Текст книги "Гель-Грин, центр земли"

Автор книги: Никки Каллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Через год они уехали. «Юэль нужно в школу», – объяснила Мария Максимовна. «Можно и здесь, у меня связи, вас пропишут и устроят» «Нет; родители не хотят, да и она…» – помолчала и объяснила неохотно, будто рассказывала семейный секрет-«скелет»: «Мы же с севера, совсем другие. Здесь очень красиво: солнце, море теплое – Юэль и не знала, что в нём можно купаться; цветы в ладонь; и Рири такой – яркий, звонкий… А там снег и северное сияние – вы такое видели когда-нибудь? Странные сны, много ясновидящих. Она хочет домой – как Снегурочка тает. Пусть Рири не обижается, просто помнит Юэль; они из разных миров; но, может, еще свидятся…» Рири рыдал три дня, не ел, не спал; Хоакин отпросился с работы и сидел с ним на постели, читал Андерсена, которого Юэль подарила Рири, – «Повесть о Вольдемаре До и его дочерях».

– Пап, но ведь до мыса Шмидта можно доплыть на лодке?

– Можно. Ведь все реки и моря общаются.

– Здорово. А ты поможешь с лодкой? Ты умеешь делать из дерева, я видел стул Этельберты.

– Ну, лодки совсем по-другому делаются, не как стулья.

– А как?

– Знаешь, стул – это обычная девушка: идет по улице, в метро едет, и тебе до неё дела нет. А лодка – это как любимая…

– Как Юэль?

– Как Юэль – вроде из дерева, руки-ноги такие же, а по-другому – секрет в сердце.

– Пап, но если у тебя нет любимой, значит ты и лодку сделать не сможешь?

– Не смогу.

– Пап, ну ты влюбись в какую-нибудь из актрис, ты же постоянно кино смотришь…

– Нет, это будет не любимая, а мечта: я смогу сделать тебе яхту для путешествий по теплым морям, но не хорошую, крепкую лодку для холодных.

– Мне надо для холодных, да, – и они сидели под пледом, разглядывая картинки: замок, корабли, леса, горные тролли, дикие лебеди, русалочка и принц; спал, сложив морду на лапы, под кроватью Шторм; осень выдалась дождливая – из-за горя Рири. Новые соседи въехали ночью, в январе; Хоакин вышел взять почту: «Вокруг света», «Искусство кино», письмо от Альфонса и Адель в бледно-желтом конверте – фирменная бумага Тулузов; а вся площадка была загромождена вещами в чехлах; словно спящие люди; и новая табличка у звонка: «Де Фуатен». Это были люди из провинции – необыкновенно воспитанные и красивые; владельцы винодельни; Александр и Лилиан; они привезли сыновей в школы: Анри-Поля – ровесника Рири, родившегося двадцать седьмого октября днем, – в военную, Жан-Жюля – на три года младше – в художественную. Анри-Поль стал лучшим другом Рири. Они вместе поступили в военную школу; а на каникулах собирали банду и пропадали в улицах юга.

Хоакин просыпался иногда резко, с сердцем, полным привидений – старых газетных статей, историй из телевизора; и переживал – вдруг Рири сопьется, скурится, начнет употреблять наркотики; девушки, драки; шел на кухню, пил чай с бергамотом – «пей чай, чай полезен»; «Корабельные Новости» Лесса Хеллстрома; и помогало. Драки были; однажды Рири разбудил с ночной смены отца: «пап, не спи, проснись же» – всё лицо Рири затекло кровью; «кинули камнем», – объяснил еле-еле; «надо швы накладывать» «не, давай дома» «за что?»; и Рири извлек из-за пазухи окровавленной рубашки чудо – грязного котенка. «В футбол им играли», – и больше ничего не сказал, шипел только, как масло на сковороде, когда Хоакин сшивал ему пространство между носом и верхней губой. С тех пор Хоакин не боялся за Рири: мальчик был благословением Господа, воином света; жестоким, несгибаемым, как маршал на черном коне. У Рири остался шрам, сделавший его лицо некрасивым, но выразительным, как икона. А котенка отмыли, назвали Битлз; тоже белый, как невеста, и толстый, как Винни-Пух, голубоглазый, как супермодель, он стал хоакиновским – спал с Хоакином, баюкал его мурлыканьем, очень любил сайру в масле и сырую печенку, крутился под ногами в процессе готовки, когда звонил телефон, сбивал трубку лапой; гулял со всеми квартальными кошками; в общем, оказался лучшим котом на земле…

Странное это было время, полное солнца. Хоакин готовил рано утром, часов в пять, завтрак: тосты, апельсиновый джем и плавленый сыр с укропом, омлет, какао с корицей, сливки, масло, еще один фирменный тулузовский сыр – с оранжевыми прожилками, «мраморный»; «привет, па»; Рири выходил из спальни в одних трусах и рубашке – он стремительно взрослел, удлинялся, как строящаяся церковь; ели в наступающем рассвете, разговаривая о новостях; Хоакин выкуривал темно-коричневую, как бархат, сигарету; и уходил – в больницу, смотреть на кровь. Незаметно он становился лучшим врачом в стране; ему давали награды, повышали в должностях; но он продолжал приходить в операционную, дверь которой была открыта в коридор для «скорой»; халат, две маски в день; разные девушки в помощь; работать быстро, как спешить на свидание, – собирать куски людей, как пазлы. Если кто-то умирал, Хоакин заходил к Фуатенам; выпивал бутылку их белого, сладкого, как духи, вина; разговаривал о жизни, о фильмах, которые смотрел он, книгах, которые читали они; засыпал на диване с Битлз, помолившись Богу, будто занявшись любовью, и не слышал, когда приходили Рири со Штормом. Рири приходил порой совсем ночью; включал свет в прихожей – китайскую бумажную красную лампу шаром; Шторм бежал сразу на кухню, наедался консервов из миски, разбрызгивая по полу; Рири же шел в ванную, пел тихо в пене песни из уличного радио и порой тоже не доходил до кровати – утром Хоакин переносил его с резинового коврика в ванной в спальню – комнату, полную одежды, карт, лунных, звездных, вокруг света, журналов и учебников. Никакого порядка, никакого абсурда – Хоакину казалось, что в его жизни поселился западный ветер.

Несколько раз Рири и Анри-Поль уходили в походы. Они уже придумали, чем заняться после военной школы, – съездить в Тибет и поступать на геологический факультет. На свой пятнадцатый день рождения Рири привел Хоакина в специализированный магазин и заказал целый набор: молотки, ярко-красный рюкзак величиной с двухкамерный холодильник, спальный мешок, прорезиненную, тоже ослепительно красную палатку и сапоги на высокой шнуровке. «Я думал, такие альпинисты носят, а геологи – кирзачи» «Не дури, пап». А пока они гоняли на велосипедах с еще парой мальчишек (это и называли бандой), защищали животных и помогали целому списку людей, среди которых были герои войны, – сходить в магазин, аптеку, выгулять собаку; матери-одиночки, детский приют, и даже знаменитая певица – однажды в целях рекламы владелец бродячего цирка попросил её сфотографироваться с его львом по кличке Мэр: она вошла в клетку, а лев – черт знает почему, до этого, уверял директор газетчиков и милицию, такого не бывало, даже уборщицы заходили, не задумываясь, – кинулся на женщину, разбил ей позвоночник. Рири покупал ей книги, брал фильмы у отца, помогал с креслом-коляской, дарил цветы, играл в шахматы; познакомились они в больнице: Рири пришел к отцу, заглянул в палату, из которой вышли фотографы. Она лежала вся в цветах, красивом кружевном пледе, одна – и рыдала, косметика текла по лицу; «зачем меня по-прежнему продают?» – спросила она подростка, похожего на тонкое хвойное дерево.

И все детство, и отрочество, и юность над его столом письменным провисела фотография: Юэль обернулась на свое имя; черно-белая, совсем не похожая на себя – тонкие переливы цвета; две косички – их заплетала бабушка, как благословляла по утрам; в глазах отражается облако над городом; в форме кита; на нём – золотой отблеск заката. Когда задавали слишком много уроков, Юэль соглашалась, что учителя – бездарны и мучительны; как вкус анальгина; когда у Рири что-то получалось – Юэль становилась цветной, от карт, от лампы из раковины; он рассказывал ей каждый свой день, будто в телефон; Хоакину из соседней комнаты даже казалось, что он слышит ответы, как в театре суфлера – первые ряды. «Без неё я бы умер; без неё, пап, без тебя и Шторма, и Анри-Поля – но без неё всё же скорее», – и Хоакин, под локоть которого залазили собака и мальчик, ровно в середине развязки «Шоколада» или «Гарри Поттера и узника Азкабана», покорно соглашался быть на втором, третьем, десятом месте в жизни сына; перетасовка ценностей – это нормально, больнее, если всё остается, как в стеклянном шаре; неизменность, подлинность, неспешность; вид из окна – забор, стена с плющом, а не луг, не море, не бесконечность Поля Элюара; «я найду её, пап, найду, обойду весь мир»…

На шестнадцатый день рождения Хоакин и Фуатены сговорились об общем подарке для мальчишек – все поехали на лыжную турбазу в горах через границу; не Тибет, конечно, но оба Анри были счастливы. Стеклянно-деревянные домики, легкие, как женское белье, огромные сосны. На лыжах Хоакин держался уморительно и предпочитал сидеть в баре с другими неудачниками; как Бриджит Джонс; пил кофейный ликер, махал Рири сквозь стекло. Лилиан де Фуатен присоединилась; они много разговаривали: об искусстве, еде, кино; «почему вы не женились второй раз?» Хоакин ответил – типа не полюбил. Ночью пошел снег; Хоакин вышел из ванной, Рири открыл окно и ловил снег на язык, ладони, глаза; «пап, смотри, какая красота»; потом залез под плед к Хоакину. «Можно оставлю окно открытым?»

– Что тебе так нравится в снеге?

– Он бриллиантовый. Представляешь, пап, есть люди, которые никогда не видели снега.

– Есть люди, никогда не видевшие моря. Или гор. Или пальм.

– Море – оно похоже на озеро, на широкую реку, у которой просто не видно берегов. Горы – это высокие холмы. Пальмы – лохматые девушки. А снег – снег ни на что не похож… Когда-нибудь я уеду в края, где будет полно снега.

– Мы с юга, Рири, у нас сердца – огонь.

– Значит, тем более. Нужно ехать в далекие холодные страны – нам там будет не холодно; и смотреть, влюбляться, жить.

– А фамильный тулузовский сад? Он тебе не интересен? Таких нет на севере…

– Фамильный сад – это не фамильная честь. Можно бросить. Пусть зарастает. Ты же тоже ездишь редко.

– Тогда читаем на ночь «Ледяную Деву»: Рири не Руди – сердце, которое не замерзнет. – Рири всегда таскал с собой ту старую книжку Андерсена; засмеялся, понял отца, схватил подушку, начал душить; потом заснул на его руке, тяжелый и теплый, как щенок, со слипшимися темными прядями. Хоакин накрыл его пледом покрепче, поцеловал в висок и стал смотреть на снег в оранжевом свете фонарей турбазы; он тоже видел его впервые, но ничего не сказал Рири – снег ему не понравился; говорил о смерти; не заметил, как заснул; проснулся – Рири уже не было. Всю комнату выстудило; закрыл окно; спустился в кафе, заказал омлет с грибами и печенкой, горячий шоколад; подошли Фуатены, сказали, что Анри-Поль и Рири ушли кататься на самый сложный склон. А потом время покатилось, словно с горы: гуляли, лепили из нового, влажного, как женское, снега фигуры на конкурс; получили первый приз – тот самый хрустальный шар с домиком внутри; Лилиан взвизгнула от восторга: «Вилфред Саген – её любимый герой», – сказал Александр; и вдруг земля дрогнула под ногами – издалека, будто упало что-то железное; «пожалуйста, войдите в здание», раздалось из радио. И они все трое поняли: случилось плохое.

…По склону, куда пошли кататься Рири и Анри-Поль, прошла лавина. Засыпало двадцать человек, в том числе и их. Хоакин и Александр вошли в бригаду спасателей: Хоакин как врач, Александр как большой и сильный человек. Казалось, он поднимает горы, перетряхивает их в поисках сокровищ. Не говорили друг другу ни слова. На третий день нашли первых людей. Кто-то задохнулся, кого-то раздавило сразу. Хоакин проклинал снег, Бога; обещал ему уйти в монастырь, все свои деньги, а потом нашли – в пещере, куда Анри-Поль зашел поправить ремешок на лыже, Рири – попить из фляги. Они были живы, только очень устали, потому что копали изнутри. Белые и темноволосые, были похожи на сказку – черное дерево и снег; Хоакин обхватил Рири, как медведь, сел в снег и заплакал – впервые за жизнь Рири; качал в объятиях, как в самый первый день знакомства, когда Рири не хотел спать; оказывается, это самое дорогое в жизни – капризный надменный прекрасный мальчишка; смысл бытия; нежность как разрывная пуля; «папа», – сказал Рири сквозь плед; «я так скучал по тебе; я знал, что ты не оставишь меня», – так Хоакин сам обращался к Богу, а Рири – к нему, неверующий; «я люблю тебя; только ты меня сейчас задушишь»…

А в год самого окончания школы случилась еще неприятность – слава богу, не горе – а как пчелы – чужие вторгаются в твою жизнь и пытаются объяснять, что ты ничего не добился, а жить надо так и так – как все. Рири и Анри-Поль вступили в молодежную организацию коммунистической партии, пошли на митинг против войны с маленькой оранжевой страной – их арестовали. Мало того – «засветили» на всю страну и даже международ; Хоакин включил телевизор с новостями и увидел своего сына как сенсацию: «молодые коммунисты, как и прежде, надеются изменить мир» – в первом ряду, страстное, как костер, лицо. Их обливали водой, потом били; Хоакин почувствовал, что разум сползает с его головы, как парик, начал звонить по участкам, пока не пошел в туалет, и телефон зазвонил сам – Рири сказал, где он; «ты живой?» «папа, зайди к Фуатенам, Анри-Поль со мной, а у них нет телефона». Они все поехали в участок; передали еду: бутерброды с сыром, фрукты, минеральную воду – больше было нельзя; суд по несовершеннолетию дал десять месяцев условно. На суд приехали Альфонс и Адель – они совсем не старели, словно Хоакин только что родился у них: смуглые, гибкие, пропахшие молоком и садом, едой, полной специй; Хоакин не представлял, что они скажут – далекие от политики, от зла, телевидения, путешествий; «не наш, – скажут, – ну-ка, Хоакин, признавайся, откуда у тебя этот пацан – и, главное, зачем?» Но Адель только спросила за вязаньем – безумного раскраса носки – черно-сине-бордово-золотистые полоски – обычным голосом, как «налей мне чаю», или «сколько времени», или «как пройти в библиотеку»:

– Рири – «красный»?

– Да.

– Я думала, это уже немодно.

– Мам, ну это ж не только мода, это еще убеждения. Ваша с папой вера – тоже давно немодно. Но это ваши убеждения, и люди за них держатся крепче, чем от притяжения.

Адель кивнула, соглашаясь; промолчала ряда два – бордовую полоску; потом взглянула на Хоакина поверх вещей, всей истории – Помпей, Карла Великого, раскола церкви, Жанны д’Арк, двух мировых войн:

– А ты во что веришь, Хоакин?

– В свое дело, он – врач, это важнее священника, Адель, – сказал Альфонс из бархата кресла-качалки, которое они привезли с собой в подарок, – глубокое, темное, как осень, с изогнутыми в стиле модерн подлокотниками; Битлз лежал у отца на коленях, как саше в белье, прокуривался трубкой – черный испанский табак, крепкий, как мускус, душная комната; а в глубине квартиры спал в своей комнате, полной путешествий – из Петербурга в Москву, капитана Кука, в поисках нулевого меридиана, – Рири; и Хоакин думал – все здесь Бог, а особенно мой сын, все сыновья…

Из военной школы их собирались исключить – жалобу подала половина родителей других кадетов; обидно было, потому что Рири и Анри-Поль были отличниками, – прямо не верилось; Хоакин никогда не спрашивал Рири об оценках, как и его – родители; живи как хочешь – будь свободным, чтобы мечтать не о свободе, а о свершениях; но Альфонс в кои-то веки воспользовался репутацией Тулузов – самым старым родом в городе и округе, потомками смуглых королей, евших с золотых тарелок; позвонил, пришел; и мальчишки получили на выпускном свои золотые погоны и сабли отличников. Рири свою повесил на стену над кроватью, собрал рюкзак, зашнуровал ботинки под колено и уехал – со Штормом и Анри-Полем, ярким, как вино, – темные брови, губы вишневые, глаза темно-карие, как из шоколада; красивый молчаливый парень; рано начал курить – как Альфонс – трубку; иногда Хоакину казалось, будто Анри-Поль больше, чем просто парень – просто человек, а что-то вроде Наблюдателей из мистических сериалов – не боги и не смертные – всё знают, обо всем молчат. Уехали они далеко – в Тибет, не испугавшись после лавины гор; потом на Крайний Север; открытки – края, где идет снег; потом в большом городе с морем, портом, маяками поступили в университет.

Хоакин всё собирался приехать – но не мог: не представлял других краев, кроме юга. Ездил домой, собирал с рабочими яблоки и груши; финики, сливы; цвели самые яркие розы – махровые, всех оттенков крови; варили варенья; летние сыры – с оранжевыми прожилками, укропом, орехами, корицей – пахучие, как парфюмерный магазин. Адель среди сада, трав, кастрюль становилась всё больше и больше похожей на принцессу – дома она носила длинные, как в фильмах «Властелин Колец», тяжелые шлейфовые платья, с рукавами до пола; тонкая золотая сеточка на черных, как земля сада, волосах. У Альфонса серебрились только виски; словно роса; по вечерам он читал на веранде Бальзака; а утром вставал раньше всех: шел на кухню, ставил кофе, садился на табурет и курил; на другой табурет вспрыгивал мягко Битлз, которого Хоакин привозил с собой в корзине; и они смотрели друг на друга до наступления рассвета, как на воду и огонь. Хоакин вставал вторым – заходил на запах кофе; видел их и смеялся; «пап, я бы так хотел стать таким, как ты» «оставайся» «работа». Они уважали его работу – спасать жизнь; никогда не видели, не спрашивали, будто сговорились в начале его жизни; но все знали – может, из его собственных мыслей, снов; иногда Хоакину казалось, что они знают его будущее, как две гадалки. Но о Рири спрашивали всегда – Рири был не в их власти – не родившийся под Белой ивой, белевшей в саду по ночам, как луна; не плоть от плоти сада, запахов, жары, розовых камней, зеленоватых, как глубина зрачка, ящериц, сыров – магических шаров и квадратов…

Через год Хоакин получил от Рири бессвязное письмо: «Юэль, пап, представляешь, она здесь живет. Её маме стало плохо на севере, и они переехали в этот порт – морской воздух, ламинарии на ужин и всё такое. Но что-то еще загадочное – с самой Юэль… она больше не танцует. О, пап, какая она… Белая, прозрачная, как ракушка, как сахар… Я люблю, понимаешь?.. Но она любит другого? совсем не любит – холодное, как в Гауфе, сердце. Я сказал – выходи за меня, принес кольцо – но она сказала: нет. Но почему? Ведь я ждал её всю жизнь. Твоя фотография у меня над столом. Но она как глянет – и в слезы. Прихожу назавтра: уехала. Бабушка не с ней… Куда, пап? Мне нужно искать её – я же обещал. А вдруг она снова полюбит меня, как тогда – в дождь…» Хоакин испугался, что Рири сошел с ума, отпросился в больнице, отдал Битлз Фуатенам, собрал вещи и купил билет на самолет. Их было даже три; Хоакина тошнило в конце от бессонницы. По конверту он нашел адрес. Открыл Анри-Поль; он стал совсем взрослым – невероятно красивым, но как картина в музее: огромный парусный корабль вот-вот выломится из рамы на зрителя; запах соли повсюду.

– Вы рыбу, что ли, солите? – спросил с порога Хоакин.

– Здравствуйте, дядя Хоакин, – Анри-Поль вытащил изо рта трубку. – Это воздух так пахнет. Здесь недалеко порт – из окна видать…

– А где Рири? В университете?

– Ищет Юэль.

Хоакин прошел, ожидая бардака, но комнаты были в абсолютном порядке; словно кто-то собрался уезжать. Посреди одной стояла стремянка, а на потолке висела надпись на красном шелке: «Слава мне, великому!». Хоакин сел на софу – антиквариат, красное дерево, серебряная с розовым обивка – кукольная мебель; «расскажи». Анри-Поль поставил кофе, сел напротив в такое же кресло – ножки-драконы; рассказал, показалось Хоакину, сказку: Рири и Юэль столкнулись в университете, на лестнице, он сбил её с ног, полную книг, дисков, пластинок, она обругала почем зря, а потом, подбирая, посмотрели друг на друга и сразу узнали – семнадцать лет спустя. Рири влюбился, как разбился; был принят дома; квартира на вершине небоскреба; пил чай с бергамотом, разговаривал о камнях и породах – родители Юэль были в восторге; Витас Вайтискайтис, оказывается, профессор на их кафедре – старшие курсы; собрался взять обоих Анри с собой на практику зимой, на мыс Шмидта. Рири научился летать на самолете, написал в небе: «я люблю Юэль». Купил её любимые цветы – желтые нарциссы – все в весеннем городе: миллион один цветок; заполнил комнату Юэль, как корзину. Купил два кольца из сплава серебра и золота – как они с Юэль. Собирался делать предложение утром; но дверь не открывали. Рири прокараулил у подъезда, вышла мама – Роберта; испугалась, когда он упал на колени и спросил, зачем Вайтискайтисы хотят его смерти. Роберта расплакалась, пригласила в дом, опять налила чаю с бергамотом. Оказывается, сразу после приезда с юга, на второй день, Юэль, катаясь с горки, упала и повредила позвоночник. О танцах пришлось забыть. Десять лет в корсете. Детей иметь нельзя. Почти не выходила из дома – в университете учится заочно. Постоянно хотела умереть – девушка, лицо которой помогало Рири жить все эти годы. Единственный парень в её жизни, двоюродный брат, – парень неплохой, но очень простой; ему была нужна протекция в университете от Витаса; начал ухаживать за Юэль; но Витас и Роберта всё поняли и мягко отказали в дружбе. И вдруг появляется Рири – как небо на голову; сильный и сверкающий, как море в полнолуние; и Юэль ожила – любви родителей ей было мало. Но двоюродный брат, не поступив на нужный факультет, прознал, подкараулил из университета; сказал неожиданно грубо и убил: «Дура инвалидная, думаешь, ты ему нужна… Папа твой. Половина геологического мира продаст за родство с ним душу». Юэль испугалась, рассуждала весь вечер у зеркала, ломая пальцы; но в безумие верить проще, чем в разум; доказано историей церкви и коммунизма; испугалась и уехала. «Куда?» – закричал Рири, вскочив и опрокинув на себя весь чай, – пропах бергамотом. Но Роберта не сказала; «прости, Рири, мы тебя понимаем; но ты тоже нас пойми – она может и не прожить долго: каждый день мы ждем, что она сломается – в прямом смысле, как веточка вербы; а ты… Чудесный парень. Мария Максимовна до сих пор помнит тебя. Но ты совсем из другого мира…» «Сериал какой-то», – ответил Хоакин. Анри-Поль согласился. Подоспел кофе. К ночи пришел Рири. Хоакин открыл дверь и не узнал его: резко-красивый мужчина; черные волосы, шрам над губой, темные провалившиеся глаза; синяя рубашка со священническим воротником, приталенная куртка из серого вельвета.

– Папа? Как твои дела?

– А твои?

– Ты же знаешь…

– Тебе чем помочь?

– Не знаю. Можешь дать мне денег. Они закончились, когда я купил нарциссы.

– Жалеешь?

– Я бы еще купил – в одном магазине оставались.

– Какая она сейчас?

– Похожа на снег.

– А ты говорил, на снег ничего не похоже.

– Не знал…

Рири не просто был в горе – казалось, он купец-скупец и утонул корабль со всем его имуществом: золотом, амброй и экзотическими фруктами. Хоакин сел к телефону и обзвонил: ж/д и морской вокзалы, аэропорт, автовокзалы; «я уже там был – не дают сведений о пассажирах». Хоакин взял его за руку, и они пошли по городу. Собирался дождь. «Пап, знаешь, о чём я мечтаю: о городе, который построю сам; огромный порт с северным сиянием; люди там будут похожи на птиц; дети будут рождаться либо фантазерами, либо ясновидящими; на вершине горы будет стоять разноцветный маяк, и, когда в городе будет идти дождь, он не будет черным, серым, одиноким, а – желтым, синим, зеленым, красным… красиво, правда?» «Я хотел бы погостить в твоем городе», – ответил Хоакин; «несмотря на снег?» «не смотря на снег». Рири сжал его руку, и дождь потек по их лицам. На углу сияла, как папоротник в ночь Ивана Купалы, синяя вывеска кафе. Они зашли, заказали кофе: со сливками, корицей, перцем. Кафе было с детской комнатой, стены расписаны цветами, мягкие игрушки, ковер; на стене – телефон под начало серебряного века. И справочник. «Мария Максимовна Вайтискайтис – почему мы не подумали? вряд ли Юэль уехала далеко – родители не отпустят»; Рири подошел медленно, будто не цифры, а каббала; нашел и позвонил. «Юэль? Это я, Рири… Здесь дождь, а у тебя?.. Простыла? Хочешь, привезу тебе мед… Всё в порядке… Я простил… А ты выйдешь за меня?» Хоакин положил в карман его куртки на спинке стула деньги и уехал домой, на юг.

Альфонс и Адель умерли в один день. Это казалось концом сказки, но так и было – самоубийством они не кончали; ничем не болели; просто уснули; управляющий зашел в дом за распоряжениями и увидел их, сидящих рядышком в плетеных креслах, держащихся за руки, спящих. Им было по девяносто восемь лет. «Красивые они были такие, светлые, как в саду сидели; сразу видно – прямиком в рай», – рассказывал управляющий Хоакину. Хоакин бродил по дому, завешенному лиловым бархатом, – традиции похорон, передававшиеся от служанки к служанке: правнучке Этельберты; казавшимся шкатулкой с драгоценностями – вещи изнутри, какими мы их не видим. Теперь дом, сад, огород, коровы, сыроварни – вся ферма Тулузов была его; когда-то он бежал из этого места; а теперь магия овладела его душой, как поэзия символистов; он написал в город, в больницу, что увольняется; получил кучу денег и остался здесь жить. Научился разбираться во времени без часов и звуках; запахе молока и специй; вести счета. Ездил на семинары сыроделов, как отец. Покупал саженцы. Слушал по ночам щелканье соловьев, курил свои тонкие бархатные сигареты, поймал себя на том, что бессонница вернулась. Однажды взглянул в зеркало и понял, что полностью седой и ужасно похож на Альфонса. А еще через век пришло письмо от Рири: «Привет, пап. Поздравляю, ты уже дед. Представляешь, он родился в ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое октября; как мы с тобой. С моря шла буря; сорвала половину якорей. Скажи, как его назвать. Мы живем в том самом, мною придуманном городе. Города пока нет, но есть порт, и море, и разноцветный маяк. От него снег и дождь кажутся драгоценными камнями. С Юэль всё хорошо – случилось чудо, и после родов она полностью здорова. Она хочет назвать его Марк Аврелий. Пожалуйста, спаси меня, предложи разумное. И приезжай, если захочешь…» Хоакин изучил количество марок, равное годам без сына, и отправил телеграмму: «Назови его Месть. Большой привет Юэль». Еще один Тулуз, родившийся вдали от Белой ивы, зато под небом, полным снега… «Очень смешно, – ответил Рири, – мы нашли средний между твоим и вариантом Юэль: Робин Томас. Он очень классный. Всё понимает. Никогда не орет. Молчит и молчит, только смотрит. Приезжай, пожалуйста. А то я постоянно в походах; а Юэль – она опять танцует – на гастролях. Детского сада еще пока нет. А у тебя, как продукты, пропадает великий педагогический талант…»

Робин Томас родился в черную тяжелую ночь, когда с моря пришла буря, огромная, как лабиринт, и снесла половину кораблей в порту. Корабли были со стройматериалами для продолжения этого самого порта; в разорванное, как платье изнасилованной девушки, небо заглядывала луна, пронзительно-золотая; а мама Робина Томаса – хрупкая, как замерзшие ветки в лесу, – родила его без единого крика, уцепившись только до крови в руку папы Робина Томаса – Анри Тулуза, но все называли его Рири, потому что лучшего друга папы звали тоже Анри, и он был старше на несколько часов, поэтому имел право на полное имя. Отец Робина Томаса был геолог; а мама – балерина; он был первым ребенком, родившимся в маленьком строящемся городке, который обещал быть огромным портом. Отец уходил в горы на месяц, на два; мама почти в это же время и на это же уезжала в другие города – на Большой земле – танцевать в позолоченных театрах. Еле выше сына, будто того же возраста, капельки янтаря в ушах; прохлада белых цветов – это было ощущение от мамы. Поцелуй в щеку от папы – небритого, черного, как волшебный рыцарь на каменном мосту; «ну, всё, ешь суп, не доводи деда». За Робином Томасом в отсутствие родителей приглядывал дед – папин папа; он, собственно, в город только за этим и приехал – с жаркого юга; для Робина загадкой был юг – огромные пляжи, лохматые деревья, похожие на девушек в темных платьях; розы, семена которых дед привез и всё возился утром, пока Робин спал, в теплице. Дед изменил полностью весь мир, в котором до этого жил Робин, – сказал, что им непременно нужен сад: мужчина не мужчина, если он не влюблен и не вырастил сад; садом назывались комья грязи позади дома; дед выходил в сапогах по колено и ругался: «опять туман, опять дождь; здесь только мхи и растут; а дети не растут; цветы не растут»; хотя Робин рос как на дрожжах; на йогурте и консервированных сливках; продукты привозили в город на вертолетах. Дед был еще выше папы, стройный, как олень; Робину Томасу он казался высоким деревом – сосной на мачту; «дед, – говорил Робин, – ты грот-мачта»; все дети здесь говорили о кораблях; дед опускался со своей седьмой высоты, кожаные штаны скрипели, как снасть в тяжелый ветер, и отвечал, взяв Робина за подбородок: «ты, слава Дижона», не объясняя, словно заговаривая от порчи. Еще дед любил готовить – всякие разносолы из консервов; поругиваясь на огненном наречии, которое привез со своего юга, вместо фотографий; у Тулузов первых в городе появился холодильник – дед заказал его с Большой земли. Острые пельмени с грибами, майонезом и чесноком в горшочках; перетертые супы из молока и овощей; гуляш с красным перцем и помидорами; всякие пирожки, начинки, кексы; «детей не кормят ничем; консервы эти; тушенка-сгущенка; как тут расти, золотеть». Еще одной радостью для деда стала рыба – новая игра; купил лодку, учился у здешних стариков. Через полгода уже мог с закрытыми глазами разделывать кальмаров.

От этой странной крови – южной, сводящей с ума по ночам снами с золотом, и северной, холодной, маминой, русалочьей, – Робин Томас рос совершенно необыкновенным; будто в пророчестве «придет иной, покорит все моря»: волосы сияли в темноте, как нагретые за день камни под водой; а глаза – мягко-карие; алые губы, розовые щеки – мулине вышивали по шелку; китайская живопись; шекспировская страсть.

– Ты похож на прабабушку, – однажды сказал дед; а Робин Томас в это время обнаружил существование в мире жука.

– Дед, смотри, жук, – дед опустился с высоты грот-мачты и тоже стал смотреть на жука. Жук был преудивительный – рогатый, ворчащий, толстый, как монашек, и переливающийся.

– Бархатный, – сказал дед.

– Что такое «бархатный»? – полюбопытствовал Робин Томас.

– Ткань такая, очень тяжелая и мягкая, и сверху, – дед пощупал воздух длинными прокуренными пальцами, худыми, как сухая трава, – словно мхом покрытая.

– Здорово, – ответил Робин Томас. Они еще час смотрели на жука, отнесли потом с дороги, чтоб не раздавили, и на обратном пути, уже в городе, сказал неожиданно: – Дед, а я никак не могу быть похожим на прабабушку. Я ведь маленький мальчик, а не старая женщина. Про жука мне понравилось больше.