Текст книги "Государевъ совѣтникъ. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Я напрягся. Сейчас прикажет выслать в двадцать четыре часа?

Она повернула голову в мою сторону и посмотрела мне прямо в лицо.

– Но вы сделали невозможное. Вы взяли запуганного и одинокого мальчика, которого все считали неудачником, и сделали из него мужчину. Мужчину, которым я горжусь.

У меня перехватило дыхание.

– Николай стал сильным. Умным. Жестким. Может быть, даже слишком жестким. Но он выжил. И в этом ваша заслуга.

Она помолчала.

– Я вам обязана, герр фон Шталь. А Романовы умеют быть благодарными.

Она чуть наклонилась вперед, и в её глазах мелькнула вспышка, от которой мне стало по-настоящему душно.

– Но запомните одно. Если вы, вольно или невольно, причините ему вред… Если вы втянете его в авантюру, которая будет стоить ему чести или головы… Я уничтожу вас. Я сотру вас в порошок так, что даже Бог не найдет ваших останков. Вы меня поняли?

– Сука… – пронеслось в голове, но вслух я ответил, – Предельно ясно, Ваше Величество. Моя жизнь принадлежит Великому Князю.

– Идите. И берегите его.

Я вышел из дворца на ватных ногах. Морозный воздух обжег легкие, но мне казалось, что дыхания не хватает.

В мастерской я нашел графин с водой и выпил три стакана залпом. Руки дрожали.

Кузьма, возившийся с новым замком, покосился на меня.

– Чё, барыня строгая?

– Строгая, Кузьма. Людоед в чепчике.

– Ничё, – философски заметил мастер. – Вот у моей тещи рука тяжелее была. Как сковородкой приложит – неделю искры из глаз. А тут – слова одни.

Я нервно рассмеялся. Если бы он знал, что слова императрицы весят больше, чем все чугунные сковородки Тулы…

Лето 1817 года принесло свадьбу.

Николай женился. Принцесса Шарлотта Прусская, ставшая Александрой Федоровной.

Хрупкая, воздушная, с огромными глазами. «Белая роза», как называли её поэты.

Я видел, как они смотрят друг на друга. Там была не только династическая политика. Там была искра. Настоящая.

Но для меня это значило одно – отдаление.

Николай теперь был главой семьи. У него появлялся свой мир, куда мне, «техническому придатку», вход был ограничен этикетом. Вечера в лаборатории становились реже. Разговоры – короче.

Мы сидели в пустой мастерской за день до венчания. Николай крутил в руках прототип нового капсюля.

– Завтра всё изменится, Макс.

– Это жизнь, Ваше Высочество. У вас будет семья. Дети. Это главное.

– А ты? – он посмотрел на меня с тревогой. – Ты не чувствуешь себя… брошенным?

– Я? – я усмехнулся, стараясь, чтобы это выглядело весело. – Бросьте. У меня есть станки, чертежи и этот капризный капсюль. Мне некогда скучать.

– Ты врешь. Я же вижу.

Он положил руку мне на плечо.

– Ты не просто советник, Макс. Ты был моим единственным другом, когда весь мир был против меня. И ты им останешься. Жена – это жена. А ты – это ты.

– Спасибо.

Это было странное чувство. Смесь ревности и облегчения. Птенец вылетел из гнезда. Но он обещал возвращаться.

Свадьба была грандиозной. Золото, парча, пушечная пальба и ликование толпы.

Я стоял в дальнем углу большой церкви Зимнего Дворца, за спинами раззолоченных адъютантов и смотрел, как Николай ведет Шарлотту к алтарю.

Высокий, статный и уверенный в себе. Не тот сутулый подросток, которого я вытаскивал из депрессии семь лет назад. Он знал себе цену. Он знал, что он – опора трона. И в этом была доля моей работы. Моего «патча».

На приеме в Зимнем ко мне подошел человек.

Невзрачный, в штатском сюртуке, но с повадками военного. Лицо умное и цепкое.

– Герр фон Шталь? – голос был тихим и чрезмерно вежливым.

– Имею честь.

– Позвольте представиться. Александр… скажем так, добрый знакомый Никиты Муравьева.

У меня внутри сработала сирена. Никита Муравьев. Один из лидеров будущего Северного общества. Автор конституции.

– Очень приятно. Чем обязан?

– Наслышаны о ваших талантах, герр фон Шталь. О вашем… прогрессивном мышлении. Говорят, вы умеете видеть будущее лучше многих.

Он взял бокал шампанского с подноса.

– Скажите, как инженер… не находите ли вы, что конструкция нашей государственной машины несколько… устарела? Что ей требуется капитальный ремонт?

Прощупывают. Ищут союзников там, где есть мозги и прямой доступ к Романовым.

Я посмотрел ему в глаза.

– Знаете, сударь, я инженер. Я знаю, что капитальный ремонт часто требует остановки машины. А если остановить такой маховик, как Россия… инерция может разнести цех.

– А если не остановить – маховик слетит с оси и убьет всех.

– Возможно. Но я предпочитаю смазку и замену деталей на ходу. Извините, меня ждут.

Я отошел, чувствуя взгляд в спину.

Они здесь. Они рядом. Умные и бесстрашные. И обреченные.

Ночью я не мог уснуть. Лежал в своей каморке, слушал, как гудит ветер в трубе.

До 1825 года оставалось восемь лет.

Я достал свою черную тетрадь и записал дрожащей рукой:

'Они уже здесь. Они еще не знают своего будущего – виселицы и каторги. Но я знаю. И я стою посередине. Между ними и Николаем. Между свободой, которая может обернуться хаосом, и порядком, который может стать тюрьмой.

Проклятый выбор инженера. У меня два чертежа. Один красивый, но непрочный. Другой надежный, но уродливый. И мне нужно построить мост, который не рухнет.

Господи, дай мне сил не ошибиться в расчетах'.

Глава 13

– Дуй! – заорал я. – Дуй, чтоб тебя черти драли!

Ефим налег на рычаг мехов, покраснев от натуги так, что казалось, сейчас лопнет. Воздух со свистом устремился в нижнюю форму глиняного тигля. Внутри утробно заурчало, словно разбуженный вулкан, и из горловины вырвался сноп ослепительных искр.

Я стоял в метре от этого импровизированного кратера, прикрывая лицо рукой в толстой кожаной рукавице. Жар бил такой, что брови потрескивали, а пот мгновенно испарялся со лба, оставляя соляную корку.

– Давление падает! – крикнул Чижов, не отрывая взгляда от самодельного манометра (трубка с подкрашенной водой, примотанная к стене проволокой).

– Ефим! – рявкнул Потап. – Навались, ирод!

Ефим замычал и повис на рычаге всем весом.

Внутри тигля происходило то, что в двадцать первом веке назвали бы «бессемеровским процессом». Или, точнее, моей жалкой пародией на него. Я помнил принцип: продуваешь воздух через расплавленный чугун – кислород окисляет углерод, температура растет, чугун превращается в сталь. Все просто. Как дважды два.

В теории.

На практике это был ад.

Тигель зловеще хрустнул. Тонкая трещина побежала по глиняному боку, светясь изнутри вишневым светом.

– Отойди! – я рванул Ефима за шиворот, отшвыривая его в сторону кучи песка.

В следующую секунду тигель лопнул.

Это не было взрывом в киношном смысле. Это был выплеск жидкого огня. Расплавленный металл, смешанный со шлаком, плеснул на земляной пол, шипя и разбрызгиваясь, как масло на раскаленной сковороде. Огненная лужа мгновенно потекла к ногам Чижова. Тот застыл соляным столбом, глядя на приближающуюся смерть.

Потап среагировал быстрее всех. Он подхватил ведро с песком и одним движением, широким, как у сеятеля, выплеснул содержимое перед ногами математика, создавая бруствер. Металл уперся в преграду, забурлил и начал остывать, превращаясь в уродливую серую лепешку.

В цеху повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего чугуна и тяжелым дыханием Ефима.

– Минус один, – констатировал я, вытирая сажу с лица. – Девятнадцатая попытка.

Чижов поправил очки, которые чудом удержались на носу. Руки у него дрожали.

– Согласно теории вероятности, – проговорил он скрипучим голосом, – рано или поздно мы должны либо получить сталь, либо сжечь этот сарай вместе с собой. Пока второй вариант лидирует.

– Глина дрянь, – мрачно резюмировал Потап, тыкая кочергой в осколки тигля. – Не держит жар. Чугун только начинает кипеть, а горшок уже плывет.

Я сел на перевернутый ящик. Ноги гудели. Три месяца. Три чертовых месяца мы бились лбом о стену. Я знал что нужно сделать, но абсолютно не помнил как именно это реализовать технически. Какая футеровка? Какой напор воздуха? Какая форма сопла?

В голове крутилась картинка из учебника: огромная груша конвертера, поворачивающаяся на цапфах. Но у меня не было ни груши, ни цапф. У меня были ведра, глина и энтузиазм смертников.

– Нужна другая глина, – сказал Демидов, входя в цех. Он только что вернулся со склада, где проверял запасы угля. – Наша местная слишком жирная. При нагреве дает усадку и трескается.

Он подошел к луже металла, присел на корточки и потрогал остывающий край прутиком.

– Опять пережог. Это даже не чугун, это губка какая-то.

– Я напишу на Урал, – Демидов выпрямился. – В Нижнем Тагиле есть месторождение огнеупора. Дед рассказывал, они там печи клали, которые по десять лет стояли без ремонта.

– До Урала – как до Луны, – буркнул я. – Пока привезут, мы тут состаримся.

– Николай Павлович поможет, – уверенно сказал Демидов. – Фельдъегерской почтой. Пару пудов для пробы доставят за месяц.

Я посмотрел на него. Этот уральский медведь верил в успех больше, чем я сам.

– Хорошо. Пиши. А пока… Ефим, тащи новый тигель. Тот, что с добавлением шамота. Попробуем изменить угол дутья.

* * *

Следующий месяц слился в один бесконечный день у доменной печи. Мы спали урывками, прямо в цеху, на кучах ветоши. Ели то, что приносили мои помощники с харчевни, не разбирая вкуса.

Уральская глина пришла через двадцать четыре дня. Демидов сам замешивал раствор, колдуя над пропорциями, как алхимик. Новый тигель сох три дня на медленном огне. Он получился толстостенный, похожий на пузатый бочонок.

– Ну, с Богом, – перекрестился Потап.

Мы загрузили расплавленный чугун. Жидкий металл, светящийся оранжевым, тяжело булькнул на дно.

– Дутье! – скомандовал я.

Кузьма и Ефим налегли на рычаг улучшенных мехов. Теперь воздух шел не рывками, а постоянным потоком – мы приладили ресивер из старой винной бочки.

Гул нарастал. Пламя вырывалось из горловины ровным факелом. Минута, две, пять… Тигель держал.

– Углерод выгорает! – крикнул Демидов, глядя на цвет пламени через синее стекло (еще одно мое нововведение). – Цвет меняется! Был желтый, теперь белеет!

Сердце колотилось где-то в горле. Получится?

Но тут звук изменился. Вместо ровного гула послышалось хлюпанье.

– Шлак! – заорал Потап. – Выход забило!

Фурмы – отверстия для воздуха в дне – зашлаковались. Давление упало. Воздух перестал поступать в расплав.

– Качай сильнее! – орал я, пытаясь прочистить отверстие длинным железным прутом.

Бесполезно. Металл начал густеть прямо на глазах. Температура падала. Процесс остановился на полпути.

Мы вывернули тигель, вытряхивая содержимое. На пол упал бесформенный ком. Это было уже не хрупким чугуном, но еще не стало вязкой сталью. Какой-то промежуточный уродец. Ни то ни се.

Я в бешенстве пнул землю возле остывающей массы.

– Да что ж ты будешь делать! – выдохнул я, чувствуя, как отчаяние накатывает холодной волной. – Может, я всё выдумал? Может, там не воздух нужен? Может, пар? Или чистый кислород, которого у нас нет?

Кузьма, стоявший у мехов и вытиравший пот со лба, вдруг задумчиво произнес:

– Барин, а может, ему дышать нечем?

– Кому? – не понял я.

– Ну, железу этому. Мы ему снизу дуем, а оно тяжелое, давит. Дырки-то маленькие. Ему бы вдохнуть полной грудью…

Он подошел к тиглю, почесал затылок, а потом, словно решившись, схватил мехи.

– А ну, Ефимка, подсоби!

Они подтащили мехи прямо к горловине следующего, экспериментального тигля, который мы уже успели разогреть. Но вместо того чтобы дуть снизу, Кузьма направил сопло сверху, под углом, прямо в зеркало металла.

– Ты что творишь⁈ – крикнул Демидов. – Разбрызгаешь!

– Авось не разбрызгаю! Качай!

Ефим налег. Струя воздуха ударила в жидкий чугун. Брызги полетели во все стороны, мы шарахнулись, прикрываясь руками. Но Кузьма не отступил. Он держал сопло твердо, направляя струю так, чтобы она взбаламучивала металл, перемешивала его.

И тут началось светопреставление.

Из тигля ударил столб огня. Не искры, а ревущее белое пламя. Гул стоял такой, что закладывало уши. Чугун внутри закипел, забурлил, как суп в котле великана.

– Горит! – заорал Потап. – Углерод горит! Смотри, как полыхает!

Это было страшно и прекрасно одновременно. Мы стояли, завороженные этой дикой энергией. Пятнадцать минут ада. Двадцать.

Пламя начало опадать, меняя цвет с ослепительно-белого на голубоватый.

– Стоп! – скомандовал я, чувствуя интуитивно, что момент настал. Передержишь – металл окислится и превратится в труху.

Кузьма отбросил мехи. Мы осторожно наклонили тигель щипцами.

Тонкая, светящаяся струйка металла потекла в изложницу. Она была более подвижной, более «легкой», чем чугун. И цвет… чистый, солнечный цвет без примеси красного.

Когда слиток потемнел до малинового, я схватил его клещами и бросил на наковальню.

– Бей! – кивнул я Потапу.

Мастер размахнулся молотом. Удар.

Звон.

Чистый, высокий и долгий звон. Не глухой стук чугуна, не всхлип сырого железа. Песня клинка.

Слиток не раскололся. Он немного сплющился, приняв удар.

Потап побледнел. Он опустил молот, снял рукавицу и голой рукой, не чувствуя жара, провел над металлом.

– Сталь, – прошептал он. – Ей-богу, сталь. Зерно мелкое и плотное.

Я прислонился к стене и сполз на пол. Ноги больше не держали.

Мы сделали это. Мы обманули время.

* * *

Я написал Николаю записку всего из трех слов: «Срочно. Приезжайте сами».

Он был в Ижорском через два часа. В мундире, забрызганном грязью (гнал галопом), без свиты. Влетел в цех, оглядывая наш закопченный, похожий на преисподнюю угол.

Я молча протянул ему слиток. Он уже остыл, став серебристо-серым, с характерным синеватым отливом.

Николай взял его. Взвесил на руке. Провел пальцем по вмятине от молота.

– Это… то, о чем ты говорил?

– Сталь, Ваше Высочество. Литая сталь. Получена за двадцать пять минут из обычного чугуна. Без пудлингования, без тиглей и без недель работы.

Глаза Николая расширились.

– Двадцать пять минут? – переспросил он тихо. – Ты хочешь сказать, что мы можем лить пушки из стали? Как оловянных солдатиков?

– Пушки, рельсы, паровые котлы, броню для кораблей. Всё, что угодно. Мы можем залить сталью всю Европу, Ваше Высочество. У них такой технологии нет. И не будет еще лет сорок, если мы будем держать язык за зубами.

Он сжал слиток.

– Это оружие, – произнес он. – Это страшнее штуцеров, Макс. Это… хребет империи.

Он резко повернулся к нам. Мы стояли грязные, оборванные, с опаленными лицами – я, Потап, Демидов, Кузьма, Ефим и Чижов.

– С этого момента, – голос Николая звенел металлом, – этот цех не существует. Для всех вы проводите опыты по «улучшению артиллерийского литья». Ни слова никому. Даже женам. Особенно женам.

Он прошелся по цеху, пнув ногой кучу шлака.

– Демидов!

– Я, Ваше Высочество!

– Что нужно для масштабирования?

– Новый цех, – Демидов отвечал четко, по-военному. – Отдельный. С хорошей вентиляцией. Подача воздуха механическая, не ручная. И глина. Много уральской глины.

– Будет, – отрезал Николай. – Пишите список. Людей подберем надежных, из крепостных, чтобы не болтали. Охрану поставлю из своего полка.

Он снова посмотрел на слиток в своей руке.

– Бог мой… Сталь как вода.

* * *

Осень 1819 года превратилась в гонку. Мы переехали в дальний цех Ижорского завода, обнесенный высоким забором. Часовые стояли по периметру.

Демидов оказался гением металлургии. Я дал ему идею, но именно он превратил шальные эксперименты в технологию.

– Форма груши, Максим, – говорил он, чертя углем на стене. – Тигель плох. Нужно, чтобы металл сам перемешивался вихрем. И сопла не сверху, а снизу, но под углом.

Мы построили первый настоящий конвертер. Не глиняный горшок, а стальной кожух, футерованный изнутри кирпичом из той самой уральской глины. Он висел на цапфах, мог наклоняться, чтобы выливать металл.

Первая плавка в новом агрегате дала двадцать пудов стали. Триста двадцать килограммов. За сорок минут.

Когда расплав полился в огромную изложницу, сияя как маленькое солнце, рабочие начали креститься.

Но количество – это полбеды. Качество скакало как пульс у чахоточного. То мягкая, как медь, то хрупкая, как стекло.

– Фосфор, – ругался Демидов, ломая очередной бракованный образец. – И сера. В чугуне полно дряни. Воздух выжигает углерод, но дрянь остается.

– Известь, – вспомнил я. Томас. Процесс Томаса. – Бросай негашеную известь в расплав. Она свяжет фосфор в шлак.

Попробовали. Сработало. Шлак стал черным и тягучим, а сталь – чистой.

Но как понять, что получилось, не дожидаясь, пока пушка разорвется на полигоне?

– Нужен контроль, – сказал я Чижову. – Система. Мы не можем гадать на кофейной гуще.

Мы разработали ритуал. Каждую плавку нумеровали. Отливали маленький пробный брусок – «свидетель».

Чижов завел амбарную книгу.

«Плавка № 47. Дата 12 октября 1819. Шихта: чугун серый, 20 пудов. Дутье: 35 минут. Известь: 2 пуда».

– Проба на излом, – командовал Потап.

Брусок ломали прессом. Смотрели на зерно. Мелкое, матовое, мышиного цвета – хорошо. Крупное, блестящее – брак, в переплавку.

– Проба на звон.

Подвешивали брусок на веревке и били молоточком. Чистый тон – годно. Дребезг – трещины внутри.

– Проба на напильник.

Если напильник скользит – перекал. Если вгрызается – мягкая.

Это была первая в России, а может и в мире, система ОТК. Отдел Технического Контроля, рожденный в копоти и мате.

* * *

К зиме мы отлили первую пушечную болванку.

Потап ходил вокруг нее, как кот вокруг сметаны. Она была гладкая, ровная и без раковин. Он простучал ее всю, сантиметр за сантиметром.

– Знаешь, барин, – сказал он мне, похлопывая ствольную заготовку своей огромной ладонью. – Чугунина – она какая? Она себя блюдет, но чуть ударишь не так – обижается и трещит. Железо кричное – оно мягкое, доброе, но слабину дает. А эта…

Он щелкнул ногтем по стали. Звон поплыл по цеху.

– А эта зараза – и гнется, и не ломается. Характер у нее… чистый. Упругий. Как у Князя нашего. Вроде с виду простой, а попробуй согни – пружинит.

– Хороший девиз, – усмехнулся я. – «Гнется, но не ломается».

Вечером я сидел в своей каморке при цеху. За окном выл ветер с Финского залива, стуча ставнями. Передо мной лежала черная тетрадь.

Я макнул перо в чернильницу.

'15 ноября 1819 года.

Бессемер работает.

Генри Бессемер еще ходит пешком под стол в Англии, а мы здесь, в русских болотах, уже льем сталь тоннами. Мы украли у истории сорок лет.

Я вижу, как меняется баланс. Европа все еще плавит чугун, строит чугунные мосты, которые рушатся, делает медные пушки, которые «плюют» ядрами на километр. А мы…

Мы сможем сделать нарезную артиллерию. Стальную. Которая будет бить на пять километров. Мы закатаем железные дороги в стальные рельсы, которые не будут ломаться каждую зиму.

Раньше я думал, что штуцеры – это вершина. Я ошибался. Штуцеры – это тактика. Сталь – это стратегия.

Но меня мучает один вопрос. Как долго?

Как долго мы сможем прятать солнце в мешке? Шпионы уже здесь. Англичане носом роют землю. У них лучше развита химия, больше инженеров. Если они получат хоть один кусок нашей «конвертерной» стали, они разгадают состав.

Гонка началась. И теперь мы бежим не от провала, а от собственного успеха'.

Я закрыл тетрадь и погасил свечу. В темноте цеха, за стеной, остывала двадцатипудовая отливка. Теплая, живая и опасная. Будущее России, отлитое в металле.

* * *

Первое правило металлургии: огонь голоден. Второе правило: он всеяден.

Мы узнали это, когда наш драгоценный, выстраданный конвертер в третий раз выплюнул футеровку вместе с металлом. Кирпич, который казался мне вечным, разъело, как сахар в кипятке. Жидкая сталь, смешавшись с глиняным крошевом, превратилась в бесполезный шлак, а я стоял и смотрел на дымящуюся груду амбиций, чувствуя, как дергается левый глаз.

– Не держит, – мрачно констатировал Демидов, ковыряя остывающую массу ломом. – Кремнезем выгорает. Температура за полторы тысячи, плюс химия агрессивная. Наша глина для горшков хороша, а тут… тут ад, Максим.

– И что делать? Возить кирпич из Англии?

– Нет. Урал.

Демидов вытер сажу со лба.

– Я поеду. На Южном Урале, под Саткой, есть выходы магнезита. Деды сказывали, глина там «костяная», ее даже в домне не берет. Но надо искать жилу.

Он уехал на следующий день. И начался самый томительный период в моей жизни – ожидание почты. Демидов слал образцы с каждой оказией. В маленьких мешочках, подписанных карандашом, приезжала надежда: белая, серая, рыжеватая пыль. Мы лепили из нее пробники, обжигали и совали в горн, молясь технобогам.

Шестой образец выдержал. Он вышел из огня чуть потемневшим, но твердым, как алмаз.

Но стоило нам решить проблему с «желудком» нашего зверя, как выяснилось, что у него слишком слабые «легкие».

– Не тянет, – Кузьма бросил рукоять мехов и сплюнул на пол. – Хоть лопни, барин, не тянет.

Мы стояли перед увеличенным конвертером. Чтобы варить сталь промышленно, нужно было продуть сквозь расплав кубометры воздуха за считанные минуты. Наши меха, даже самые огромные, собранные из воловьих шкур, давали жалкий сквозняк.

– Еще людей поставить? – предложил Потап.

– Да хоть роту гренадер, – огрызнулся я. – Тут давление нужно постоянное и равномерное. Иначе металл застынет на фурмах.

Я сел на ящик, чувствуя, как одна проблема тянет за собой другую, как звенья ржавой цепи. Инновация – это не озарение, это бесконечный туннель, где за каждым поворотом требуют денег.

– Пар, – сказал я в пустоту. – Нам нужна паровая машина.

Потап перекрестился. Для русского мастерового 1819 года паровая машина была зверем диковинным и бесовским, обитавшим где-то на английских мануфактурах или у одержимого заводчика Берда.

– Дорого, – вздохнул я. – И ждать год.

Николай приехал вечером. Увидел стоящий цех, остывший конвертер и наши кислые физиономии.

– Почему стоим? – его голос был тихим, но от этого еще более неприятным.

– Нам нечем дышать, Ваше Высочество. В прямом смысле. Нужна воздуходувка. Мощная. Механическая. А крутить её должен пар.

– Так купите.

– Горный департамент заворачивает прошения. Говорят: «На опыты сие есть излишество, используйте конную тягу».

Николай побагровел. Он подошел к моему столу, смахнул чертежи и схватил чистый лист бумаги. Перо заскрипело так яростно, что брызги чернил полетели во все стороны.

– «Для нужд инженерных войск… критической важности… немедленно…» – бормотал он, выводя буквы. – «С личною ответственностью главы департамента…»

Он подписался, вдавив перо в бумагу, перечитал и швырнул лист на стол.

– Отправь с фельдъегерем. Если через неделю машины не будет, я лично приеду в департамент. И не с пустыми руками, а с вашей бракованной отливкой. Положу им на стол.

Бюрократическая машина скрипнула, чихнула, но провернулась. Подпись Великого Князя – это смазка, которой нет равных.