как изменяются его черты вследствие экспериментов с комочками ваты.

Пока больших изменений не было, но Елизавета понимала, что главное – создать впечатление некой маски. А значит, надо так ловко пристроить во рту вату, чтобы щеки округлились. Еще важнее при этом научиться улыбаться так, чтобы вата была не видна. Елизавета хотела знать, какой ее увидят люди. Заподозрят ли игру? Почувствуют ли обман? Она с увлечением продолжала разглядывать свое лицо. Комочек за правую щеку, комочек за левую. И так без конца, пока не будет хорошо…

Восемь часов. Удары колокола на Башне часов хорошо слышны в гардеробной. Чета Кёнигсэггов с полчаса как оставила королевский дворец.

Вастль она передала, что собирается сегодня лечь спать пораньше. Так она говорила всегда, когда хотела, чтобы после ужина ей никто не докучал. Надо думать, сейчас Вастль не в своей узкой комнатке в противоположном конце коридора, а внизу, на кухне.

Елизавета засунула еще один комочек ваты между щекой и десной, повторила в последний раз «птичий гам» – что прозвучало немного неразборчиво, похоже на «щичий гам» – и оценила свое отражение в зеркале.

Оттуда на нее глядела женщина лет тридцати. Комочки ваты оттянули и округлили щеки, подбородок выдвинулся несколько вперед, так что у женщины в зеркале появилось отдаленное сходство с молодым ротвейлером. Внизу, на площади, подумала Елизавета, такая особа вполне сошла бы за офицерскую жену, за молодую управляющую вдовы-генеральши или за компаньонку знатной дамы, способную при случае, не моргнув глазом, поднести до кареты чемоданы.

Да, удачно все вышло: теперь Елизавету вряд ли кто узнает – с волевым выдвинутым вперед подбородком! Да и голос у нее сильно изменился, стал гораздо ниже и вдобавок хрипловатым. Елизавета долго репетировала, чтобы он звучал именно так.

– Щас пойду шпущусь на плошать, – громко произнесла она, нажимая на шипящие звуки. Елизавета расхохоталась, но тут же заставила себя замереть: не дай Бог выпадут изо рта комочки ваты! Ужасно, если это случится при зрителях! Что тогда делать? Прилюдно засовывать их обратно в рот?!

Некоторое время спустя Елизавета стояла под аркадами здания Новых Прокураций, подняв воротник суконного пальто. Ветер сник, над площадью летали голуби, а сама площадь в этот час была совсем безлюдна. Два священника из собора Сан-Марко шли через площадь мимо группы офицеров, а на дальней стороне, перед вратами собора, играли дети. Воздух был свежий, мягкий. Пахло морем, замерзшими водорослями. Этот запах настигал Елизавету при пробуждении, когда Вастль по утрам распахивала окна в ее спальне, но здесь он, конечно, был свежее, острее. Елизавета сделала вывод: все ей сейчас кажется иным, более ярким, приятным, красивым, потому что она впервые с октября прошлого года – впервые после своего прибытия в Венецию – вышла на прогулку без привычного эскорта: без Кёнигсэггов и без офицеров, отвечающих за ее безопасность.

Елизавета шагала по тротуару с удовольствием и иногда, как ребенок, перепрыгивала с одной квадратной плиты на другую: влево-вправо, вправо-влево… Было легко, весело и чудилось, будто тело потеряло вес. Елизавета подумала, не купить ли кулек жареных каштанов (деньги она на всякий случай с собой прихватила) и прогуляться до «Даниэли» или, по крайней мере, до причала у набережной. Ей было удобно в длинном, по щиколотки, суконном пальто, прикрывающем ее сапожки на пуговках. Пальто – приталенное, облегающее – выгодно подчеркивало стройную фигуру. Такая фигура не может не понравиться мужчинам.

Здесь, на площади, мужчины запросто заговаривали с незнакомыми дамами. Елизавете это было известно от Кёнигсэгг, как бы осуществлявшую ее связь с внешним миром. Графиня знала все особенности жизни в Венеции. Она без всякого сопровождения посещала венецианские магазины и была в курсе тысячи Разных вещей. Что же до вольностей, которые допускались на площади, то это прежде всего относилось к офицерам императорской армии. Они были способны без затей заговорить с кем угодно – даже с дородными замужними венецианками. Для последних, поясняла Кёнигсэгг, это дело вполне обычное. Для них нет ничего неприличного в том, что к ним обратится незнакомец, – это считается вполне естественным. Если у замужней венецианки есть возлюбленный, это ни к какому скандалу между ним и мужем не приводит. Друга этого именуют чичисбеем, а мрк, который возможно, сам исполняет роль чичисбея при другой венецианке, считает, что ничего особенного не происходит, и общается, по словам Кёнигсэгг, с возлюбленным жены спокойно, без тени намерения вызвать его на дуэль и убить. Елизавете это понравилось. Она шла вперед, и время от времени ей встречались кавалеры, которых она представляла в роли своих чичисбеев. Впрочем, она сильно сомневалась, что это оставило бы равнодушным Франца-Иосифа.

Елизавета прошла мимо башни с часами и портала собора Сан-Марко, оказалась на площади Пьяццетта, под статуей крылатого льва, и остановилась, глядя на залив Сан-Марко. Тут же она купила кулек горячих каштанов, заплатив монетой, которую прежде и в руках не держала, и получила сдачи более мелкие и уже совсем незнакомые монетки. Ватные комочки во рту не дали полакомиться каштанами, но кулек, свернутый из «Венецианской газеты», на ощупь был теплый и приятно согревал пальцы. Чутье подсказало Елизавете, что этот кулек очень подходит к ее простецкому наряду.

Она намеревалась пробыть на площади минут пятнадцать: их должно было вполне хватить для того, чтобы к ней обратился кто-то из господ офицеров. Тогда у Елизаветы будет еще минут десять (а если офицер ей понравится – даже немножко больше) на болтовню с кавалером. Попрощавшись с ним, она преспокойно вернется во дворец еще до возвращения Кёнигсэггов из «Малибрана».

На площади становилось людно. Все устремлялись на набережную, к молу, чтобы не пропустить момент, когда над лагуной взойдет луна – как гигантский фонарь – и окатит канал Джудекка волнами таинственного света… Мимо Елизаветы прошли два офицера в мундирах линцких саперов, за ними драгунский ротмистр с полным кульком фриттолини, а прямо перед ней, так близко, что его белая офицерская накидка едва не задела ее, остановился лейтенант императорских егерей. У него был выразительный скульптурный профиль. Елизавета взволнованно подумала, что сейчас лейтенант повернется и заговорит с ней, но он ушел прочь, даже не оглянувшись. Что ж, не страшно – ведь пока еще есть время: Елизавета здесь никак не дольше получаса. Она прогулялась по площади, дошла до моста делла Палья, повернула вспять перед самыми его ступеньками и повторила маршрут в обратном направлении. Мимо нее то и дело проходили офицеры, группами и поодиночке. Никто с ней не заговаривал, и ей это казалось странным.

Она попыталась вызвать кого-нибудь на разговор, используя нехитрые уловки, но тщетно. Наконец Елизавета остановилась, беспомощно оглядываясь по сторонам, сделав вид, что заблудилась, – но двое императорских егерей, этакие невежды, прошествовали мимо строевым шагом. Даже не взглянули на одинокую даму! Приметив офицера-сапера, она уронила на снег носовой платок, а офицер отвернулся и закурил сигару. Не будь ситуация, позволившая Елизавете так хорошо узнать офицерские манеры, несколько щекотливой, она непременно поделилась бы впечатлениями с Францем-Иосифом. Теперь же ей оставалось только подвести черту под малоудачной вылазкой в город, которая продлилась в общей сложности около часа, ну, может быть, чуть дольше. Елизавета не помнила точно, когда она вышла из дворца, но знала, что пора возвращаться.

Почему-то она этого не сделала, а повернула направо, прошла мимо кафе «Ориентал», мимо офицеров, которые даже не удостоили ее взглядом, и остановилась лишь в нескольких шагах от ступенек, ведущих на мост делла Дзекка. Здесь цепочка газовых фонарей заканчивалась, и, если бы не луна, этот небольшой участок набережной и стена дворца спрятались бы в полной темноте.

Елизавета одиноко стояла на набережной, подняв глаза на окна комнат, в которых жила с октября прошлого года Окна обоих нижних этажей были освещены, а на третьем, где жила она и супруги Кёнигсэгг, было темно. Только в одном из окон светилось что-то; по расчетам Елизаветы, это было окно графини. Значит, она сама, Елизавета, оставила зажженной керосиновую лампу на письменном столе, сидя за которым выписывала себе пропуск на подставное лицо. Вопиющая забывчивость, если только Елизавета не ошиблась, и свет горит не в комнатах графини, а в ее собственной спальне…

Елизавета пошла направо от пристани. Под ногами тонко поскрипывал снег. Неожиданно она остановилась, решив еще раз пересчитать окна на фасаде дворца. Ее беспокоил свет в окне – чем дальше, тем сильнее. Счет Елизавета начала от правого угла дворца: два окна в ее комнате, одно в гардеробной, потом четыре окна большого салона, потом два окна салона поменьше, за ними окна столовой и, наконец, окна…

– Синьора?

Голос человека, обратившегося к ней, явно принадлежал не итальянцу. Елизавета резко повернулась.