Текст книги "Звезды над Занзибаром"

Автор книги: Николь Фосселер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Оторванная от родины

Любовь – что кашель; ее тоже не утаишь.

Занзибарская пословица

26

– Вы должны наконец пресечь столь безнравственное поведение, ваше высочество!

Большинство министров султана, которые собрались на веранде Бейт-Иль-Сахеля, одобрительно зажужжали.

Брови султана Меджида приподнялись.

– Держите ваш язык на привязи, дорогой министр! Я не потерплю, чтобы вы несправедливо обвиняли одну из моих сестер в непристойном поведении!

Сулейман ибн-Али сопел от ярости.

– Несправедливо, ваше высочество? Я же вам докладывал, что принцесса Салима ночами шушукается и шепчется с этим немцем. Не одна дюжина свидетелей подтвердила это!

– Приветливое отношение к иноверцам давно в обычае нашей семьи. Таких правил поведения придерживался мой отец, и нас, детей, тоже так воспитывали, мы просто продолжаем традиции! – в голосе султана слышалась непривычная жесткость.

– Тогда, ваше высочество, – хмуро возразил Сулейман ибн-Али, – насколько далеко, по-вашему, могут зайти «дружественные» отношения принцессы с мужчиной? Тем более – с неверным? Вряд ли настолько, чтобы потерять всякий стыд и разгуливать с ним наедине – и очень близко – по деревне и на побережье?

Жемчужины пота выступили на лбу Меджида.

– Такого просто не могло никогда произойти!

– Но произошло, ваше высочество, – на лице главного министра читалось удовлетворение. – Тому есть свидетели – и еще тому, что нельзя назвать просто встречей обоих с глазу на глаз. А еще есть свидетели, – продолжил он, – как упомянутый выше неверный провел больше чем одну ночь в поместье.

Султан встал и подошел к балюстраде. Его худые руки беспокойно теребили кривой кинжал, заткнутый за пояс его длинного одеяния.

– Гнусная ложь! – бормотал он. – Только интриги и злые пересуды подлых людишек, которые хотят опорочить мою сестру и тем самым меня. – Но лицо его стало белым, как мел – вместо привычного для всех землисто-серого.

Сулейман ибн-Али выпрямился.

– И не забудьте, ваше высочество, однажды принцесса Салима уже предала вас. Теперь ей открыта только одна дорога – дорога греха.

– Достаточно! – прорычал Меджид и ударил ладонью по перилам веранды, что выглядело скорее как жест отчаяния, нежели гнева.

Но нет, этого было недостаточно. И сказано было еще далеко не все. Этого было недостаточно для Сулеймана ибн-Али, для которого женщины, ведущие более свободный образ жизни, были как бельмо на глазу и ужасом всей его жизни, тем более сейчас речь шла о сестре самого султана. Главный министр вообще полагал, что султан Меджид вполне мог бы туже натягивать поводья и править более твердой рукой, особенно если дело касалось строгости нравов и набожности.

– Говорят, принцесса Салима носит под сердцем ребенка этого немца.

Султан медленно повернулся – в его глазах сверкала ненависть.

– Я хочу услышать от нее самой, что она имеет сказать. Она должна приехать в город! Сейчас же!

Салима лежала на постели, свернувшись калачиком и глядя в окно на ночное небо. В полную темноту, лишь изредка прорезаемую отдельными молниями. Она вслушивалась в шум дождя, снова и снова заглушаемый треском грома.

Как будто бы мир летит в тартарары… Мой мир…

Требование Меджида незамедлительно вернуться из Кисимбани в город надо было понимать не как просьбу брата. Это был приказ султана, отданный своей подданной, и Салима повиновалась. Уже три дня она жила в этом ужасном доме, но до сих пор Меджид не навестил ее и не потребовал ее к себе. Это был нехороший знак. Очень нехороший, после того как она приехала сюда, сопровождаемая многозначительными взглядами и шушуканьем. Она подавила поднявшуюся вдруг тошноту – это точно от страха, она знала наверняка. И больше ни от чего. Она давно разобралась, как и отчего ее мутит.

Ее белая кошка, которая лежала подле нее пушистым клубком, удовлетворенно потянулась и постучала лапкой по шелковому рукаву Салимы – то выпуская, то пряча когти.

– Не сейчас, милая, – утомленно пробормотала Салима. – Сейчас мне совсем не хочется играть. Я устала.

Началось все с усталости, но очень скоро Салима распознала и все другие признаки. И прежде чем усталость сковала ее члены и она заставила себя двигаться осторожнее, она уже знала, что тело ее стало сосудом для драгоценного груза.

Свой смертный приговор Салима носила в себе.

Кошка приподняла голову. Казалось, она прислушивается к тому, что происходит в доме. Через секунду она спрыгнула с постели и исчезла в темноте за порогом. Сейчас и ее хозяйка расслышала голоса внизу, искаженные шумом дождя и грохотом грома. Истомленная долгим ожиданием, поникшая под грузом безысходности, она медленно села и прислушалась к тяжелым шагам на лестнице.

Сверкнул беспощадный свет молнии, его хватило, чтобы Салима успела увидеть Генриха, стоявшего в проеме двери, без шляпы и промокшего до костей.

– Я только что вернулся в город и сразу помчался в Кисимбани, – услышала она его безжизненный голос. – Там мне сказали, что ты здесь. – Казалось, он с трудом пытается обрести равновесие. – Это правда? Это правда, о чем говорят в городе?

Салима подтянула колени к груди и обхватила их. Ее молчание было выразительнее громовых раскатов; красноречивее всяких слов.

Тяжело дыша, Генрих опустился на край кровати рядом с ней.

– Когда тебе рожать?

Салиме не требовалось времени, чтобы подсчитать дни.

– Примерно через пять месяцев. – Еще несколько недель, и тогда уже ничего не скрыть. И тогда слухи станут очевидной правдой.

Генрих кивнул. Поставив локти на колени, он крутил мокрую шляпу, с нее подали капли.

– Почему… Почему ты мне ничего не сказала?

Потому что Салима надеялась, что ему не смогут предъявить никакого обвинения, если он будет держаться как можно дальше от нее, и тогда, может быть, он останется не замешанным в эту историю. Потому что она не хотела, чтобы из-за нее он потерял все, что ему удалось создать на Занзибаре. Потому что она вдруг засомневалась в искренности его слов «Я люблю тебя» и «Я хочу всю мою жизнь провести рядом с тобой». Потому что она не хотела против его воли привязывать его к себе ребенком.

И прежде чем она смогла что-то сказать, Генрих крепко обнял ее и прижал к себе, не выпуская. Он подавил рыдание и покрыл ее лицо поцелуями.

– Я пойду к О’Свальду, – шептал он. – Там нам помогут.

Фирма «О’Свальд и К°», основанная в Гамбурге, была второй немецкой компанией, открывшей филиал на Занзибаре, когда Салиме исполнилось только три года, и вот уже семь лет эта фирма была консулом ганзейских городов: Гамбурга, Любека и Бремена на Занзибаре.

– Мы должны обвенчаться как можно скорее. Моей жене они ничего не смогут сделать.

Пальцы Салимы вцепились в его насквозь мокрый рукав.

– Генрих, ты не должен на мне…

– Но я хочу этого! – прервал он ее на полуслове и прижался лбом к ее лбу. – И наш ребенок не единственная причина. Он только заставляет нас сделать то, что нам давно уже следовало сделать. – Он сглотнул. – Ты выйдешь… Ты выйдешь за меня замуж?

– Да, Генрих, – без промедления и колебания последовал ее ответ.

Он поцеловал ее, прижал к себе, очень осторожно, словно боялся причинить вред ребенку, если объятия будет слишком крепкими.

– Я отведу тебя в безопасное место, Биби Салме.

27

Часы с маятником отсчитывали время – размеренно, не торопясь, как будто они тоже должны были взвесить все «за» и «против», однако они стали разрывать тишину, которая сгустилась в конторе фирмы «О’Свальд и К°», после того как Генрих Рюте изложил свою просьбу.

Ожидая ответа своего визави, Генрих незаметно оглядывал контору, солидная обстановка которой, казалось, была доставлена прямиком из Гамбурга. Если бы не удушливая жара, которую можно было просто резать ножом на куски и которая превратила служебное помещение в раскаленную печь, если бы стены не были голыми и белыми и их бы не украшало всего несколько карт и морских пейзажей, писанных маслом, если бы стены были оклеены обоями, а полы устланы коврами и еще бы на окнах висели шторы, тогда он почти твердо был бы уверен, что находится в своем родном городе, а не на восточноафриканском побережье. Он заставлял себя сидеть спокойно, но с каждым звуком тик-так, тик-так,которые своей монотонностью и крадущей время бесконечностью делали молчание еще более невыносимым, его уверенность таяла. В доме «О’Свальд и К°» он был принят намеренно прохладно и лишь после неприлично долгого ожидания его проводили в кабинет одного из уполномоченных, одновременно занимавшего пост консула.

– Итак, господи Рюте, – начал наконец Йон Витт, старательно выравнивая листы бумаги перед собой, чтобы они лежали строго параллельно; откашлявшись, он начал заново. – Позвольте мне сделать замечание, что ваше требование, которое вы сегодня выдвинули, кажется мне весьма и весьма удивительным.

Генриху сразу стало понятно, что он – в наихудшей для ведения переговоров позиции. Он сидел перед огромным письменным столом, демонстрировавшим достоинство и торговую мощь и как бы переносящим их на человека, возвышавшегося по другую сторону стола, которой был явно моложе Генриха. И Генрих показался себе жалким просителем, каким-то нашкодившим школяром, которого призвал к ответу строгий директор школы. Между ними возникло некоторое несоответствие, обусловленное тем, что Генрих был старше по возрасту и у него был больший опыт жизни в Африке, и ему, опытному торговцу, надо было смириться с этим.

– Ничего другого я и не ожидал, господин Витт, – ответил он, что вполне соответствовало истине. Он не надеялся ни на снисхождение, ни на прощение, ему требовалась лишь помощь. И не на словах, а на деле. – Невзирая на это, я пришел сюда и доверился вам.

Йон Витт откинулся на спинку, так что кожа кресла, задубевшая от влажного морского воздуха, заскрипела.

– И именно в нашу компанию, господин Рюте, из которой вы недавно переманили несколько способных агентов в «Ханзинг и К°».

– Дело есть дело, господин Витт, – ответил Генрих, не моргнув глазом. – А сегодня я здесь как частное лицо, как урожденный гамбуржец, которому требуется помощь и защита ганзейского представительства на Занзибаре.

Светлые глаза его визави сузились.

– Если я правильно понимаю суть дела, упомянутая персона, о ком вы ведете речь, только несколько дней назад нанесла визит моей супруге и обратилась к ней с такой же просьбой.

Йон Витт сначала и не думал ни о чем таком, когда его «маленькая женушка», как он совершенно правильно называл ее даже в письмах к руководству фирмы, как-то вечером взволнованно ему сообщила, что одна из сестер султана самолично нанесла ей визит вежливости. Он искренне порадовался за супругу – среди обычной ежедневной рутины такое событие! Приятное разнообразие между партиями в вист с другими женами торговцев, с которыми она пыталась развеять скуку и отвлечься от жары. И лишь неловкие попытки супруги польстить ему и обвести его вокруг пальца, чтобы помочь «достойной сожаления персоне» в ее затруднительном положении, заставили Витта прислушаться к ее речам, и к тому же по городу бродили всякие слухи, и он сложил наконец один и один.

– И это действительно верно, господин Витт. И ваша досточтимая супруга порекомендовала обратиться за помощью к вам. О чем я настоятельно прошу вас еще раз.

Йон Витт издал пошлый смешок и скривился.

– При всем уважении, господин Рюте, вашу просьбу нельзя назвать иначе как неуместной и к тому же неумной. Если вы хотите моего совета, то я рекомендую вам закончить ваши шуры-муры по-другому. Например, предложите деньги, вы ведь не испытываете в них недостатка. Здешние арабы – как и негры – все продажны. Заплатите султану определенную сумму, вашей… вашей… возлюбленной тоже, и вы выйдете сухим из воды.

– Моей невесте, – сухо сообщил Генрих, и в ответ получил отрешенный взгляд Йона Витта. Однако продолжил: – Я не прошу помощи ни для себя, ни для сестры султана. Единственное, о чем я прошу, – это о помощи моей будущей супруге. Предоставьте ей и ее багажу место на ближайшем из ваших судов, которое сможет вывезти ее за пределы страны.

– Вы совсем лишились рассудка, дружище! – вырвалось у Йона Витта. Он с грохотом отодвинул кресло и, вскочив, зашагал по комнате. – Разве вам не понятно, как наша помощь, оказанная при бегстве, скажется на отношениях между султаном и европейцами? И особенно это важно для нас, торговцев!

– Никому не нужно об этом знать, господин Витт… И никто не долженоб этом знать…

Наблюдая за передвижениями о’свальдского агента по кабинету, Генрих верным чутьем уловил: в воздухе запахло сделкой!

– Я не просил бы вас, если бы речь не шла о жизни и смерти, – сказал он проникновенно. – Вы тем самым спасаете человека от неминуемой смерти.

Даже двух – Биби Салме и нашего будущего ребенка.

Он счел за лучшее не упоминать о беременности Салимы, хотя мог предполагать, что в компании об этом уже знают. В конце концов, он привел аргумент, который всегда будет самым главным для мужчин типа Йона Витта:

– За места для моей невесты и двух ее служанок и небольшой багаж я хорошо заплачу вашей фирме. Это все, о чем я прошу.

Йон Витт задумчиво водил согнутым указательным пальцем по нижней губе.

– А что будет с вами, Рюте?

Генрих опустил глаза. Это был самый слабый пункт его плана. И Йон Витт дополнительно коснулся его, обратившись к нему лишь по фамилии. Это прозвучало хоть и доверительно, но вместе с тем – снисходительно.

– Сначала надо доставить мою невесту в безопасное место, – ответил он уклончиво.

28

Еще до того, как Йон Витт нашел подходящее судно, на котором Салима могла бы выбраться с острова, она наконец получила известие, в равной степени пугающее и обнадеживающее: Меджид повелел ей явиться на следующий день к нему в Бейт-Иль-Сахель.

Всю ночь Салима не находила себе покоя. Она все время представляла, как ей следует себя вести с братом – открыто и гордо или лучше выказать себя покорной – и какие слова ей лучше подобрать, чтобы смягчить его.

Однако все приготовления Салимы, ее тщательно продуманное поведение, выбор жестов и мимики, ее приготовленная речь, заранее обдуманные ответы на возможные вопросы, – все пропало втуне. Меджид в свойственной ему капризной манере решил все по-иному и прислал к ней свою родную сестру Хадуджи.

Сводные сестры молча изучали друг друга. Окруженная евнухами и рабынями, принцесса Хадуджи являла собой женскую ипостась султана: у нее было такое же удлиненное лицо с большим ртом и – как у всех детей султана от черкешенок – высокий рост. Она уставилась на младшую сестру глазами, полными ненависти. А Салима разрывалась между надеждой и беспокойством, будучи неуверенной, что для нее означает визит Хадуджи.

– Рада видеть тебя, сестра, – помедлив, начала Салима. – Я хотела сегодня навестить вас в Бейт-Иль-Сахеле – по приглашению Меджида.

– Тебя там никто не ждет, разве что палач, – без обиняков ответила Хадуджи, – чтобы по приказу нашего брата положить заслуженный конец твоей грешной жизни.

– Это неправда! – воскликнула Салима. Возле рта и носа у нее пролегли белые полосы. – Меджид никогда так со мной не поступит – никогда!

Полные губы Хадуджи скривились в усмешке, полной ненависти:

– Собственно говоря, он уже вызвал для тебя человека из племени кульфа, который хорошо знает свое ремесло.

Салима ощутила, как пол уходит у нее из-под ног. Черные люди из суданского племени кульфа были мускулистыми великанами – примерно двух метров роста, – известными тем, что хорошо владели мечом. Считалось, клинок суданца мог с легкостью перерубить шею человека, словно травинку.

– Твое счастье, что вдовы нашего отца узнали об этом, – продолжала Хадуджи. – Они вступились за тебя и упросили Меджида отложить твою казнь до тех пор, пока твоя вина не будет точно доказана.

Салима скользнула взглядом по рабыням Хадуджи, по евнухам, каждый из которых был вооружен кинжалом и мечом, потом посмотрела на собственных слуг. Она знала, что их ждет. Перед угрозой пыток каждый человек в ее доме, будь то мужчина или женщина, расскажет все, что знает о своей госпоже, а она сама будет раздета и обследована прислужницами Хадуджи, а если понадобится – то и насильно. Ее веки затрепетали, комната начала кружиться перед глазами, однако она заставила себя выпрямиться и, выждав, пока не прошло головокружение, открыто взглянула на Хадуджи.

– Вам не нужно искать никаких доказательств, Хадуджи. Это правда, что вы услышали в Бейт-Иль-Сахеле. Я ношу под сердцем ребенка.

– Не жди милосердия лишь потому, что ты признала свою вину, – грубо набросилась на нее родственница и достала из складок платья письмо. Салима взяла его и развернула.

– Наш мудрый и милосердный брат передал мне это письмо для тебя – в том случае, если все слухи не окажутся клеветой.

– Он хочет послать меня в Мекку? – вырвалось у Салимы, когда она прочла письмо.

– В паломничество. В знак того, что ты искренне раскаиваешься во всех грехах и будешь просить Аллаха о прощении, – кивнула Хадуджи. – На время приготовлений к поездке он велел мне присмотреть за тобой. До твоего отъезда я останусь в этом доме.

Все члены Салимы судорожно сжались. Она старалась подавить охватившую все ее тело дрожь. Она слышала множество историй о девушках и женщинах, забеременевших, подобно ей, в грехе, и точно так же отправленных в паломничество по святым местам, к месту рождения Пророка. Ни одна из них, как говорили, не достигла цели назначения, не говоря о том, чтобы вернуться. То, что до сих пор грозило неопределенностью, обрело вполне явственные черты, и Салима уже ощущала холод клинка у горла. Пальцы ее судорожно впились в письмо, и, скомкав, она гневно его отбросила.

– Что это за мир такой, в котором любовь карается смертью? – она почти кричала. – Я никого не убивала, я ничего ни у кого не крала. Я всегда от всей души молилась и соблюдала все заповеди Священного писания. Все предначертано Аллахом – мне суждено было встретить этого человека, и я его встретила. И за это мне угрожают смертью? – Тяжело дыша, она сверкала глазами. – Вы можете мне тут о многом рассказывать, но только не говорите, что ваша совесть будет чиста, если вы предадите меня смерти. Вашу сестру!

Салима увидела, как под полумаской и шейлойв лице Хадуджи что-то дрогнуло. Кивком головы та велела своей свите удалиться. На вопросительные взгляды своих прислужниц Салима кивнула, и в то же мгновение сестры остались одни.

– Ты всегда была такой, – после маленькой паузы тихо вымолвила Хадуджи и подошла к окну. – Своевольной и несгибаемой. Я всегда боялась, что с тобой случится что-нибудь плохое. – Она вздохнула. – По крайней мере, ты раскаиваешься в своем преступлении?

Салима помедлила. Может быть, ложь послужит ей во спасение? Показное покаяние, деланная покорность?

– Мне очень жаль, что все так вышло, – призналась она, подходя к окну и вставая рядом с сестрой. – Но я не сожалею ни о чем. Ни о чем.

В уголке рта Хадуджи что-то дрогнуло.

– Неужели этот человек действительно значит для тебя больше, чем твоя семья? Больше, чем наши традиции и правила веры?

Губы Салимы тоже сморщились, и нерешительная улыбка заблуждала на ее лице.

– А разве вы оставили мне выбор? – спросила она. – Ведь он меня ни к чему не принуждал, он никогда ничего от меня не требовал, он никогда мне ничем не угрожал, он всегда относился ко мне с уважением и приязнью. А вы? Что делаете вы, моя семья?

Хадуджи прикрыла глаза. Салима поняла, как мало она знает эту сестру, хотя они и прожили долгое время под одной крышей, а потом часто ходили друг к друг в гости и их связывало очень многое. Хадуджи всегда казалась довольной своей жизнью, сначала ролью первой хозяйки в Бейт-Иль-Ваторо, потом – родной сестры султана. Но что творилось у нее в душе, чего она желала, к чему стремилась, – все это оставалось тайной за семью печатями.

– Тебе давно следовало уехать с Занзибара, – мягко проговорила Хадуджи, и что-то в ее тоне заставило Салиму прислушаться. – В тебе есть что-то, что не удерживается ни в каких рамках, что-то, что влечет тебя вдаль.

– Помоги мне, Хадуджи, – едва слышно прошелестела Салима в ту щель, что открылась между глухой стеной, разделявшей сестер, и которая медленно начала расширяться. – Я прошу тебя, помоги мне и моему ребенку…

Хотя Хадуджи стояла не шевелясь, Салима почувствовала в ней какой-то отклик, какое-то внутреннее движение. Как будто с каждым вздохом в ее непробиваемом панцире появлялись новые трещины и щели, в панцире, подобном ороговевшему панцирю черепахи, за которым она таила мягкость и человечность.

– Я завидую тебе, Салима, – едва слышно прошептала Хадуджи. – Твоей стойкости. Твоему мужеству открыто противостоять всем. И той жизни, которая еще предстоит тебе.

Свобода казалась Салиме такой близкой – протяни руку и возьми ее. Свободу, которую в такой форме она никогда бы не пожелала, но к которой она теперь начала стремиться – с каждым мигом своего бытия. Каждый день превращал ее жизнь в Каменном городе в тюрьму. И для этого не нужна была стража перед дверью. Для этого вполне хватало преисполненных ненависти косых взглядов, враждебных толков, от которых воздух просто вибрировал, неся в себе опасность – как бывает незадолго перед грозой. Бывали дни, когда каждый шорох заставлял ее вздрагивать, потому как он мог означать шаги солдат султана, пришедших за ней. Безумные картины с наемными убийцами, различные яды, добавляемые в еду и питье, картины ее казни завладевали ее сознанием, и ей стоило огромных усилий оставаться в ясном уме.

Не сойти с ума в эти дни ей помогал Генрих, не попасться в эту паутину запугивания и угроз, мучительных мыслей и предчувствий, в паутину, подобно неводу, все туже и туже стягивающуюся вокруг ее дома. У Генриха голова оставалась трезвой и по-прежнему разумной, он готовил заговор прямо в цитадели: в осажденном доме был защищенный островок, и хранительницей его была Хадуджи, присланная Меджидом в качестве тюремной надзирательницы и надсмотрщицы, однако по доброй воле и из сочувствия перешедшая на сторону молодой пары и ставшая союзницей… И очень медленно Салима стала осознавать, что она собирается сделать.

– Неужели это действительно необходимо? – Царапая ногтем указательного пальца кожу большого, она уставилась на бумаги, которые Генрих разложил перед ней.

– Да, если ты не хочешь потерять свои шамба(плантации), или их стоимость, – таков был краткий ответ. – Я считаю вполне вероятным, что ты утратишь все свои права, как только уедешь с Занзибара.

«Как только ты уедешь с Занзибара», – эхом отозвалось в ней, и она сжала кулаки. «Никогда, никогда я не захочу уехать с Занзибара навсегда», – решила она как-то еще в детстве, а теперь сама готова отречься от родины.

– А может быть, я еще сумею умилостивить Меджида, – прошептала она, обращаясь больше к себе, чем к Генриху. При этом она совершенно четко представляла себе, что все зависит не только от Меджида. Даже Хамдан, Джамшид и Абд иль-Вахаб не давали о себе знать с тех пор, как ее грех получил огласку. Настроения на острове были не на ее стороне; имя Биби Салме теперь означало не только предательство, но и грех – грех, которому нет прощения.

– Может быть, – ответил он и мягко коснулся ее плеча. – Но тем не менее мы должны быть готовы ко всему, а главное – не терять понапрасну времени.

Взгляд Салимы был обращен к двери. Мимо нее как раз сейчас два раба несли на плечах тяжелый ящик. Во всем доме царила суматоха сборов. Все было продано, включая украшения Салимы – под тем предлогом, что на паломничество требуются наличные, – все, что можно было продать: зеркала и серебряные лампы, ковры и драгоценные сундуки, часы и посуда. Действовали стремительно, ибо с каждым часом росла вероятность, что Меджид узнает об их обмане и сорвет план.

А теперь и мои плантации… Даже Кисимбани. Где мы были так счастливы. Еще несколько недель назад. Но кажется, прошла вечность…

Она снова посмотрела на документы. Написанное расплывалось у нее перед глазами, как будто она смотрела через вуаль. Вуаль из слез.

– Это ненадолго, Биби Салме, – услышала она шепот Генриха. – Пока волнение не уляжется.

Первые ящики с золотом, большая часть украшений Салимы и ее любимая белая кошка уже находились на борту судна «О’Свальда и К°», «Матильды», которая стояла на якоре в порту, готовая отплыть в Гамбург в любой момент, – с заходом в Бубубу, где Салима поднимется на борт с двумя прислужницами, которые еще даже не подозревали о своем сомнительном счастье.

– Это ведь единственный для нас выход, да?

Лоб Генриха покрылся морщинками, но тут же разгладился.

– Боюсь, что так.

«Это ненадолго», – повторила она про себя, окуная бамбуковое перо в чернила, чтобы собственной подписью передать все свои владения господину Рудольфу Генриху Рюте. И тут ее рука замерла в воздухе. Если Генрих получит ее плантации, это может означать, что…

– Ты не едешь со мной? – В ее голосе слышалось ужасающее осознание правды и вместе с ним – надежда на возражение.

Генрих отвел взгляд и покачал головой.

– Нет. Я остаюсь.

– Надолго? – Салима почти задохнулась. Голос Генриха, казалось, звучал озабоченно.

– Еще не знаю. На несколько недель, возможно, немного дольше.

В какой-то момент отчаянья Салима содрогнулась от ужаса при мысли, что стала жертвой обманщика. А не отсылает ли он ее прочь, навстречу неопределенной судьбе, чтобы завладеть ее немалым богатством? Но еще ужасней была пришедшая ей на смену уверенность: Генрих ничего от этого не выиграет. Если он останется здесь, наоборот, он может потерять все!

Казалось, он угадал ее мысли – как бы для утешения и придания бодрости он крепко обнял ее.

– Мне они ничего не сделают. Не посмеют, ни один из них… – Он старался успокоить ее, но в его словах не было убежденности. – Мне просто необходимо остаться! Прежде всего потому, что у меня есть обязательства перед моей фирмой «Ханзинг и К°». По меньшей мере, я должен им хотя бы это, поскольку некоторым образом подпортил ее репутацию. – Горечь последних слов перешла в открытую нежность. – И я останусь здесь с высоко поднятой головой, чтобы показать всему миру: я не стыжусь нашей любви и трусливо искать убежища где-то далеко я не намерен.

В Салиме боролись благоразумие и протест. Наконец она выдавила:

– Без тебя я не хочу уезжать.

– Тебе следует уехать, Салме, – настойчиво повторил Генрих. – Я знаю, при сложившихся обстоятельствах это очень тяжело. Но все же попытайся довериться мне.

Медленно кивнув, как будто хотела внушить себе это доверие к Генриху и к судьбе, она снова взяла в руки перо и подписала бумаги. Все до единой. Но едва успела поставить последний росчерк, как снова схватилась за чистый лист. Поспешно написав что-то на нем, она протянула все Генриху.

– Ты подпишешь – прошу тебя, подпиши! – документы, чтобы они все получили свободу?

Генрих пробежал глазами написанное. Насколько он мог понять из арабской вязи, речь шла об именах, которые ему были знакомы по визитам сюда. По количеству он мог судить, что приведен полный список рабов этого дома. Он озадаченно посмотрел на нее. То, что все рабы на ее плантациях получали свободу, будучи переданными ему, немцу, не имевшему права на владение рабами, Салима, казалось, поняла и смирилась с этим. Но сейчас она открыла собственные мысли и дарила своим людям такую же свободу, которой хотела для себя.

– И даже если меня за это еще больше невзлюбят в городе, это не имеет ровно никакого значения, – хрипло шепнула она.

– Завтра я все оформлю и занесу бумаги тебе на подпись, – пообещал он, целуя ее в щеку, и поднялся.

– Генрих…

Стоя уже в дверях, он повернулся к ней.

– …итак, послезавтра?

Он кивнул:

– Послезавтра ночью.

У Салимы внутри все мучительно сжалось. Непроизвольным движением она положила руку на слегка округлившийся живот, как бы защищая свое дитя от этого внутреннего бунта. Послезавтра. По христианскому календарю это будет 9 августа 1866 года.

– Я заберу тебя около десяти часов вечера и отвезу в Бубубу.