Текст книги "Мятеж не может кончиться неудачей"

Автор книги: Никита Сомов

Соавторы: Андрей Биверов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

В главных газетах Австрии и сопредельных стран появились материалы, в которых описывались проблемы Hermannstadter и приводились прогнозы на возможное банкротство от «авторитетных экспертов», что также подогрело тему и вызвало еще большее бегство вкладчиков.

В итоге на вторую неделю кампании по дискредитации отделения и филиалы банка буквально штурмовали клиенты, испуганные возможной потерей депозитов. Отток средств в результате распространившейся слуховой волны и паники достиг 100 тыс. австрийских гульденов в день. Акции банка стремительно дешевели, за неделю потеряв 60 % своей стоимости.

Руководство банка было в панике. Отчаянные попытки успокоить акционеров и вкладчиков только усугубляли ситуацию. Особенно сильным ударом стал выход статьи в «Vorstadt Zeitung» в которой небезосновательно заявлялось, что председатель правления тайно продает акции банка (информации была подлинной, предоставил Иохан Шварц, который, будучи секретарем члена правления, был курсе закулисных решений). Разразился страшный скандал. Председатель был вынужден уйти со своего поста. Акции упали на самое дно.

На фоне всеобщей паники ребята Абазы начали планомерную скупку акций Hermannstadter Algemeine Sparcasse. Буквально через несколько дней было выкуплено в совокупности более 65 % акций. Падение остановилось. В этот момент в Hermannstadter поступили неожиданные предложения сразу от четырех частных банков, которые уведомляли правление, что являются обладателями миноритарных пакетов акций, позволяющих требовать место в правлении. Одновременно все эти банки утверждали, что готовы публично подтвердить финансовую состоятельность Algemeine Sparcasse и гарантировать сохранность депозитов его вкладчиков. Правление, не видя другого выхода, ухватилось за представившуюся возможность обеими руками. В кратчайшие сроки был сформирован новый состав руководства банка, в который вошли представители новых акционеров.

Сразу после этого в прессе появились заявления, что трудности Hermannstadter Algemeine Sparcasse были преувеличены и на самом деле банк не испытывает финансовых проблем. Те же самые эксперты, что буквально неделю назад уверяли, что Hermannstadter вот-вот обанкротится, сейчас с той же убежденностью доказывали, что никаких проблем у банка нет и не предвидится. Новые члены правления заявили о предоставлении гарантий по сохранности вкладов. Буря утихла. Успокаивающиеся вкладчики перестали штурмовать кассы банка. Акции снова поползли вверх.

В итоге, после нескольких месяцев подготовки и трех недель активной кампании, ведомству Абазы удалось захватить третий по величине банк Австрии. Так, затратив немногим более 4 миллионов рублей, мы получили контроль над банком, капитал которого составлял 51 миллион австрийских гульденов (32 миллиона рублей).

Но это была лишь первая ласточка. В течение нескольких месяцев по схожей схеме были захвачены бельгийские Banque Commerciale d'Anvers и Banque Liegeoise, а также новоиспеченный шведский Skandinaviska Kredit. Посредством слияний и проникновения в совет акционеров удалось добиться контроля над немецкими Norddeutsche Bank и Diskontogesellschaft.

В России же главным успехом команды Абазы стал указ 8–08, плод раздумий двух хитрых евреев, Лейфмана и Гольдмана, один из которых был выкрестом, а у второго и вовсе ближайшим прямым родственником из «избранного народа» был прапрадед. Эта пара настолько мастерски обставила дело с не участвовавшими непосредственно в покушении заговорщиками, что мне оставалось только аплодировать стоя. Схема была чрезвычайно простой. Всего-то нужно было уговорить наших сидельцев перевести свои зарубежные счета в уже полностью подконтрольный нам Banque Liegeoise. А дальше чуть-чуть подредактированный вексель отправлялся в Бельгию, где по нему деньги без всяких затей просто обналичивались.

Причем развела эта пара на деньги практически всех, исключения можно было по пальцам одной руки пересчитать, и то это были явно клинические случаи, когда жадность гармонично сочеталась с природной тупостью. В завоевании доверия клиентов в ход шло все: и письма, написанные почерком родных и близких (не отличить!), и газетки с нужными статьями демонстрировались, и соседи в камеры, на нужные мысли наталкивающие, подсаживались. В общем, красиво ребята сработали.

Единственное, на чем они прокололись, – слишком уж поторопились снять деньги с последней партии бельгийских счетов. Хотя тут их вины особой не было, все дело было в несогласованности работы свежесозданных департаментов внутри ведомства Игнатьева. Поспешили ребята из I департамента выдворить заговорщиков из страны. Настолько, что Лейфману и Гольдману пришлось отправлять своим коллегам в Liegeoise телеграмму с указанием немедленно снять деньги со счетов бунтовщиков. Иначе была велика вероятность того, что истинные владельцы счетов прибудут в Данциг быстрее, чем их векселя в Бельгию. Потом концы, конечно, почистили, но по выговору и Игнатьев, и Абаза от меня получили.

Но это были мелочи, а в целом к концу 1864 года у меня была в руках собранная и слаженная команда, изрядно поднаторевшая в финансовых войнах. Однако главная битва была впереди, и местом ее должна была стать Англия.

В весной 1866 Лондон должна будет захлестнуть банковская горячка: из-за финансовых спекуляций разразится финансовый кризис, в результате которого обанкротятся многие крупные компании. Но настоящая паника в Сити должна будет начаться после объявления о банкротстве 11 мая 1866-го крупнейшего частного банковского дома Великобритании – Overend, Gurney & Со. Этот гигант, специализирующийся на кредитовании торговли и кредитах под залог акций вновь создаваемых компаний, был поистине «банком банков». Вместе с его падением разорились сотни английских мелких банков, железнодорожных компаний, заводов и фабрик. Собственность разорившихся текстильных фабрик и сталелитейных заводов будут распродавать за бесценок. В одном только Ланкашире разорятся 80 хлопчатобумажных компаний, их фабрики будут разрушены, первоклассные станки уйдут по цене металлолома. Железнодорожные компании будут продавать практически новые, отслужившие всего 1–2 года, паровозы по совершенно смешной цене в несколько сотен фунтов.

После того как я поделился этой информацией с Рейтерном, Бунге и Абазой (последнего пришлось ввести в заблуждения относительно источника этих сведений, но, по-моему, этот хитрый молдаванин уже начал что-то подозревать…), совместными усилиями был выработан план. Даже нет, ПЛАН. Конечно, кризис 1866 года не сравнить с более поздней волной в 1872–1873, однако и на нем нам, возможно, удастся изрядно поживиться.

Действовать приходилось очень быстро. Финансовое законодательство Соединенного Королевства было на редкость изощренным, и такие грубые атаки, как на австрийский Hermannstadter, там бы не прошли. Владельцы банков регулярно публиковали в ведущих газетах отчеты о своей деятельности и фактически были слабо уязвимы для информационных атак. Кроме того, мои финансисты опасались, что излишне грубая игра в лондонском Сити может спровоцировать банковский кризис раньше, чем это было в нашей истории, и мы просто не успеем к нему подготовиться. Поэтому пришлось раскошелиться и по-тихому купить несколько частных, семейных банков (хотя стоило очень, очень дорого!), в которые за полгода были перекачаны практически все наши резервы, буквально высосанные за последние годы из России. Это позволило существенно упрочить положение теперь уже наших банков на английском финансовом рынке. Мы стремились успеть как можно более глубоко укрепиться в Англии до кризиса, дабы непосредственно перед ним взять в государственном банке Англии дополнительные займы, с фиксированным сроком возвращения и в твердой валюте. Тогда в период биржевой паники мы могли бы играть не только на свои, но и на заемные средства, существенно увеличив тем самым масштаб операции. Ну и конечно, заставить чванливых англичан раскошелиться и профинансировать свое собственное разорение было бы высшим классом финансового спекуляжа.

При успешном развитии дел, по самым скромным прикидкам, мы должны заработать на одних только операциях в Сити 35–40 миллионов фунтов стерлингов. Общий же объем выручки от операции в наших расчетах составлял порядка 100 миллионов фунтов, что, если переводить на современные деньги, составило бы около 11,5 миллиарда фунтов стерлингов или… миллиардов долларов. Разумеется, планировалось, что большая часть этой суммы нам достанется не наличными, а различными ценными бумагами: акциями банков, облигациями железнодорожных компаний и векселями заводов и фабрик. Кроме того, скользкий момент состоял в том, что, выкупив ценные бумаги, мы сможем их выгодно реализовать лишь через полтора-два года.

Но, приплюсовав к акциям все те разорившиеся фабрики, имущество которых будет выкуплено по едва ли десятой доле своей истинной стоимости и вывезено в Россию, мы пришли к выводу, что риск стоил свеч. Если в 1866-м все пойдет гладко, мы решим свои финансовые проблемы на долгие годы вперед. А потом останется лишь подождать, когда разразился следующий финансовый кризис, например 1869 года в САСШ, и снова погреть на нем руки…

Встряхнув головой, я отбросил некстати полезшие в голову радужные мечтания и вернулся к бюджету: «А можем ли мы сократить ассигнования на представительские расходы?» – снова заскользил мой перст по строками ведомости…

Глава 16

СЛОВО ПЕЧАТНОЕ

За завтраком, с удовольствием листая очередной номер «Транслит», я незаметно для себя погрузился в воспоминания. История этого журнала началась всего несколько месяцев назад, совершенно неожиданно для меня, практически сама собой. Зато с каким ошеломительным успехом! Вот так вот бьешься порой как рыба об лед, чтобы лишь немного сдвинуть дело с мертвой точки, а иногда и пары слов достаточно, чтобы спровоцировать целую лавину событий…

– Ваше Величество, к вам господин Стасилевич. Прикажите пустить? – негромко спросил меня Сабуров, заглядывая в кабинет.

– Конечно. Как раз его жду, – отрывая глаза от разложенных передо мной бумаг, кивнул я. После чего встал из-за стола и сделал несколько шагов к выходу из кабинета, чтобы оказаться поближе к входящему. Бывшего учителя, к которому я питал немалое уважение, мне хотелось поприветствовать стоя.

– Здравствуйте, Михаил Матвеевич.

– Здравствуйте, Ваше Величество, – с небольшим поклоном пожал протянутую ему руку гость.

– Давайте без церемоний, присаживайтесь, пожалуйста, – пригласил я, указывая на кресло у стола.

Согласно кивнув, Стасилевич присел на гостевое место, а я тем временем достал из буфета корзинку с песочными печеньями и попросил Сабурова принести нам чай и кофе. Заняв свое рабочее место, пододвинул печенье к своему старому учителю, жестом приглашая угощаться.

Пока мы усаживались и обменивались любезностями, Сабуров принес поднос с чашками, горячим чайником, несколькими сортами чая и кофе, а также сахарницей, заполненной чуть желтоватым рафинадом. Не забыл он и про молочник со свежими сливками. Любимая чашка уже была наполнена моим излюбленным напитком – турецким кофе со сливками, но без сахара. Собеседник налил себе черный чай с бергамотом и лимонной цедрой, и мы дружно захрустели печеньем. Было в этой сцене что-то душевное, пахнущее детством. Мы тоже вот так сидели вечерами за общим столом вместе с отцом и мамой… Мир тогда был удивительным, каждый день сулил новые открытия и приключения. Сколько лет прошло…

Стряхнув нахлынувшие воспоминания и торопливо дожевав печенье, переключился на терпеливо ожидающего моего внимания гостя.

– Признаться, для меня стало приятной неожиданностью ваше желание испросить аудиенции, – начал разговор я. – Чем могу помочь, Михаил Матвеевич?

– Ваше Величество, – аккуратно отставив чашку в сторону, начал мой бывший учитель словесности, – мне хотелось бы попросить вашего содействия в открытии собственного печатного издания. Дело в том, что я и несколько моих единомышленников хотели бы выпустить новый журнал со следующего года. Хотя вернее будет сказать – возобновить давно прерванный выпуск. Ведь журнал этот был основан еще Карамзиным в 1802 году, и, сначала под редакцией самого основателя, а потом Жуковского и Каченовского, выходил вплоть до 1830 года. Речь идет о «Вестнике Европы», как вы, верно, уже догадались.

– Что ж, начинание достойное одобрения, – сделав глоток кофе, кивнул я. – В каком же содействии вы нуждаетесь? – уже догадываясь о содержании просьбы, спросил я.

– Увы, – всплеснул руками Стасилевич, – ввиду чрезвычайного положения, введенного в стране из-за недавних событий, регистрация частных газет и журналов временно прекращена, а нам бы очень хотелось выпустить журнал в январе 1866 года. Приурочив открытие нового исторического журнала к столетнему юбилею со дня рождения Карамзина, мы почтили бы память нашего достойнейшего соотечественника.

– Михаил Матвеевич, вряд ли смогу вам помочь, – сокрушенно покачал головой я. – Положение наше в Польше все еще очень шатко, именно потому и действует цензура, ограждающая наше общество от возможных распрей и склок. Сейчас, для нашего же блага, мы должны быть едины и последовательны в решении этого вопроса. Если же вам будет дано разрешение, то появится прецедент, который сможет быть впоследствии использован и другими. Причем состоящий не в отмене цензуры, что было бы досадно, но все же не так трагично. А в том, что государь поставил себя выше закона, им же принятого. Подобного рода прецедентов в свое царствие я не давал и давать не собираюсь, даже ради моего уважения к вам, Михаил Матвеевич.

– Понимаю, – сокрушенно проронил учитель. – Прошу меня простить, что отнял ваше время, Ваше Величество… – сказал он, поднявшись и явно собираясь уходить.

– Постойте, Михаил Матвеевич, – остановил я его. – Могу предложить вам другое решение проблемы.

Поспешно сев обратно, Стасилевич внимательно уставился на меня.

– Законом введен запрет на регистрацию ЧАСТНЫХ печатных изданий, – выделил нужное слово я. – Предлагаю вам стать редактором государственного журнала, который после прекращения действия цензуры перейдет в ваши руки. Вас устроит такой вариант?

– Пожалуй, да, – после недолгих колебаний согласился будущий издатель. – Непременно устроит. Лучшего решения проблемы трудно было бы желать, – собеседник выдавил из себя улыбку.

– Хорошо, – улыбнулся я, – а теперь расскажите мне о своем журнале. Признаться, мне будет интересно услышать, на что будет похоже ваше детище.

– С самого начала было решено, что новый «Вестник Европы» будет действовать по другой программе, нежели ранее существующий, – начал вдохновенно рассказывать Стасилевич.

Возможно, это и отступает от его первоначальной задачи, как журнала главным образом политического, но зато, может быть, ближе подойдет к настоящему значению самого своего основателя, который, оказав сначала России услугу как публицист, приобрел потом бессмертие как историк. Коль скоро сам Карамзин перешел от политики к исторической науке, пусть последует теперь за своим родителем в ту же область и его журнал, посвящаемый ныне историко-политическим наукам, как главной основе всякой политики.

Цель «Вестника Европы» с настоящего времени в новой его форме специального журнала историко-политических наук будет состоять прежде всего в том, чтобы служить постоянным инструментом для ознакомления тех, которые пожелали бы следить за успехами историко-политических наук с каждым новым и важным явлением в их современной литературе. Вместе с тем наш журнал имеет в виду сделаться со временем и для отечественных ученых специалистов местом для обмена мыслей и для сообщения публике своих отдельных трудов по частным вопросам, интересным для науки и полезным для живой действительности, но развитие которых не могло бы образовать из себя целой книги.

Что-то щелкнуло у меня в голове после этой тирады.

– Михаил Матвеевич, вы сказали, что хотели бы печатать частные вопросы, интересные обществу и полезные для живой действительности… – начал я издалека.

– Да, именно так, – подтвердил Стасилевич, согласно кивая.

– Название журнала и ваши намерения, признаться, подтолкнули меня к одной идее, которая, надеюсь, покажется небезынтересной и вам, – продолжал я, уже мысленно потирая руки. – Мне вспомнилась фраза Карамзина о том, что «Вестник» должен был принести в Россию «слова и мысли Европы», и я подумал, а почему бы вам, Михаил Матвеевич, не выпускать специальное приложение к вашему журналу, целиком состоящее из переводов актуальных статей из иностранных изданий?

– Газета, состоящая из переводов чужих статей? – непритворно удивился будущий редактор. – Если таково ваше желание, то, конечно, мы сможем его воплотить, но, думаю, данная тема будет мало востребована. Многие уже существующие газеты и журналы дают обзоры и выдержки из зарубежных изданий…

– Вы правы лишь отчасти, Михаил Матвеевич, – перебил я его с нотками торжества в голосе. – Да, некоторые журналы предоставляют читателям зарубежные материалы, однако делают это редко и бессистемно. Будем откровенны – у среднего русского читателя ныне нет никакой возможности полноценно ознакомиться с прессой Европы. Даже при условии знания иностранных языков и состояния, достаточного для того, чтобы выписывать ведущие западные газеты. Он будет упускать широкий спектр интересных статей из газет более мелких, региональных или выпускаемых малыми странами. Однако то, что было невозможно еще вчера – донести до российского, внутреннего читателя публикации зарубежной прессы день в день, – сегодня вполне возможно благодаря телеграфу. Представьте себе ежедневную газету, в которой собраны статьи, очерки и заметки из Англии, Франции, Пруссии, Дании, Испании! В которой читатель сможет прочесть статьи, появившиеся на страницах газет Северо-Американских Штатов, уже на следующий день после их издания. Только вообразите себе зрелищность и масштабность этой картины!

Стасилевич буквально замер во время моего монолога. Потом на минуту прикрыл глаза, явно воссоздавая у себя в голове нарисованную мной картину. Когда же он наконец открыл их, его взгляд просто горел восторгом.

– Грандиозная идея, – помогая себе руками, теряя степенность и важность, затараторил Михаил Матвеевич. – Если посмотреть на ситуацию с этой точки зрения, то подобное приложение сможет существенным образом дополнить и расширить восприятие читателем нашего журнала. Ведь как можно отделять политическую действительность и общественное мнение, ее формирующее? Газеты и журналы дают как наиболее полное отображение всех направлений и тенденций политической мысли, так и преломление ее в умах граждан.

– И даже более того, – дополнил я, – вы сможете организовать живую дискуссию со своими зарубежными коллегами. Думаю, по мере роста известности газеты в редакцию будут приходить письма читателей, как содержащие одобрительные отзывы на конкретные статьи, так и отрицательные. А ваша редакция могла бы, на мой взгляд, перевести и послать несколько наиболее ярких рецензий читателей в ту газету, где был опубликован исходный материал.

– Да, да, – подхватил Стасилевич, – и, возможно, потом перевести ответы уже иностранных читателей на письма наших соотечественников. Организовать живой мост общения между нами и Европой. Замечательная идея. Но боюсь, – энтузиазм его погас, – что юридические трудности будут чересчур велики…

– Не волнуйтесь, возьму их на себя, равно как и обеспечение вас необходимым штатом переводчиков, – успокоил я будущего редактора. – При этом обещаю, что ни я, ни кто-то другой не будет вмешиваться в редакционную политику издания. Ее определяете вы, и только вы. Однако, зная вашу порядочность и честность, уверен, что вы не допустите необъективности и тенденциозного подбора материала для переводов.

– Вы мне льстите, Ваше Величество, – запротестовал Стасилевич, – я не претендую и никогда не претендовал на роль идеала. Увы, я лишь человек, как и все мы. И, как любой другой, склонен делать ошибки.

– Нет, нет, я более чем уверен в вас, Михаил Матвеевич, – не согласился я. – Еще со времен моего ученичества у меня сложилось впечатление о вас как о человеке чрезвычайно умном и цельном, при этом исключительно порядочном. В нашем же случае эти качества приобретают особое значение. Предвзятость несет в себе фальшь, которую не выносит чуткое око читателя. Кому понравится пользоваться кривым зеркалом?

– Вы, безусловно, правы, Ваше Величество, я полон уверенности в том, что узнать, что о нас в действительности думает просвещенная Европа, будет величайшим благом России.

– Именно так, – закивал я, внутренне ухмыляясь. Эх, Михаил Матвеевич, знали бы вы, какая «правда» о нас брызжет со страниц зарубежных газет… Мне ее, в отличие от вас, регулярно на стол складывают.

Тепло попрощавшись с Михаилом Матвеевичем, я вызвал к себе Сабурова и дал распоряжение подготовить документы для организации двух новых государственных изданий. Буквально через десять дней все юридические формальности были улажены и Михаил Матвеевич стал редактором журнала «Вестник Европы» и еженедельника «Переводная Пресса». Причем озвученная мной идея настолько захватила его, что первый выпуск газеты с переводами был выпущен куда раньше журнала и уже с ноября 1865 года начал победное шествие по столице.

Успех был ошеломляющий. Первый выпуск пришлось допечатывать восемь раз, увеличив тираж с первоначальных полутора тысяч экземпляров до двадцати! Признаемся честно, каждому из нас интересно знать, что о нас думают окружающие. Этот простой принцип, переведенный на бумагу, произвел эффект разорвавшейся бомбы. У уличных разносчиков цены взлетели с двух копеек до гривенника, и все равно газету буквально рвали из рук. Ее читали дома, на улицах, в парках, передавали из рук в руки, перечитывали, вступали в жаркие споры, иногда доходящие до мордобоя…

* * *

Купец второй гильдии Савелий Иванович Мохов был большим любителем чтения. Семья его принадлежала к беспоповскому поморскому согласию, и образование он получил весьма малое: нигде не учился, кроме как у старообрядческих начетчиков; никакой школы не кончил. Почти всю свою жизнь он работал исключительно с цифрами – сначала мальчиком-переписчиком в лавке своего дяди, который ворочал капиталами всей их общины, затем приказчиком-конторщиком, а потом и управителем. В тридцать с небольшим, взяв у общины ссуду в три тысячи рублей, открыл свое дело – лавку по торговле мануфактурными товарами для Нижегородской ярмарки. Дела шли успешно: через пять лет Савелий полностью рассчитался с долгами, а в сорок лет со всем семейством переехал в Москву. Теперь же, когда возраст купца перевалил за полвека, а состояние приблизилось к полумиллиону полновесных рублей, Савелий Иванович наконец-то мог позволить себе отдаться любимой страсти – чтению.

Красоту печатного слова купец открыл для себя поздно. Жуковский, Пушкин, Лермонтов – все они в детстве прошли мимо него. Отчасти из-за строгих общинных порядков, отчасти из-за собственной занятости, но с миром литературы Савелий Иванович познакомился уже в очень зрелом возрасте. Купил как-то по случаю старенькую книжку со стихами, раскрыл ее дома и засиделся до утра. Зато, познав прелесть чтения, книжное слово он зауважал безмерно и дня не мог прожить, чтобы вечерком, сидя за чаем с плюшками, не полистать какой-нибудь роман или на худой конец повесть. Даже специально расширил свой дом на N-ckom бульваре, достроив целый этаж, в котором разместил книжный зал, библиотеку и кабинет. Начинать же утро с хрустящей, пахнущей свежей типографской краской газеты в последние годы и вовсе стало его ежедневным ритуалом.

Газет Мохов выписывал более двух дюжин изданий всех направленностей, избегая лишь сугубо политического толка. Жизненная позиция его была такова: не лезь в свары власть имущих, и они тебя не коснутся. И, надо сказать, данный принцип его еще ни разу не подводил, пусть и имел очевидно слабые места.

Увлечение Мохова, а также щедрое его меценатство начинающим писателям создало Савелию Ивановичу высокую репутацию в среде букинистов Москвы. Перед ним были открыты двери всех литературных салонов. Однако, будучи человеком, воспитанным в строгости и скромности, купец предпочитал провести вечер за чтением любимой книги ее обсуждению в незнакомой шумно-болтливой компании.

Одно лишь угнетало Савелия Ивановича – что его абсолютная неспособность к языкам не позволяет ему насладиться изданиями иностранными. Читая рецензии на книжные новинки Франции, Англии, он лишь печально вздыхал и принимался томительно ждать выхода переводов заинтересовавших его повестей. Впрочем, в последнее время купца-библиофила все чаще посещала идея нанять грамотных писак, владевших языками, и организовать собственное книгоиздательство.

В этот день Савелий Иванович, как обычно, после полудня передал управление в лавке на Манежной молодому, но уже опытному приказчику, кликнул ямщика и отправился в свой любимый трактир на Рождественке. Трактир для Мохова, как и для большинства русских купцов, был Главным Местом. В трактирах заключали сделки, пускались в разгул, назначали деловые встречи, проводили часы отдыха в дружеской беседе, ну и, конечно же, столовались.

Сегодня на Рождественке посетителей было немного. Это в воскресные дни и по праздникам трактир был всегда битком набит завсегдатаями, большей частью уже пьяными или же явившимися «чуток добавить». Но такие дни Савелий Иванович не жаловал, предпочитая проводить их, как это было заведено у них в общине, в кругу семьи, чинно, степенно.

В будни же зал трактира частенько был полупустым: большинство столов в трактире были именными, закрепленными за постоянными посетителями, и до известного часа никем не могли быть заняты, кроме своего владельца. Так было и сегодня.

Пройдя по залу и поприветствовав присутствующих, Мохов подошел к своему столу и поздоровался с сидящим рядом приятелем, купцом Сосновским, с которым у него изредка бывали общие дела:

– Доброе утро, любезный Василий Митрофанович. Что-то новенькое читаете? – заинтересовался Мохов, увидев в руках своего давнего знакомца и традиционного собеседника газету с незнакомым названием «Переводная Пресса». Из газет в последние месяцы самыми популярными стала «Метла», издаваемая под редакцией самого Достоевского, и сатирический «Колокольчик», издаваемый Лесковым. Хотя «Метлу» Савелий Иванович не жаловал – уж больно жесткой была политика редакции. Да и материалы в ней были подобраны такие, что купцу, если сердечко пошаливает, лишний раз и читать не следует.

– Здравствуйте, Савелий Иванович, присаживайтесь, – приглашающе похлопал по спинке соседнего стула Сосновский. – Сегодня утром общался с Гришиным, из казначейства, он и презентовал сей экземпляр. И в самом деле, прелюбопытнейшее издание! Как я понимаю, предназначенное для государевых чиновников, дабы они в курсе были как отечественной политики, так и настроений за границей. Публикуются в нем переводы статей из иностранных газет и журналов, причем из самых известных – «London Times», «Figaro», «The New York» и множества других. Вот почитайте, – протянул он пару уже прочитанных и отложенных им в сторону страниц Мохову.

С опаской взяв предложенное, Савелий Иванович задумчиво протянул:

– Ну что ж, ознакомимся, пожалуй.

Присев за столик Мохов подозвал полового и попросил себе порцию осетрины с хреном, дымящийся каравай черного хлеба, ботвиньи с белорыбицей и сухим тертым балыком, тарелочку селянки из почек и серебряный жбанчик с белужьей парной икоркой. Ну и, конечно, десяток расстегаев с разными начинками, а вдобавок красного байхового чая в огромной именной чаше, положенной ему как завсегдатаю.

В ожидании заказа Савелий Иванович погрузился в чтение. Газетка была небольшой, едва ли в дюжину листов, но ее содержание…

Первой в глаза бросилась заметка из североамериканского «The New York» с громким названием «Великое Противостояние в России». Заинтересованный броским заголовком, Мохов принялся читать.

Закончив чтение, купец заулыбался. Судил американец, конечно, со своей колокольни, но тон статьи Савелию Ивановичу понравился – писал газетчик ярко, искренне радуясь русским успехам и огорчаясь от неудач. А вот следующую статью, из французского «La Figaro», Мохов дочитал через силу. Француз с немалым апломбом рассуждал о последних польских и петербургских событиях. Особенно задело купца высказывание, что недавнее покушение на российскую императорскую семью было вызвано тем, что «свободолюбивые поляки, поставленные в невыносимые условия оккупационными властями, и сочувствующие им истинные представители русского дворянства нашли лишь такой, жестокий, но оправданный способ заявить протест против самодержавной тирании». После этих слов читать до конца статью Савелию Ивановичу резко перехотелось, но он пересилил себя и просмотрел все-таки ее по диагонали, то и дело спотыкаясь на фразах типа «азиатская дикость русских», «неисчислимые преступления царизма» и «присущая славянам рабская покорность».

С трудом пересиливая гаев, Савелий Иванович наконец дочитал статью до конца и, оторвавшись от газеты, спросил у товарища:

– Василий Митрофанович, а верно ли переводят эти писаки? Уж больно мало верится, что французы то говорят, что здесь пишется. Они, конечно, те еще стервецы, но чтобы так…

– Нет, дословно переводят, – покачал головой Сосновский. – В каждой статье указаны источники. Мы с Павлом Петровичем Першиным проверяли. Он хорошо и аглицкий, и французский знает, сравнили статьи в этой газетенке с исходными. Все слово в слово.

– Да неужто? – удивился Мохов и добавил с досадой: – Ну и сволочи тогда у Париже живут!

– Нешто со статьи Анри Глюкэ начали? – заулыбался собеседник. – Это вы еще до заметки Луиса Солидинга из британского «Гардиана» на третьей странице не дошли.

– А что там? – заинтересовался Савелий Иванович, пролистывая газету.

– Пишут, что, дескать, все русские – безбожники и пьяницы и все несчастья, сыплющиеся на эту страну, – следствие природного рабства народа и деспотизма царей.

Мохов нахмурился. Будучи старовером, он не слишком жаловал ни царя, ни официальную раскольничью церковь, да и к крепким напиткам был порой неравнодушен, но вот слова Сосновского про безбожников и рабство больно ударили его по живому. Да еще и неприятно резанули слух слова приятеля про «эту страну».

– Ты, Василий Митрофанович, говори, да не заговаривайся, – отрезал купец, нахмурившись, – страна эта нам Богом дадена, и слова ты свои возьми назад.