Текст книги "1635. Гайд по выживанию (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– Это благоразумно, – тихо сказал Якоб. – Но зачем вы к нам?

Ван де Схельте повернулся ко мне, схватил меня за рукав. Его пальцы, привыкшие к нежной работе с луковицами, сейчас впивались с силой клещей.

– У меня дело к месье де Монферра. Прошу простить, господа, – он потащил меня на улицу, – Нам надо переговорить наедине. Ещё раз прошу прощения.

Мы вышли на канал. Тёплый ветерок, запах цветущих лип, блеск воды. Все казалось безмятежным.

– Деньги, месье де Монферра! Чтобы уехать, чтобы переждать, чтобы начать там хоть что-то – нужны деньги. Наличные. А у меня всё вложено в оранжерею и в эти, – он сделал над собой усилие, – в эти сокровища, которые теперь никто не купит.

Он вытащил из-за пазухи небольшой, тщательно завёрнутый в вощёную ткань свёрток. Развернул его с дрожью в руках. На ладони лежала одна-единственная луковица, плотная, с благородным блеском чешуи.

– «Адмирал Лифкенс», – прошептал он. – Белоснежный тюльпан с лиловой, как кровь под кожей, прожилкой. У меня их двадцать. Двадцать совершенных экземпляров. По реестру гильдии, их цена, – он замялся, – в спокойное время, на закрытом аукционе – не менее тысячи гульденов за штуку.

В воздухе повисло молчание. Двадцать тысяч гульденов. Состояние.

– Но сейчас не спокойное время, – констатировал я. – Сейчас, когда люди бегут от смерти, им не до цветов.

– Я знаю! – почти закричал ван де Схельте. – Потому я и пришёл к вам. Вы – купцы. У вас есть связи, клиенты. Может, найдётся безумец, коллекционер. Я готов отдать их за бесценок. За шестьсот за луковицу. Нет, за пятьсот! Но сразу! Сегодня! Мне нужны наличные на дорогу, на жизнь, на оранжерею.

Он смотрел на меня, и в его взгляде была агония ремесленника, вынужденного торговать душой своего труда. Что же, стоит попробовать. Хотя бы из чувства жалости к этому нелепому, но симпатичному в своём фанатизме человеку.

Я завёл ван де Схельте в контору, усадил на своё место и объяснил ситуацию Якобу.

– Никто из нас не знает, как обращаться с этим сокровищем, – произнёс он. – Следовательно, надо найти покупателя. Где это сделать я ума не приложу, поэтому не возьмусь. Ты, я вижу, готов попробовать. Что же, попробуй. До конца дня ты свободен. Только не вздумай обирать несчастного старика, – известие о чуме проявило в Якобе новую грань, он стал излишне ироничен.

– Что скажете о том богатом коллекционере, ван дер Мере?

– Отпадает. Он, похоже, узнал о чуме раньше всех и уже уехал. Дом закрыт.

У меня оставался последний вариант. Мадам Арманьяк.

Её лавка в тот день пахла не лавандой, а крепким уксусом – им протирали полки и дверные ручки. Сама хозяйка слушала мой рассказ о двадцати «Адмиралах», не проронив ни слова. Когда я закончил, она лишь приподняла бровь.

– Когда корабль тонет, из трюмов всплывают самые неожиданные вещи, – произнесла она наконец. – Ваш цветовод, месье де Монферра. Вам повезло, у меня есть на примете один покупатель. Француз, из тех самых французов, вы меня понимаете.

Она подошла к своему бюро, вынула лист плотной бумаги и быстро что-то начертала гусиным пером. Затем неожиданно резко взглянула не меня. В её серых глазах блеснула сталь.

– Вы будете мне должны.

– Разумеется, мадам Арманьяк, – подтвердил я. Как земля колхозу. Интересно, во что это выльется в дальнейшем? Но сейчас это не имело ни малейшего значения.

Она протянула мне рекомендательное письмо. На нем был адрес на Херенграхте.

– Есть один господин. Зовут его Филипп де Клермон. Он связан с посольством, не то дипломат, не то военный атташе, не то просто очень богатый человек с поручением от кардинала. Католик, разумеется. Наши с ним отношения сложные. Но в конечном счёте, как он любит говорить, «мы всё же французы». Он интересуется Голландией. Всем. От устройства шлюзов до росписи фаянса. Ещё у него есть меркантильные интересы. Он покупает всё, что по его мнению, имеет ценность. Картины, фарфор и тому подобное. И тюльпаны. Особенно те тюльпаны, которые являются эталоном. «Адмирал Лифкенс» – как раз эталон.

Она задержала бумажку на мгновение в своих руках.

– Будьте безупречно вежливы. И абсолютно точны. И не вздумайте упоминать о чуме. Для него это дурной тон – обсуждать за столом болезни плебеев. Этот господин, скорее всего, шпион. Так что решайте теперь сами, стоит ли ваш Париж мессы.

Особняк на Херенграхте был не самым большим, но определённо одним из самых роскошных. Меня провели в кабинет, где царил идеальный, почти стерильный порядок, странным образом сочетавшийся с роскошью и золотом. Здесь не было ничего голландского, кроме картин и фарфора. За массивным столом сидел человек лет сорока пяти. Узкое, аскетичное лицо, парик, изящнейший, украшенный кружевами и рюшечками камзол. У господина был выдающийся во всех отношениях нос и слегка вздёрнутая верхняя губа. В общем, передо мной предстало истинное воплощение французского аристократизма. Он изучал какую-то карту, но как только я перешагнул порог, легко поднялся и поздоровался со мной, отвесив едва заметный но артистичный поклон, скорее наклон головы на долю градуса.

– Месье де Монферра, – произнёс он так, как будто мы были давно знакомы и не виделись тысячу лет. – Мадам Арманьяк пишет, что вы представляете некий товар, достойный внимания. Я вас слушаю, буквально сгораю от нетерпения.

Я изложил суть своего дела, без пафоса, скорее как отчёт.

Де Клермон засмеялся так радостно, что на секунду мне показалось, что у него помутился рассудок.

– Ах, боже мой! Как же это всё замечательно! – произнёс он, заламывая свои руки и кинув взгляд на потолок.

Я посмотрел вслед за ним. С потолка в меня целился из лука херувим в окружении оголённых девиц.

– Вы ведь себе просто не представляется, месье де Монферра, что это для меня значит! – радостно продолжил месье де Клермон. – Сам ван де Схельте, этот самый настоящий кудесник! Это, знаете ли, тот самый момент, который, без сомнения, можно назвать божественным провидением. Ха-ха-ха. Я, представьте себе, давно наблюдаю за его искусством. Да-да, месье де Монферра, самым настоящим искусством! Его тюльпаны божественны. Его экспертиза не вызывает сомнения. Но цены…

Де Клермон изобразил целую немую сцену, которая должна была обозначать его внутреннюю борьбу.

– И вот появляетесь вы, месье де Монферра. Ваш акцент безупречен! Ваша речь звучит для меня как сладчайшая музыка! Позвольте полюбопытствовать, откуда вы родом?

– Из Лимузена, месье де Клермон. Но в первую очередь я француз. И я тоже очень рад встретить земляка, так безупречно разбирающегося в прекрасном.

– А здесь вы?..

– Занимаюсь торговыми делами. Это может показаться странным занятием для дворянина, но, поверьте, здесь, в Голландии, это тоже своего рода искусство. Торговля здесь это изящнейшее сочетание науки, риска и почти военной дисциплины.

– Ах, как же вы правы, месье де Монферра. Нам, французам, стоило бы кое чему поучиться у местных господ, как вы считаете?

– Вне всякого сомнения, месье де Клермон.

Он изобразил ещё одну немую сценку. Он играет эту комедию так же тщательно, как я играю роль дворянина из Лимузена. Мы оба актёры, только наши сцены разные.

– Верно. Итак, вернёмся к нашему с вами делу. Двадцать «Адмиралов». По такой заманчивой цене, сейчас, когда, по моим сведениям, в Лейдене начинаются некоторые неприятности. Почему?

– Я долго общаюсь с голландцами и, боюсь, заразился их прямотой в деловых вопросах. Поэтому позволю себе быть откровенным. Сейчас – редкая возможность. Господин ван де Схельте решил расширить своё хозяйство, вдали от человеческой суеты. Вы понимаете. Новые оранжереи. Возможно, под новый сорт, кто знает? Поэтому ему требуются средства. В спокойное время эти луковицы будут торговаться годами, переходя из коллекции в коллекцию с небольшой наценкой. Сейчас вы можете приобрести весь тираж сразу. Как единый актив.

В глазах де Клермона мелькнул интерес.

– Но цена?

– Тысяча гульденов за луковицу – цена согласно реестра. Но в данных обстоятельствах продавец просит семьсот.

– Четырнадцать тысяч, – мгновенно просчитал он. – Наличными. При двух условиях – немедленная сделка у нотариуса. И оригинал сертификата гильдии с печатью. Без него это просто луковицы.

Моё сердце ёкнуло. Он согласен. Более того – он понял всё с полуслова.

– Разумеется, у продавца есть сертификат. И он готов к сделке сегодня.

– Тогда приведите его сюда. Сейчас же. Мой клерк пригласит нотариуса. Боже мой, месье де Монферра, мне кажется, сегодня будет один из счастливейших дней моей жизни! – де Клермон снова закатил глаза и потряс головой, словно не веря своему счастью. Ещё бы, заработать на ровном месте как минимум шесть тысяч гульденов за один вечер. Неплохо даже для французского шпиона.

Мартен ван де Схельте в кабинете де Клермона казался призраком, занесённым с улицы в этот мир роскошного величия. Но голос нотариуса, зачитавшего сертификат, и звонкий, точный звук золотых дукатов, пересчитываемых на столе, вернули его к жизни. Сделка была столь же точной и безэмоциональной, как хирургическая операция. Подписи, печати, расписка. Де Клермон принял ларец с луковицами, обнял оторопевшего ван де Схельте и бросил на меня последний оценивающий взгляд.

– Вы оказали мне неоценимую услугу, месье де Монферра! Франция помнит своих друзей. Мадам Арманьяк знает, как со мной связаться, если у вас появится ещё что-то эталонное. Боже мой, друзья мои, я просто не верю собственному счастью!

Когда мы вышли на улицу, ван де Схельте плакал. Не от горя, а от дикого, невероятного облегчения. В его руках была сумма, о которой он не смел и мечтать.

– Я даже не знаю, как вас благодарить, Бертран. Без вас… – он всхлипнул. – Какова ваша доля?

– Меня устроит сотня с луковицы, ваши шестьсот.

Он не стал торговаться. Его пальцы, ещё дрожа, полезли в огромный мешок, набитый золотыми дукатами. 4444 золотых дуката, если быть предельно точным.

– Мартен, да вы с ума сошли! Не на улице же.

Я повёл его в нашу контору. Пятнадцатикилограммовый мешок пришлось нести мне. Слава богу, в Амстердаме всё рядом.

Вернувшись в контору, я рассказал Якобу все как есть.

– Де Клермон, – протянул он задумчиво. – Интересно, для кого эти тюльпаны? Для Людовика? Для Ришелье? Или он просто хочет иметь в Париже сад, который будет лучше, чем у английского посла? Неважно. Ты сделал невозможное – заставил француза заплатить голландскую цену в разгар кризиса. Но запомни, такие связи как порох.

Ван де Схельте остался в гостях у Якоба до утра, по его совету нанял себе перевозчика с охраной и решил всё-таки заглянуть перед отъездом в Амстердамский Виссельбанк. Я забрал свою долю. Две тысячи гульденов золотом. Два с лишним килограмма монет.

Я стоял на набережной. Две тысячи гульденов. Состояние, заработанное за полдня не на производстве или торговле, а на умении связать нужных людей и провести сделку на лезвии ножа. Это была опасная игра, но я её выиграл. Всё вокруг показалось мне на мгновение нереальным, сотканным из воздуха.

В сгустившемся сумраке, казалось, уже висел не только запах лип, но и едва уловимый, сладковато-гнилостный шлейф. У меня было больше денег, чем когда-либо. Но покупать было нечего. Эти две тысячи гульденов были не наградой, а очередным тестом. Серьёзным капиталом, который нужно было теперь уберечь от самого страшного партнёра – слепой, безжалостной чумы, чьё дыхание уже ощущалось на лице у спящего города.

Глава 16. 1 июля 1635. Подтекст

Первое июля принесло тягучее, липкое затишье. В опустевшей конторе звук моего пера казался невероятно громким. Якоб уехал в Бемстер, к Элизе и Пьеру, оставив мне ключи, книги и чувство странной, полной ответственности. Я был сторожем в опустевшей крепости.

Именно в такое утро, когда даже шум с каналов казался приглушённым, без предупреждения появился визитёр, словно возник из влажного воздуха. Это был молодой человек, одетый с неголландской элегантностью. Тёмно-серый камзол без лишних кружев, из прекрасной английской шерсти. Шляпа с умеренными полями. Он был одет как преуспевающий, но не выставляющий богатство на показ купец. Улыбка у него была тёплая, но не навязчивая.

– Месье де Монферра? Прошу прощения за беспокойство. Меня зовут Анри Лефранк, из Руана. Наш общий знакомый, месье де Клермон, говорил, что в Амстердаме я могу здесь найти земляка с безупречным вкусом и деловой хваткой.

– Месье Лефранк, чем обязан? – я указал ему на стул.

– О, дело деликатное и, возможно, взаимовыгодное, – начал он, разглядывая полку с образцами. – Я представляю консорциум руанских и лионских негоциантов. Мы заинтересованы в балтийских товарах. Особенно – в корабельном лесе.

Он сделал паузу, давая мне время оценить ситуацию. Французы, воюющие с Испанией, нуждаются в мачтах и досках для флота. Логично.

– Понимаю, – кивнул я. – Но рынок сложный. Конкурентов много.

– Именно поэтому мы ищем не просто поставщика, а партнёра на месте. Человека, который знает реальные цены, имена лесопромышленников в Данциге и Риге, тонкости фрахта. У нас, французов, с Испанией всё ясно. Мы – враги. Интересы наших государств, как союзников, в этом вопросе совпадают – ослабить испанцев на море.

Всё звучало безупречно с точки зрения коммерции и геополитики.

– Вы предлагаете нашей конторе стать вашим агентом в балтийской торговле лесом? – уточнил я.

– Не совсем. Контора ван Дейка и Мартеля, как я понимаю, уже ведёт такие закупки для себя. Я предлагаю сотрудничество. Обмен информацией. Чтобы мы не конкурировали на одних и тех же аукционах, взвинчивая цены, а действовали согласованно. Вы делитесь данными о своих сделках – мы делимся своими. В итоге все получают лес дешевле и быстрее.

Это было хитро. Очень хитро. Под видом «сотрудничества» и «экономии средств» он просил раскрыть коммерческую тайну – объёмы, цены, маршруты.

– Интересное предложение, – сказал я нейтрально. – Но наши контракты с поставщиками обычно содержат пункт о конфиденциальности.

– Вся торговля строится на доверии и взаимной выгоде, месье де Монферра, – мягко парировал он. – Особенно между земляками в чужой стране. Мы ведь не просто коммерсанты. Мы – часть одной цивилизации среди этих голландцев, – он легонько махнул рукой в сторону канала, где слышалась хриплая голландская речь, – с их счетами и контрактами. У нас с вами общий язык. В прямом и переносном смысле.

Вот она – первая приманка. Землячество. Общность против «других».

– И, конечно, такая кооперация не останется без благодарности, – продолжил он, как бы между прочим. – Мы мыслим не сиюминутной выгодой, а долгосрочными связями. Тот, кто поможет нам сейчас, когда всё только начинается, займёт особое место в нашей сети. Очень выгодное место. Финансово и статусно. В Руане, в Лионе, даже в Париже ценят лояльных и дальновидных людей. Кстати, месье де Клермон, просил передать вам свою личную благодарность. Месье де Клермон и в дальнейшем надеется на столь же взаимовыгодное сотрудничество. Не могу раскрыть, кто будет любоваться вашими тюльпанами, но, поверьте мне, быть полезным людям такого уровня значит получить доступ к источнику неограниченных возможностей.

Он не сулил конкретных сумм. Он предлагал «место в сети». Карьеру, капитал, но привязанный к их интересам. Это было предложение вступить в клуб. На их условиях.

– Это очень заманчиво, месье Лефранк, – сказал я, выбирая слова. – И как француз, я искренне желаю успеха нашему оружию. Но я связан обязательствами здесь. Моя лояльность куплена – не на год, не на два. Я управляющий в отсутствие патрона. Предать его доверие – значит не просто нарушить контракт. Это значит убить свою репутацию в Амстердаме. А без неё я не буду нужен ни вам, никому.

Его лицо не дрогнуло, но в глазах что-то поменялось. Словно сталь сверкнула под под бархатом.

– Репутация, – повторил он задумчиво. – Это, безусловно, ценный актив. Но, друг мой, подумайте – что будет с репутацией голландского клерка, если выяснится, что он, француз, в военное время препятствовал укреплению мощи собственной родины? Что он поставил конторскую прибыль выше интересов Франции? Здесь это могут понять. А в Париже, в Париже могут истолковать иначе. Все мы, французы, где бы ни находились – дети Франции. Мудрые родители обязаны наказывать своих нерадивых сыновей, как вы считаете, месье де Монферра? Ведь в конечном итоге нерадивость может привести к печальным последствиям.

Угроза прозвучала идеально.

– Я уверен, в Париже оценят реальную помощь, такую как поставки сукна и стратегических материалов, которые наша контора обеспечивает, – парировал я. – А сплетни и двусмысленные толки, им место на базаре, а не в государственных делах. Прошу понять – я не отказываюсь от сотрудничества. Я отказываюсь от формы, которую вы предлагаете. Информация, о которой вы просите – не моя. И я не вправе ей распоряжаться.

Я встал, давая понять, что беседа окончена.

– Если ваш консорциум желает вести дела с ван Дейком и Мартелем, направьте официальное предложение. Оно будет рассмотрено по возвращении месье ван Дейка. По-честному. Открыто. Как и подобает.

Лефранк медленно поднялся. На его лице не было ни злости, ни разочарования. Была лёгкая, почти профессиональная грусть.

– Жаль. Искренне жаль, месье де Монферра. Вы выбираете узкую тропу верности вместо широкой дороги возможностей. Я надеюсь, эта тропа не заведёт вас в тупик. Обстоятельства меняются. И учтите – не все в Париже такие терпеливые, как я.

Он кивнул и вышел тихо, оставив после себя не звон угроз, а тяжёлое, невысказанное давление.

Я стоял посреди конторы, и даже тишина теперь казалась враждебной. Он не предлагал денег. Он предлагал мне будущее. И угрожал не кинжалом, а будущим, вернее тем, что его не будет.

Я сел и написал два письма. Якобу – сухой отчёт: «Был Анри Лефранк из Руана, предлагал кооперацию в балтийской торговле лесом на условиях обмена коммерческой информацией. Сославшись на отсутствие полномочий и конфиденциальность контрактов, отказал. Сохранял вежливость. Лефранк убыл, выразив сожаление». И де Клермону – ещё короче, светское: «Дорогой месье де Клермон, благодарю за рекомендацию. Месье Лефранк, к сожалению, обратился с предложением, которое я, в силу своих ограниченных полномочий, не смог принять. Боюсь, его ожидания, возможно, подогретые нашим приятным общением, были завышены. С совершенным почтением…».

Пусть они сами решают, как это читать. Я очертил границу. Чётко, вежливо, без оправданий. Отправив письма с разными гонцами, я вышел на улицу. На стене ратуши уже висел новый указ – о создании санитарных кордонов. Чума становилась официальной, бюрократической реальностью.

У меня теперь было два невидимых врага. Один – слепой, безликий, подкрадывающийся с запахом гнили. Другой – очень зрячий, умный, приходивший с запахом французских духов и тончайшей политической игры. И против обоих мой склад, моё золото и моя репутация были хрупкими щитами.

Я направился к Аудезейдс Ахтербургвал. К своему кирпичному якорю. Там, в подвале, среди мешков с зерном, было тихо, прохладно и по-своему безопасно. По крайней мере, стены не задавали вопросов с подтекстом.

Через два дня, поздно вечером, я возвращался из порта. Переговоры с капитаном гамбургского галеаса затянулись – необходимо было уладить формальности для отправки партии зерна из моего склада. В руках я нёс кожаную сумку с коносаментами и печатями, мысли были заняты цифрами и маршрутами.

Путь домой лежал через квартал старых складов у Аудезейдс Форбургвал. Днём здесь кипела работа, но сейчас, в густых сумерках, царила мёртвая тишина. Сумрак сгущался между высокими кирпичными фасадами, превращая улицу в тёмный коридор. Единственным светом были редкие масляные фонари у перекрёстков, отбрасывающие колеблющиеся, ненадёжные круги. Воздух пах сыростью, застоявшейся водой и страхом. Страх теперь был частью города, как запах моря.

Я уже почти вышел на свою улицу, когда у меня за спиной хрустнула щебёнка. Не шаг, а именно хруст – неосторожный, поспешный. Я сбросил усталость как хлам. Тело стало лёгким, слух – острым. Я ускорил шаг.

Из тёмного прохода между складами вышли двое, перекрыв путь вперёд. Молодые, крепкие ребята, в грубых куртках. Их лиц было не разглядеть, но позы говорили сами за себя – в них сквозила расслабленная уверенность хищников. Я бросил взгляд назад – третий, пошире в плечах, перекрывал возможное отступление.

– Кошелёк и сумку на землю. Иди и не оглядывайся, – прохрипел с явным немецким акцентом тот, что спереди и левее, с обезображенным оспой лицом.

Грабители. В таком квартале. В такое время. Слишком грубо. Слишком нагло. И слишком много их для простого кошелька.

– Берите, – сказал я и бросил свою сумку с документами ему под ноги. Он инстинктивно взглянул вниз. Этого мгновения мне хватило.

Я рванулся вперёд.

Первый, с оспинами, поднял голову – и моё колено на полном ходу влетело в его солнечное сплетение. Мощный, словно выстрел из пушки, удар, в который вложен вес тела до последнего грамма. Он сложился пополам с хриплым «ууф», выплёвывая воздух. Я не дал ему упасть. Моя левая рука, согнутая в локте, вцепилась в его шею, притянула, а правый локоть, коротко и жёстко, как молоток, обрушился ему на основание черепа. Он рухнул беззвучно.

Я уже разворачивался, слегка отклонившись корпусом назад. Дубинка второго здоровяка просвистела в сантиметрах от моего виска. Я нырнул под его руку и выпрямился. Мой левый локоть, идущий снизу вверх, с хрустом встретился с его нижней челюстью. Его голова запрокинулась. Не давая опомниться, я вцепился в его куртку, резко потянул на себя и вниз, и всадил колено ему в живот, а затем, когда он согнулся, – вторым коленом с выпрыгиванием разбил ему лицо. Он отлетел к стене и сполз по ней, оставляя кровавый след.

На всё ушло несколько секунд. Тело работало само, вспоминая бесчисленные спарринги в душных спортзалах. Это был не благородный бой на шпагах. Это была грязная, эффективная механика причинения боли самым доступным способом – локтями и коленями.

Сзади, с тяжёлым топотом, нёсся третий. Самый крупный. Он нанёс размашистый удар кулаком. Я принял его на предплечье, смягчив, и тут же, используя его инерцию, вошёл в клинч. Мои руки обхватили его шею, я прижался всем телом, лишив его пространства для замаха. Он рванулся, пытаясь сбросить. Я позволил – и как только он отклонился назад, моё правое колено со всей силы врезалось ему в бедро, по нерву. Его нога подкосилась. Он зарычал от боли и ярости, пытаясь схватить меня. Я отпустил клинч, отшатнулся на полшага и нанёс низкий, сбивающий удар голенью по его опорной ноге. Он потерял равновесие и рухнул на одно колено.

Теперь он был ниже. Я схватил его за волосы, резко дёрнул голову вниз и встретил её своим коленом, летящим навстречу. Раздался тупой, влажный звук. Он замер, затем медленно, как срубленное дерево, повалился набок.

Тишина. Только моё хриплое дыхание и стоны первого, который начинал приходить в себя. Вся схватка длилась не больше двадцати секунд. Старый добрый муай-тай. Никаких правил. Только локти, колени, и жёсткий расчёт.

Я вытер рукавом кровь с губ – я сам прикусил её при ударе локтем. Мышцы ныли от напряжения, голень и колени побаливали. Но я стоял на ногах.

Я подобрал свою сумку и осмотрелся. Один – с разбитым лицом и, возможно, сотрясением. Другой – с развороченной челюстью. Третий – с разбитым носом и выбитыми зубами. Ни одного смертельного ранения. Грабители? Что-то было не так. Не было ножей, они не рвались убивать. Они хотели окружить, повалить, избить. Запугать. Сломать что-то – руку, ногу, рёбра, оставить калекой.

Это было послание от Лефранка. Или от того, кто стоял за ним. Для меня это не было вопросом.

Только выйдя на освещённую набережную Кайзерхейде, где ещё бродили редкие прохожие, я позволил себе остановиться и прислониться к фонарному столбу. Дрожь била меня мелким, неконтролируемым ознобом – не от страха, а от выброшенного в кровь адреналина. Я осмотрел себя. Ушибы, ссадины, порванный воротник. Ничего смертельного. Но послание было яснее ясного. Они показали, что могут дотянуться. Что я не в безопасности. Ни на улице, ни, возможно, даже в собственной конторе.

Я отправился не домой. Я пошёл к своему складу. Сторож, старик Михил, поднял бровь, увидев моё лицо.

– Встретился с не теми людьми, – хрипло сказал я.

– В наши дни это легко, – пробурчал он, не задавая лишних вопросов. – Воды принести? Уксуса для промывки?

– Уксуса. И никому ни слова.

В небольшой каморке сторожа, при свете сальной свечи, я обработал ссадины едкой уксусной водой, стиснув зубы от жжения. Каждый ушиб, каждая царапина говорили со мной на языке чистой, животной боли. Это был другой Амстердам. Не город бирж и контрактов, а город тёмных переулков и громил с немецким акцентом.

Я вышел и поднялся на второй этаж склада. В пустом, тёмном пространстве, пахнущем деревом и пылью, я наконец дал волю ярости. Безмолвный крик исказил моё лицо. Я ударил кулаком по массивной дубовой балке. Они думали, что запугают. Что же, они ошиблись. Они перевели конфликт из области слов и денег в область крови и боли. И это была область, в которой настоящий я, не Бертран де Монферра, не намерен был уступать.

Я дал себе слово, что найду способ ответить. Не как жертва, которой преподали урок. А как человек, который слишком дорого обойдётся тем, кто решил его сломать. Чума может быть безлика. Но люди, которые напали на меня сегодня, у них теперь есть лицо. Вернее, сломанные носы, челюсти и выбитые зубы, по которым их можно будет найти.

Я потушил свечу. В темноте склада было тихо и безопасно. Здесь были мои стены, моё зерно. И теперь здесь, в этой темноте, родилась моя новая, твёрдая как сталь, решимость.

Следующее утро выдалось на редкость тихим и умиротворенным. Солнечные зайчики, отражения света от воды, плясали на стенах и потолке. За окном пела свою песнь какая-то беспечная птица, словно ничего не происходило. Но чума уже добралась до Амстердама. Весь город сосредоточился на санитарии. От домов пахло уксусом и полынью. Медицина была уверена что болезнь распространяется с плохим воздухом и, как это ни парадоксально, это способствовало применению довольно эффективных мер. Люди травили крыс, окуривали дома от насекомых, носили плотную многослойную одежду и промасленные длинные плащи с капюшоном.

Якоб приехал из Бемстера в хорошем расположении духа. Элиза с отцом и слугами устроились на ферме наилучшим образом. Это было ободряющее известие, оттенившее то, что вчера произошло со мной. На миг я засомневался, стоит ли вываливать свои проблемы, но Якоб начал разговор первым.

– Что случилось с лицом? – произнёс он, разглядывая меня. – Рассказывай всё как есть. Если это имеет хоть малейшее отношение к нашим делам, ты просто обязан.

Я рассказал про вчерашнее нападение, визит Лефранка и связал это со сделкой с де Клермоном. Якоб слушал не перебивая.

– Ты хочешь сказать, что справился с тремя немцами-наёмниками голыми руками? Опять навыки фехтования?

– Нет, просто я хорошо умею драться. И мне повезло, они не ожидали такого отпора.

Якоб побарабанил пальцами по столу.

– Всё-таки вы, французы, странные люди. Ты ведь дворянин, Бертран. Ты отложил в сторону свою шпагу, но, подозреваю, раньше с ней не расставался, – он взглянул мне прямо в глаза. – Тебе приходилось убивать?

Вопрос прозвучал буднично. Что я мог ответить? Соврать? Я подозревал, что Якоб читает меня как открытую книгу. Сказать правду? Но всей правды я не знал и сам. Французский варвар в упорядоченном мире каналов, банковских векселей, коносаментов и изящной живописи. Да, здесь тоже дрались на ножах и грабили, но протыкать людей рапирой на завтрак и резать им глотки мечом на обед, сама мысль об этом звучала дико.

– Да, но… Это была… В общем, я защищал женщину от грабителя. Это было год назад. Здесь нечем гордиться, но и сожаления я не испытываю. Королевская Превотария признала это действиями в защиту жизни и чести.

Якоб помолчал и продолжил:

– Видишь ли Бертран, я – торговец. Мой мир это товары, сделки, умение считать прибыль и учитывать риски. Я искренне рассчитывал, что ты пойдёшь по моему пути. Я обучил тебя почти всему, что знал сам, и ты был способным учеником. У тебя талант к нашему делу. Но…

Он снова замолчал и уставился в окно.

– Ты связался с опасными людьми. Очень опасными, – продолжил он. – Чёрт, мне надо было остановить тебя тогда, с этим проклятым цветоводом. Эти люди… Они не отстанут от тебя. Я таких знаю. Ими движет не выгода и не чувства. Они подчинены какой-то идее высшего порядка, долгу, приказу.

Якоб посмотрел мне прямо в глаза.

– Я не могу допустить, чтобы они разрушили дело моей жизни, или навредили моей семье. У тебя два выхода. Первый – уехать. У меня есть друзья в Ост-Индийской компании, ты им подойдёшь. Уже через несколько дней ты будешь на пути в Батавию, где тебя не достанет ни один француз. Второй путь – ты решаешь вопрос с этими господами. Раз и навсегда. Надеюсь, ты меня понимаешь. Чтобы убить змею надо раздавить ей голову. И делается это не на дуэли. Подумай, оцени свои силы. Ты, возможно, будешь удивлён, но Пьер предвидел такое продолжение, он считает, что ты должен посоветоваться с госпожой Арманьяк. Расскажи ей всё, послушай что она скажет, тогда принимай решение.

Я посмотрел на Якоба. Солнечный зайчик скользнул по его лицу, он зажмурился, улыбнувшись, и заслонился рукой. На долю секунды мне показалось что он пошутил. Но он был серьёзен, и то, что он только что сказал мне, родилось в его голове не сейчас. Это был его хирургически точный анализ. Его и, возможно, Пьера Мартеля. Выхода было всего два. Для меня – только один.

– Пожалуй, я навещу госпожу Арманьяк.