Текст книги "Государевъ совѣтникъ. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Государевъ совѣтникъ. Книга 3

Глава 1

В этом году зима решила не размениваться на прелюдии и ударила сразу, с размаха, превратив Петербург в ледяной склеп.

Я проснулся от холода. Печь была натоплена с вечера так, что к чугунной заслонке было не прикоснуться, но к утру пронизывающий дух стужи всё равно просочился внутрь, игнорируя стены и законопаченные рамы. Я натянул одеяло до подбородка, пытаясь украсть у сна ещё пять минут тепла, но мозг уже включился.

Тысяча восемьсот двенадцатый.

Цифра пульсировала в голове красным индикатором тревоги.

Для всех остальных обитателей Зимнего это был просто новый календарный лист, повод для визитов и поздравлений. Для меня это был таймер обратного отсчета с точностью до секунды.

Я отбросил одеяло, рывком сел на кровати, ступни коснулись ледяного пола. Одеваться пришлось в темпе пожарной тревоги: теплое исподнее, шерстяные чулки, плотный суконный кафтан. Сапоги, стоявшие у печи, сохранили остатки вчерашнего тепла, и ноги с благодарностью нырнули в уютную кожу.

Во дворе было темно и тихо, только снег скрипел под подошвами так громко, словно я шел по битому стеклу.

В мастерской меня встретил Кузьма, который уже был на посту. Этот человек, казалось, вообще не нуждался во сне. Он монотонно подбрасывал уголь в печь, протирал тиски промасленной ветошью и раскладывал на верстаке заготовки. Увидев меня, он лишь степенно кивнул.

В углу возился Ефим. С лета он здорово окреп и, что важнее, поумнел. Если раньше он напоминал испуганного медвежонка, крушащего всё вокруг, то теперь он научился чувствовать металл, перестал пережигать заготовки и даже начал понимать мои короткие команды с полуслова.

Я занял свое место за верстаком и взял напильник. Знакомая тяжесть инструмента успокаивала. Первый проход по металлу отозвался характерным звенящим звуком, и этот звук запустил рабочий ритм дня. Вжик-вжик. Монотонная и медитативная работа, позволяющая голове думать о стратегии, пока руки заняты тактикой.

Мысли неизбежно возвращались к карте Европы.

Где-то там, за тысячами верст, корсиканский гений уже чертил планы. Дивизии Великой Армии начинали стягиваться к границам герцогства Варшавского. Обозы грузились, интенданты воровали, маршалы примеряли парадные мундиры для въезда в Москву. Сотни тысяч людей готовились перейти Неман.

У меня не было иллюзий. Я не Супермен и не волшебник в голубом вертолете. Нарезные штуцеры, даже самые совершенные, не остановят эту лавину. Баллистика бессильна против демографии. Шестьсот тысяч штыков – это аргумент, который нельзя переспорить одной ротой снайперов.

Но историю меняют не всегда большие батальоны. Иногда достаточно одного камешка, попавшего в шестеренку в нужный момент. Убрать офицера, командующего атакой. Снять артиллерийский расчет, прикрывающий переправу. Заставить врага прижать голову к земле там, где он привык идти в полный рост.

Моя задача – дать России этот камешек.

И Николай. Мой главный «патч» для операционной системы Империи. Он ещё слишком молод. Пятнадцать лет – не тот возраст, чтобы двигать полками на карте генерального штаба. Но он уже достаточно умен, чтобы видеть последствия чужих решений. Моя цель на этот год проста: научить его смотреть на войну не как на парад, а как на инженерную задачу с огромным количеством переменных.

«Не пытайся изменить всё сразу, – мысленно повторил я свой новый девиз, проводя напильником по спусковой скобе. – Измени ключевые точки. Остальное система подтянет сама».

Шаги за дверью вывели меня из задумчивости.

Ровно в четыре часа дверь распахнулась, впуская клуб морозного пара. На пороге возник Николай. Шинель на плечах была припорошена снегом, лицо раскраснелось от быстрой ходьбы и мороза.

Он не стал тратить время на приветствия. Стянул перчатки на ходу, бросил их на край верстака и сразу, без раскачки, схватил заготовку замка, оставленную вчера.

– Максим, у меня полтора часа, – бросил он, уже прилаживая деталь к тискам. – Ламздорф перенес вечернюю молитву на пять тридцать. Сказал, что в начале года душе требуется особое усердие.

Я кивнул, не отрываясь от работы. Полтора часа – значит, полтора часа. Мы давно научились жить в режиме жестких спринтов. Ни минуты на пустую болтовню, ни секунды на отдых. Эффективность, возведенная в абсолют.

– Сегодня пружинная сталь, Ваше Высочество, – сказал я, доставая образец сломанной пружины. – Вчерашняя лопнула. Почему?

Николай, уже орудуя надфилем, на секунду замер.

– Перекалена? Слишком хрупкая?

– Да. Углерода много. Твердость великолепная, но упругости ноль. Удар – и осколки. Нам нужен баланс.

Я начал объяснять теорию отпуска стали. Как твердость перетекает в вязкость, как превратить стекловидный металл в живую, пружинящую силу.

Николай слушал и иногда задавал вопросы по существу. Он больше не плавал в терминах.

– Значит, нагревать нужно до синего цвета, а потом в масло? – уточнил он, записывая формулу пропорции масла и сургуча в свою тетрадь.

– Да. Масло остужает мягче воды. Оно не дает стали испытать шок.

Мы работали плечом к плечу. В мастерской стоял гул и скрежет. Время сжималось и исчезало.

Когда часы на полке показали двадцать минут шестого, Николай вздрогнул. Рефлекс, выработанный месяцами муштры. Он отложил инструмент, вытер руки ветошью и начал быстро собираться. Надел шинель, перчатки и поправил воротник.

Уже взявшись за дверную ручку, он вдруг замер. Обернулся.

– Максим, я тут думал… пока шел сюда.

– О чем, Ваше Высочество?

– Весной. Когда штуцеры придут из Тулы и пойдут в войска. Нам ведь нужно будет написать наставление. Инструкцию.

Я поднял бровь.

– Устав есть.

– Устав для строя, – нетерпеливо мотнул он головой. – А я про стрельбу. Солдат ведь неграмотный. Ему наши баллистические таблицы – как китайская грамота. Нужно написать просто. Как чистить, как целиться, как поправку брать на ветер. Простым языком, чтобы любой егерь понял.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается волна гордости. Мальчишка, выросший во дворце, среди шелков и французской речи, думал о мужике в серой шинели. Думал о том, как сделать сложное оружие понятным для простого человека. Это был уровень мышления государственника. Эргономика войны.

– Напишем, – твердо пообещал я. – Обязательно напишем. С картинками. С большими, понятными картинками и маленькими словами. Чтобы даже тот, кто читать не умеет, по рисунку понял.

Николай усмехнулся – коротко и по-мальчишески.

– Вот это дело. Ладно, я побежал. Генерал ждать не любит.

Дверь хлопнула, отрезая нас от внешнего мира.

Вечер опустился на мастерскую синей пеленой. Кузьма и Ефим, закончив смену, ушли в людскую. Я остался один.

Наступила тишина. Только угли в печи иногда стреляли, да за стеной, в большущем чреве дворца, слышалась приглушенная жизнь: звон посуды, чьи-то шаги, далекий смех фрейлин. Там шел праздник, там текло время Империи, величавое и неспешное.

Я сел за верстак, отодвинув в сторону инструменты. Перед мной лежал чистый лист бумаги. Перо замерло над чернильницей.

Нужно было составить план. Строгий и четкий алгоритм действий на зиму, пока дороги завалены снегом, а дипломаты в Париже и Петербурге обмениваются вежливостями, за которыми уже слышен лязг сабель.

Мысли текли медленно.

Нужно завершить серийное производство. Потап справится, но письма писать надо регулярно, держать руку на пульсе.

Подготовить наставление по стрельбе. Николай прав. Это критически важно. Оружие эффективно ровно настолько, насколько эффективен стрелок.

Ну и гальваника. Довести до промышленного уровня. Чтобы любой заводской мастер мог повторить процесс без нашего участия. Масштабирование технологии.

Я макнул перо и начал писать, выводя аккуратные буквы. Пункт за пунктом.

Рука замерла перед очередным пунктом. Я смотрел на огонь, пляшущий в печи.

Дальше… Подготовить Николая.

Не к экзаменам по латыни. И не к балам. Подготовить его к тому, что будет через полгода. К запаху крови, к виду отступающих армий, к горечи поражений и цене победы. Шестьсот тысяч человек перейдут Неман. Мир перевернется. И он должен встретить этот перевернутый мир стоя, с прямой спиной и ясным рассудком.

Я не стал записывать это. Некоторые вещи нельзя доверять бумаге, даже самой надежной. Бумага может сгореть или попасть в чужие руки. План остался в голове.

Я сложил лист, спрятал его во внутренний карман кафтана и встал.

Свеча зашипела, когда я потушил фитиль. Мастерская погрузилась в темноту, лишь догорающие угли подмигивали мне из поддувала печи.

Щелкнули два оборота замка. Я вышел на крыльцо.

Мороз ударил в лицо, заставляя кожу мгновенно стянуться. Двор был пуст. Снег искрился под луной, которая на секунду выглянула из-за туч.

Я поднял голову. Небо над Петербургом было черным и бездонным. Где-то там, за толщей облаков, за тысячами километров пространства и двумя столетиями времени, осталась моя прежняя жизнь. Уютный офис с эргономичным креслом, светящийся монитор, шум кофемашины, дедлайны по пятницам и отпуск на море.

Всё это казалось теперь сном. Ярким и таким бесконечно далеким.

Я глубоко вдохнул ледяной воздух, чувствуя, как он обжигает легкие. Здесь всё было настоящим. Холод, опасность и ответственность.

– Ну что, Макс, – прошептал я в темноту, и пар вырвался изо рта белым облачком. – Время идёт. Ты жив. При должности. И план есть. Для попаданца без магии и роялей в кустах – очень даже неплохой результат.

Я поправил воротник и шагнул в снег, направляясь к своему флигелю.

Глава 2

Небо над Петербургом напоминало стираную портянку, из которой бесконечно сочилась ледяная морось, превращая снег в грязно-серую кашу. Но настроение в мастерской было еще хуже погоды.

Николай ворвался ко мне не как ученик и даже не как Великий Князь. Он влетел как вестовой, принесший дурную весть, от которой волосы встают дыбом даже у бывалых. Дверь грохнула о стену, едва не слетев с петель, и Кузьма, дремавший у печи, подскочил, уронив кочергу.

– Читай! – Николай швырнул на верстак смятый лист бумаги.

Я аккуратно разгладил документ. Это была копия депеши, написанная торопливым писарским почерком, с пометками «Срочно» и «В собственные руки графа Аракчеева».

«Агентура в Варшаве доносит: движение французских корпусов к Висле приняло характер необратимый. Замечено сосредоточение понтонных парков. Интендантские склады ломятся от провианта. По самым скромным подсчетам, Бонапарт собрал под ружье не менее четырехсот тысяч штыков и сабель только в первом эшелоне…»

Я поднял глаза на Николая. Он стоял посреди мастерской, бледный, с горящими глазами, и его грудь ходила ходуном, словно он лично бежал с донесением от самой Варшавы. Под мышкой он сжимал тубус с картами.

– Началось, – выдохнул он. – Максим, это война. Не дипломатические маневры, не бряцание оружием. Это вторжение. Четыреста тысяч! Ты понимаешь, что это значит?

Я понимал. Я знал это лучше, чем любой аналитик Генерального штаба. Я знал даты, маршруты, знал, что будет под Смоленском и что – под Бородино. Но сейчас я должен был сыграть удивление и тревогу.

– Висла… – протянул я, делая вид, что взвешиваю информацию. – Это серьезно. Если они тащат понтоны, значит, рассчитывают на быстрые переправы.

Николай рывком выдернул карту из тубуса и расстелил её прямо поверх наших чертежей гальванических ванн, смахнув на пол угольный карандаш.

– Смотри! – его палец, дрожащий от напряжения, уткнулся в карту. – Вот Варшава. Вот Висла. Если они пойдут здесь… Даву, Ней, Мюрат со своей кавалерией… Они могут ударить клином на Вильно. Разрезать нас. Барклай будет вынужден отходить, иначе его просто сотрут в порошок.

Я смотрел на карту. Он всё правильно понял. Мальчишка, который еще не нюхал пороха, интуитивно уловил суть наполеоновской стратегии: концентрация сил на узком участке и сокрушительный удар.

– А Багратион? – спросил я, проверяя его. – Что будет со второй армией?

– Его отрежут! – почти выкрикнул Николай. – Бонапарт бросит корпуса Жерома и Понятовского ему наперерез. Петру Ивановичу придется драпать через болота, чтобы соединиться с Барклаем. Господи, Максим, это же катастрофа! У нас нет столько людей на границе!

В мастерской повисла тяжелая тишина. Только слышно было, как сопит Кузьма, переводя испуганный взгляд с меня на Николая.

– У нас есть пространство, – тихо сказал я. – И время. Наполеон привык бить быстро, в одной генеральной битве. А если мы не дадим ему этой битвы? Сразу?

Николай посмотрел на меня как на сумасшедшего.

– Отступать? Отдать пол-империи без боя? Ты понимаешь, что скажет дворянство? Что скажут в полках?

– Пусть говорят, что хотят. Главное – сохранить армию. Земли много, солдат мало.

Николай схватился за голову, начав мерить шагами тесное пространство мастерской. Сапоги стучали по доскам пола, как метроном, отсчитывающий последние мирные дни.

– Я должен быть там, – вдруг резко остановился он, повернувшись ко мне. Лицо его стало взрослым, совсем не таким, каким я привык его видеть за учебниками. – Я Романов. Мой брат там, Константин там… Я не могу сидеть здесь, пока враг топчет нашу землю. Я пойду к Александру. Я буду проситься в действующую армию.

Внутри у меня всё похолодело. Этого я боялся больше всего. Историческая правда была на моей стороне – в моей реальности пятнадцатилетнего Великого Князя на войну не пустили. Но история – дама капризная, и мое присутствие могло уже изменить расклады. Одно неосторожное слово, одна лишняя эмоция – и мальчишка окажется в гуще мясорубки, где шальное ядро не разбирает титулов.

– Ваше Высочество, – начал я осторожно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Это… благородный порыв. Достойный мужчины. Но подумайте холодно. Как инженер.

– К черту инженерию! – взорвался он. – Там люди умирать будут! А я буду сидеть в Павловске и гальваникой заниматься? Ковыряться в носу, пока Мюрат жжет города?

– Вы там будете обузой, Николай.

Слова вылетели жестче, чем я планировал. Он замер, словно получил пощечину. Глаза сузились.

– Что ты сказал?

– Обузой, – повторил я, глядя ему прямо в глаза. Я пошел ва-банк. – Вы не офицер. Вы не командовали даже ротой в бою. Вам дадут свиту, охрану, адъютантов. Генералы вместо того, чтобы думать о диспозиции, будут думать, как бы шальная пуля не зацепила брата Государя. Вы станете гирей на ногах у штаба.

– Я могу сражаться как рядовой! С ружьем!

– С каким ружьем? Со штуцером? Один ствол против четырехсот тысяч? – Я подошел к верстаку и ткнул пальцем в карту. – Война – это не дуэль, Ваше Высочество. Это логистика, снабжение и резервы. Инженер в тылу, который наладит производство патронов или переправу, спасает больше жизней, чем один герой с саблей, которого зарубят в первой же стычке.

Николай молчал. Он тяжело дышал, раздувая ноздри, и я видел, какая буря бушует у него внутри. Гордость дралась с логикой. Честь требовала крови и славы, разум шептал, что «немец» прав.

– Ты трус, Максим, – наконец процедил он. Голос был тихий и злой. – Ты просто хочешь отсидеться. И меня хочешь привязать к… к этому проклятому верстаку. Потому что боишься.

Удар был ниже пояса. Кузьма в углу охнул и закрыл рот ладонью.

Я почувствовал, как к лицу приливает кровь, но заставил себя остаться на месте. Нельзя отвечать гневом на гнев. Он сейчас не меня оскорбляет. Он бьет по зеркалу, потому что ему страшно и стыдно.

– Да, я боюсь, – спокойно ответил я. – Я боюсь, что Россия потеряет будущего императора по глупости. Я боюсь, что все наши труды, все эти штуцеры, станки и формулы пойдут прахом, потому что вам захотелось поиграть в гусара. Смелость – это не лезть под пули без нужды. Смелость – это делать свое дело там, где ты нужнее всего.

– Я нужен там!

– Вы нужны здесь! – рявкнул я, не выдержав. – Кто проследит за поставками из Тулы? Аракчеев? Ему плевать на нарезы, ему бы отчитаться. Кто будет принимать новые партии? Кто будет писать наставления для егерей, чтобы они не испортили оружие в первом же бою? Ваше место здесь, у рычагов этого механизма, а не в седле!

Николай смотрел на меня с ненавистью. Впервые за год я видел в его глазах чужого, холодного человека. Того самого, который когда-нибудь мог бы смотреть на декабристов на Сенатской площади.

– Я тебя услышал, фон Шталь, – произнес он ледяным тоном, подчеркнуто официально. – Твое мнение принято к сведению. Но решение принимать буду я.

Он резко развернулся, сгреб карту со стола, скомкав её в кулаке, и пошел к выходу. У двери он остановился на секунду, не оборачиваясь. Плечи его были напряжены, как каменные.

Дверь хлопнула. Грохот эхом отозвался в пустой мастерской.

Я медленно выдохнул и опустился на табурет. Ноги держали плохо. Это был не просто спор. Это был бунт.

Кузьма завозился в углу, звякнув кружкой о ведро. Он подошел ко мне, держа в руках кружку с водой.

– Выпейте, барин… тьфу, мастер Максим, – тихо сказал он, протягивая воду. – Лица на вас нет.

Я взял кружку. Руки чуть дрожали. Вода была ледяной и от нее ломило зубы, но это немного привело меня в чувство.

– Зря вы так с ним, – буркнул Кузьма, глядя в пол. – Он же от чистого сердца. Горячий парень, кровь играет. Обидели вы его.

– Знаю, Кузьма. Знаю. Но лучше я его обижу, чем французский кирасир проткнет. Живой и обиженный он империи нужнее, чем мертвый герой.

– Оно-то так… – вздохнул мастер, забирая пустую кружку. – Да только слово, оно порой больнее ножа режет. «Трус» – это он со зла.

Я сидел в тишине, слушая, как ветер скребется в окно сухой веткой.

Взросление – процесс болезненный. И для того, кто растет, и для того, кто растит. Моя роль менялась. Я больше не был непререкаемым авторитетом и учителем-волшебником, достающим чудеса из рукава. Я становился советником. А советников, как известно, слушают только тогда, когда сами набьют шишек.

Остаток дня прошел как в тумане. Я пытался работать, но напильник валился из рук. Мысли крутились вокруг одного: пойдет он к Александру или нет? И если пойдет – что скажет Император?

Вечером, когда стемнело, в дверь тихонько поскреблись.

На пороге стояла Аграфена Петровна. Вид у нее был заговорщицкий, но тревожный. Она молча сунула мне в руку сложенный вчетверо листок бумаги и тут же исчезла в темноте, словно боялась, что само её присутствие здесь может навлечь беду.

Я развернул записку. Почерк Николая был неровным, буквы прыгали, видно было, что писал он второпях, возможно, на колене.

Три слова. Всего три слова без подписи и даты.

«Прости. Но я прав».

Я перечитал их раз пять. Хмыкнул. Гордый мальчишка. Извинился за оскорбление, но от своей цели не отступил. Упрямство – фамильная черта Романовых. Иногда она спасала Россию, иногда топила в крови.

Я подошел к своему тайнику. Поддел ножом половицу и положил туда записку. Это был еще один документ в моем личном архиве.

Он думает, что прав. Он думает, что всё зависит от его воли. Наивный.

Мне нужно как-то сообщить Марии Федоровне.

Вдовствующая императрица – единственный человек, который может наложить вето на любое безумство своих сыновей, кроме, разве что, самого Александра. Но Александр сейчас занят – он торгуется с судьбой за каждый полк. А мать… Мать услышит.

И мне придется убедить её, что не пускать Николая на войну – это не материнская слабость, а государственная необходимость.

* * *

Новость пришла не с парадного крыльца, а, как водится в России, через заднюю дверь. Аграфена Петровна, наш бессменный начальник дворцовой разведки в накрахмаленном чепце, впорхнула в мою клетушку с таким видом, словно несла не поднос с пирожками, а бомбу с дымящимся фитилем.

Она поставила поднос на стол, звякнув фаянсом, и понизила голос до шепота, от которого у меня мурашки побежали по спине.

– Беда, Максимка. Генерал-то наш, Матвей Иванович, нынче у вдовствующей Императрицы кофе кушал.

Я отложил чертеж зарядного ящика. Ламздорф и Мария Федоровна – сочетание само по себе взрывоопасное. Генерал ненавидел «бабье царство», но умел виртуозно использовать материнские страхи в своих целях.

– И о чем шла речь? – спросил я, стараясь казаться равнодушным.

– О Князеньке. – Старушка испуганно перекрестилась. – Сама не слышала, Катька-горничная сказывала, что генерал так убедительно вздыхал, аж посуда звенела. Мол, Николай Павлович совсем от рук отбился, голову потерял, фантазиями опасными увлекся. Хочет, говорит, на войну бежать. К самой границе, под пули.

Я скрипнул зубами. Старый лис. Он понял, что Александр занят подготовкой к войне и может пропустить очередную жалобу мимо ушей. Поэтому Ламздорф пошел к матери. Он не стал жаловаться на «инженерию», он доложил о «безрассудстве». Он знал, куда бить.

– А Императрица что?

– В гневе, Максимка. Велела вызвать Николая Павловича к себе немедля. Сейчас побегут за ним.

Аграфена исчезла так же быстро, как появилась, оставив меня наедине с холодеющим пирожком и горячим осознанием провала.

Если Николай войдет в покои матери сейчас, на эмоциях, после нашего спора, он наговорит лишнего. Он потребует отправить его в армию. Мария Федоровна, потерявшая мужа в Михайловском замке при весьма темных обстоятельствах, панически боялась за сыновей. Она запрет его. И заодно прикроет нашу лавочку, решив, что именно «железяки» внушили мальчику эти опасные мысли.

Нужно было действовать на опережение.

Я схватил лист бумаги, перо и рванул к Федору Карловичу.

Управляющий пил чай в своем кабинете, блаженно щурясь на скупое зимнее солнце. Мое появление разрушило идиллию.

– Герр Максим? Что случилось? На вас лица нет.

– Федор Карлович, срочно. Жизненно важно. Эта бумага должна попасть к Марии Федоровне до того, как туда войдет Великий Князь.

Управляющий поперхнулся чаем.

– Вы в своем уме? Я не могу врываться к вдовствующей Императрице!

Скажите, что это касается безопасности поставок из Тулы. Скажите, что это вопрос государственной казны.

Я быстро писал, почти царапая бумагу. Это была не просьба о помиловании. Это была сухая, циничная «Инженерная записка о критической роли Великого Князя Николая Павловича в обеспечении оборонного заказа».

Я не писал о его желаниях или чувствах. Я бил фактами.

«…Производство нарезных штуцеров в Туле находится на критическом этапе отладки. Личное участие Его Высочества в контроле качества и утверждении образцов является единственной гарантией своевременной поставки вооружения в Действующую армию. Без его надзора проект внедрения гальванической защиты стволов будет заморожен, что повлечет убытки в размере…»

Я намеренно сгущал краски, превращая пятнадцатилетнего подростка в незаменимый винтик военной машины.

– Передайте, – я сунул записку управляющему. – Федор Карлович, от этого зависит, будем ли мы с вами здесь работать через месяц или пойдем по миру.

Он посмотрел на меня, вздохнул, поправил парик и, взяв бумагу двумя пальцами, поспешил к выходу.

Я остался ждать в коридоре, прислонившись спиной к прохладной стене.

Через десять минут по коридору прошел Николай. Он шел быстро, чеканя шаг, лицо его было каменным. Он даже не заметил меня, скрывшись за тяжелыми дверями покоев матери.

Время потекло медленно, как гудрон.

За дверями не было слышно криков. Там шел разговор, исход которого был предрешен. Мария Федоровна прочитала мою записку? Наверняка. Подействовала ли она?

Я надеялся, что она увидит в этом аргумент, чтобы оставить сына при себе. Но я просчитался в другом.

Двери распахнулись через двадцать минут.

Николай вышел. Он не шел – он брел. Его плечи были опущены, а лицо стало серым, словно присыпанным пеплом. В глазах стояла пустота.

Я отлепился от стены и шагнул ему навстречу. Он поднял на меня взгляд, но не увидел.

– Домой, – глухо сказал он, проходя мимо.

Ни слова больше. Я пошел следом, стараясь держаться на шаг позади, как тень.

Уже позже, собирая обрывки слухов, я восстановил картину. Мария Федоровна устроила не скандал, а сцену высокой трагедии. Она рыдала. Она напоминала ему об отце. Она сказала, что не переживет, если ее сын погибнет в какой-нибудь канаве. А потом жестко, властью матери и Императрицы, запретила ему покидать Петербург. Моя записка сыграла свою роль – она подтвердила, что он нужен здесь, но Мария Федоровна повернула это по-своему: «Вот видишь, ты полезен государству и в тылу, не смей бросать обязанности ради мальчишеской бравады».

Но самое страшное началось на следующий день.

Ламздорф, этот старый стратег, не стал почивать на лаврах. Он понял, что запрет матери – это только полдела. Энергию Николая нужно было куда-то деть, иначе она снова выплеснется в бунт.

И он предложил «лекарство».

Усиленная строевая подготовка.

Для Николая (а заодно и для Михаила, попавшего под раздачу за компанию) начался персональный ад. С шести утра – плац. Фрунт, маршировка, ружейные приемы до звона в ушах, до стертых в кровь ног.

– Выше колено, Ваше Высочество! – долетал до меня голос Ламздорфа через открытое окно мастерской. – Носок тянуть! Корпус прямо! Вы не на прогулке, вы будущий офицер!

Я смотрел на это из своего окна и понимал, что мы попали в ловушку. Мария Федоровна, желая уберечь сына от войны, невольно стала союзницей Ламздорфа. Генерал получил то, о чем мечтал – полный и тотальный контроль над временем и телом воспитанника. Теперь Николай приходил в свои покои только затем, чтобы упасть на кровать. Никакой гальваники. Никаких чертежей.

Ламздорф торжествовал. Я видел его на плацу – он ходил гоголем, похлопывая себя перчаткой по бедру. Впервые за полгода на его губах играла улыбка. Он вернул своего «оловянного солдатика» в коробку.

Николай молчал три дня.

Это было страшное молчание. Он выполнял команды безупречно. Он ел, пил, молился, маршировал. Но он перестал быть человеком. Он превратился в функцию. Идеальный механизм, лишенный желаний.

Я пытался перехватить его взгляд, когда он проходил мимо флигеля, но он смотрел сквозь меня. В его ледяном спокойствии читалось: «Ты хотел, чтобы я остался? Я остался. Наслаждайся».

На четвертый день, когда я уже собирался гасить лампу и уходить в запой от бессилия, дверь мастерской тихо скрипнула.

На пороге стоял Николай.

Он был в парадном мундире, видимо, только что с вечернего приема у матери. Лицо осунулось, под глазами залегли такие тени, что казалось, он надел маскарадную маску.

Он прошел к верстаку и провел ладонью по холодному металлу тисков.

– Ты был прав, – его голос звучал тихо, без эмоций, словно шелест сухой бумаги.

Я молчал, боясь спугнуть этот момент.

– Я не могу поехать, – продолжил он, глядя на свои руки. – Мать… она плакала. И Император прислал депешу. Одобряет «учебные сборы» здесь. Круг замкнулся. – Он поднял на меня глаза. – Я остаюсь. Генерал думает, что сломал меня плацем. Пусть думает. Но раз мне не дают саблю, я возьму другое оружие.

– Штуцеры, Максим. Они должны стрелять за меня. Каждый француз, которого снимет наш егерь, будет на моем счету.

У меня перехватило дыхание. Это была трансформация. Он перестал биться головой о стену и решил эту стену разобрать. По кирпичику.

– Это правильный выбор, Ваше Высочество, – ответил я, чувствуя, как отступает страх. – Война выигрывается не только на поле боя. Она выигрывается в штабах и в тылу.

– Тогда к черту сантименты, – Николай резко пододвинул табурет и сел. – Доставай списки. Что у нас с Тулой?

Мы начали работать.