Текст книги "1635. Гайд по выживанию (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 14. Июнь 1635. Инвестиция

Июнь в Амстердаме пах нагретой смолой, солёной морской сыростью и ароматом цветущих лип. В конторе на Кейзерсграхте царило сдержанное, но от того лишь более приятное настроение, возникающее после завершения крупного предприятия.

Сделка с тем самым Лефевром из Нанта, крючок которому я забросил в майском письме, оформилась и совершилась с безупречной чёткостью военного манёвра. Это была та самая алхимия, которой Якоб ван Дейк обучал меня с первого дня – превращение риска и информации в чистую прибыль. Испанская шерсть, доставленная нами под тосканским флагом через блокированный на бумаге Бискайский залив, была переработана на французских мануфактурах Лефевра в превосходное сукно. Уже как наш товар, оно на датских кораблях отправилось в Амстердам, затем на баржах в Харлем, где мастера, рекомендованные нашим знакомым маклером ван Стейном, окрасили его в глубокий, стойкий «голландский кармин». В Харлеме красили по-особому – в кошениль добавляли оловянную протраву, что давало особенно яркий, насыщенный алый цвет с оранжевым оттенком, который был намного ярче и устойчивее других. Этот цвет был невероятно популярен и ценился знатью по всей Европе.

Логистика, финансирование, контроль качества – все нити этой сложной операции сходились в нашем кабинете. И теперь, когда последняя партия окрашенного сукна была принята инспектором Ост-Индийской компании, настало время подвести итоги.

Якоб положил передо мной на стол два документа. Первый – сводный финансовый отчёт по сделке. Цифры застыли в своём строгом порядке – закупочная цена, транспортные издержки, доля Лефевра, оплата труда красильщиков, страховые премии. А также прочие непредвиденные расходы – взятки таможенниками, подарки нужным людям и прочее. И внизу, под жирной чертой, итог – чистая прибыль конторы 20 000 гульденов.

– Уже подсчитал свою долю? – спросил Якоб, откидываясь в кресле. В уголке его глаза притаилась едва заметная искорка – не улыбка, а знак глубочайшего профессионального удовлетворения.

Два процента от двадцати тысяч.

– Четыреста гульденов.

Сумма, за которую где-нибудь во Франции можно было купить небольшой дом. Год жалованья опытного цехового мастера. Больше, чем мой годовой оклад.

– Именно, – подтвердил Якоб. Он открыл ящик стола и вынул не привычный кошелёк, а аккуратный, туго набитый кожаный мешок. Сургучная печать на шнурке была нашей, конторской. Звук, с которым мешок опустился на отчёт поверх цифры «20 000», был глухим, металлическим, неоспоримо вещественным. – Твоя доля. Ты связал все концы и вёл переписку. Хорошая работа. Получай.

Я взял мешок. Тяжесть его была приятной и чуждой одновременно. Почти пять килограмм серебряных монет. Это была не просто премия. Это был первый серьёзный плод, сорванный мной в этом новом мире. Воображение в голове рисовало образы – потные лица красильщиков в Харлемских мастерских, упрямые лица моряков на причале Кадиса, хищная ухмылка Лефевра, читающего моё письмо в Нанте. Все они, сами того не зная, вложили частицу в этот вес.

– Спасибо, господин ван Дейк, – произнёс я, и голос прозвучал чуть хрипло.

– Не благодари, – отмахнулся он. – Это деловой принцип. Ты принёс деньги – получил свою часть. Теперь иди, положи это в надёжное место. И подумай, – он задержал меня взглядом. – Деньги у умного человека должны работать. Четыреста гульденов, положенные в сундук, к следующему году так и останутся четырьмястами гульденами. А вложенные с умом – могут принести прибыль. Выбор за тобой.

Он снова углубился в бумаги, всем видом показывая, что разговор окончен. Дело сделано, пора двигаться дальше.

Вечером за ужином Якоб поднял на меня взгляд.

– Кстати, о Харлеме. Тебе снова придётся съездить, навестить нашего маклера. Завтра с утра. Отдай ему вот это, скромная премия, – он придвинул ко мне небольшой кожаный кошелёк.

– Хорошо, – кивнул я. – С удовольствием полюбуюсь пейзажами.

– Я рада за вас, Бертран, – сказала Элиза. Она была в положении и казалась одновременно усталой и светящейся изнутри. – Якоб не нарадуется, глядя на ваши успехи.

– Не слушай её, Бертран, – отозвался Якоб. – Ох уж эти женщины. Я хвалю тебя, чтобы сделать своей жене приятно. Элиза очень переживает за тебя, – он погладил Элизу по руке. – Она думает что ты слишком молод для серьёзных дел. А я считаю, что дело не в возрасте, а в характере.

Пьер Мартель кивнул.

– С этим у него все в порядке.

Огонь в камине потрескивал, посуда негромко звякала, и ужин шёл дальше – так, как и должен идти, когда в доме все в порядке.

Путь в Харлем летом представлял собой медленное, убаюкивающее покачивание на пассажирской барже под полотняным навесом. Лошади, мерно ступавшие вдоль канала, тянули баржу сквозь бескрайнее зелёное море польдеров. Воздух был густым от запаха влажной земли, цветущего клевера и свежескошенной травы. Я сидел на корме, в моей сумке лежали кошелёк с серебром для Армана ван Стейна и мешочек с кофейными зёрнами для Мартена ван де Схельте, цветовода. Для меня оставалась непонятной одна деталь в головоломке тюльпановой лихорадки – то, как работал рынок тюльпанов до того, как на него пришли толпы дилетантов и превратили в пародию на биржу. Это я и хотел выяснить, пользуясь представившемся случаем.

Маклер ван Стейн принял меня в своей конторе на Гротемаркт. Увидев кошель, он не стал его вскрывать, лишь взвесил на руке, кивнул с удовлетворением и убрал в ящик стола.

– Передайте Якобу, что я всегда рад работе с людьми, которые ценят порядок, – сказал он. – Мастер де Йонг, красильщик, сказал, что доволен. Говорит, французское сукно – хорошая основа, краска легла ровно.

Мы пошли в ближайшую таверну выпить пива и поговорить о делах, о погоде и о прочем. Напоследок, перед тем как попрощаться, я как бы невзначай спросил:

– А как поживает ваш знакомый цветовод, ван де Схельте? Все ещё экспериментирует с чудесами?

Ван Стейн хмыкнул.

– Мартен? Он роется в своей земле, как обычно. Теперь к нему захаживают не только садоводы, но и купцы. Он, кажется, скучает по старым, спокойным временам, когда цена луковицы определялась не криком на бирже, а гильдией цветоводов.

Я направился к знакомой оранжерее. Ван де Схельте копался в земле. Увидев меня, он кивнул.

– Месье де Монферра. Видите, я запомнил ваше имя. Снова пришли поглядеть на то, что происходит в моем тихом саду?

– Здравствуйте, господин ван де Схельте. У меня для вас подарок – кофе. Я тоже запомнил, что вы ценитель этого напитка, – я протянул ему свёрток с зёрнами.

Он улыбнулся, прищурив свои подслеповатые глаза, медленно вытер руки о свой передник и взял свёрток в руки.

– Божественный запах. Это подарок, или взятка?

– И то и другое, – ответил я просто. – Я пришел послушать про рынок тюльпанов.

– А вы, господин де Монферра, все более становитесь голландцем. Сразу к делу. Это радует. Что же именно вас интересует?

– Я хотел бы понять, как работал рынок тюльпанов в старые времена, до того, как тюльпанами стали торговать в тавернах и церквях.

Тихая оранжерея пахла влажной землёй и сладковатым запахом луковиц. Ответил он не сразу. Сел на низкую скамью, и медленно, с каким-то почти ритуальным вниманием, начал протирать сухой тряпицей гладкие, плотные луковицы, раскладывая их перед собой на грубом холсте. Я присел напротив, на пустую кадку.

Ван де Схельте положил очередную луковицу, медленно вытер руки.

– Хорошо, господин де Монферра. Вы спрашиваете не о рынке, вы спрашиваете о ремесле. О том, как рождается истинная ценность. Я расскажу вам по порядку.

Он взял одну из луковиц.

– Первый шаг – выведение. Это не волшебство. Это терпение и наблюдательность. Среди сотен обычных тюльпанов ты находишь один – с иной полоской, оттенком, формой. Это «спорт», случайный каприз природы. Ты берёшь его луковицу и сажаешь отдельно. На следующий год смотришь – повторились ли признаки? Если да – это начало пути. Если нет – это пустое, и ты это выбрасываешь. Так, от года к году, ты отбираешь только те луковицы, что стабильно дают нужный рисунок. Ты ведёшь записи, зарисовки. Проходит пять, а то и семь лет, прежде чем ты можешь с уверенностью сказать – да, это не случайность, это устойчивый признак. Это – основа будущего сорта.

Ван де Схельте продолжал свой ритуал с луковицами.

– Второй шаг – признание. Ты, со своими записями, зарисовками и лучшими луковицами, идёшь на собрание нашей гильдии цветоводов. Ты кладёшь все это перед комиссией. Комиссия состоит из старейшин – самых опытных, тех, которые за свою жизнь видели тысячи цветов. Они смотрят. Сверяют с реестром – большой книгой, где записаны все признанные сорта. Они задают вопросы: «Мартен, а это не тот ли узор, что был у старого ван Лейдена? А уверен ли ты, что кайма не исчезнет в дождливое лето?». Это суд равных. Если они решают, что сорт новый, стабильный и достойный, его вносят в реестр. Только с этого момента он официально существует в мире.

Ван де Схельте поднял одну из луковиц, долго рассматривал её на свет и отложил в сторону.

– Третий шаг – продажа. Мы, цветоводы – те, кто выращивает и те, кто продаёт. Но продаём мы не на площади. Мы продаём на закрытых аукционах гильдии или через доверенных маклеров. Покупатели нам известны – это другие цветоводы, коллекционеры, богатые бюргеры, аристократы, которые хотят украсить свои сады. Они покупают луковицу, чтобы вырастить из неё цветок. Цена на таком аукционе складывается из многих вещей – редкости сорта, его «титула» из реестра, репутации селекционера и, конечно, красоты. Эта стоимость может увеличиваться год от года, если сорт хорошо себя показывает и спрос на него растёт среди знатоков. Но это медленный, понятный рост. Как у хорошего вина, что дорожает со временем. Гильдия следит, чтобы не было обмана. Продать под видом «Адмирала» простой сорт – означает опозориться навсегда и быть изгнанным из сообщества.

Он замолчал и обвёл рукой свою тихую, упорядоченную оранжерею.

– Вот так это работало. Это была система. Чёткая, как хорошие часы. Она создавала ценность из земли, труда и знания. А теперь, – он кивнул в сторону города, – теперь в эту систему вломились посторонние. Им не нужны наши семилетние циклы и реестры. Им нужно только звучное имя – «Адмирал». Но не просто как знак качества, а как ставка в игре. Они торгуют не луковицами, а обещаниями на луковицы. Они назначают цены, оторванные от земли и труда. Наша старая система все ещё здесь. Мы все ещё ведём реестр и выдаём сертификаты. Но нас уже не слышно в этом крике. Наше правило – терпение. Их правило – азарт. И, боюсь, пока крик стоит в ушах, азарт побеждает.

Он снова взял в руки тряпку, но не продолжил чистку. Просто держал её, глядя на аккуратные ряды луковиц – немых свидетелей уходящего порядка.

Мы поговорили ещё про новые сорта, тенденции в цветоводстве, особенности транспортировки и хранения луковиц. Затем мы распрощались и я отправился назад в Амстердам.

Мешок с четырьмястами гульденами и ещё около двухсот, скопленных за месяцы работы, лежали в железном сундучке под моей кроватью. Совет Якоба звучал в ушах настойчивым ритмом, совпадающим с биением сердца – деньги должны работать.

Идея вложиться в тюльпаны мелькала, но быстро была отвергнута. Рассказ ван де Схельте отложился во мне холодным, ясным выводом – то, что творилось сейчас на «цветочных» аукционах, не имело отношения ни к ремеслу, ни к логике. Это была горячка, пир во время чумы. Вкладываться в это сейчас значило играть в кости. Для того чтобы хорошо сыграть, надо было выбрать правильный момент, иметь достаточно средств и, самое главное – необходима была правильная схема. В общем, сейчас было слишком рано. Пока же мне нужно было что-то твёрдое, осязаемое.

Я закрыл дверь своей комнаты. Полоса закатного света лежала на полу, разрезая сумеречный полумрак. Мешок с деньгами я поставил на простой дубовый стол. Теперь, наконец, в одиночестве, я мог позволить себе ощутить всё сполна.

Тишина. Только с канала доносился крик чайки. Я не стал высыпать и пересчитывать серебро. Его физическая тяжесть говорила сама за себя. Шестьсот гульденов. Не цифра в бухгалтерской книге, а шестьдесят увесистых пачек по десять монет в каждой. Стоимость, сконцентрированная в металле. Это был мой первый настоящий капитал в этом мире, где у меня не было ни рода, ни имени, ни прошлого.

Внезапно я поймал себя на странной мысли. В моей прежней жизни я бы, наверное, чувствовал триумф. А здесь – лишь холодную, расчётливую уверенность и глухую тревогу. Это был не выигрыш в лотерею. Это была плата за умение играть по чужим, едва понятным правилам. За умение составлять письма на различных языках. За знание, какому из грузчиков надо сунуть в руку лишний реал, чтобы тюк не упал в воду. За способность часами слушать чужие россказни, выуживая из них одну полезную деталь за другой. Это была плата за постоянную маску, за взвешивание каждого слова, за жизнь в состоянии постоянной сосредоточенности.

Я вспомнил лица красильщиков, о которых думал днём. Для них эти четыреста гульденов – недостижимое богатство, плод многих лет тяжкого труда в едких парах. Для Якоба – удачная, но рядовая операция. А для меня? Это был козырь. Единственный, который у меня был. Его можно было потратить на мгновенный комфорт, растворив в вине, одежде, аренде лучшей квартиры. И остаться тем, кем я был, – умелым приказчиком с приятными манерами. А можно было сделать ставку.

Ставку на то, что богатство здесь зиждется не столько на золоте, сколько на репутации и доверии. Их нельзя купить за наличные. Но наличные могут стать пропуском в тот круг, где эти вещи решают всё.

Я подошёл к окну. Амстердам тонул в багровых сумерках. Весь этот город был гигантской машиной по переработке риска в капитал. И я, случайная песчинка, занесённая сюда неведомой бурей, только что получил от этой машины свою первую порцию жизненной энергии. Достаточную, чтобы не быть сметённым в сточную канаву. Недостаточную, чтобы что-то изменить.

Но это было начало. Тот самый «якорь», о необходимости которого я думал. Не эмоциональный, а чисто практический. Тяжесть этого мешка приковывала меня к этому месту, к этой жизни, к этому столу в конторе на Кейзерсграхте прочнее, чем любые сантименты.

И, гася свечу, я поймал себя на мысли, что впервые за много месяцев засыпаю не как гость, не как наблюдатель, а как человек, собирающийся сделать свою первую крохотную инвестицию – в самого себя.

Утром, в конторе, я пришел к Якобу с вопросом, вымученным за несколько бессонных ночей.

– Я хотел бы вложить свои средства во что-то реальное. Шестьсот гульденов. Что бы вы выбрали на моем месте?

Якоб отложил перо и внимательно, без обычной иронии, посмотрел на меня.

– Ты правильно мыслишь. Здесь, в Голландии, богатство строится медленно, но верно. Строится оно на земле, воде и камне. Я думаю, для начала тебе нужна недвижимость.

– Недвижимость?

– Земля в польдере, дом в городе, склад у канала, – пояснил он. – Это будет приносить маленький, но верный доход, пока стоит Амстердам. А он, – Якоб жестом показал в окно, на бесконечную перспективу крыш и мачт, – не собирается падать. Кроме того, у тебя появится запись в реестре, что ещё более важно.

Через два дня он свёл меня с Петером ван Остом, пожилым, слегка сгорбленным человеком с лицом, похожим на высохшую грушу. Ван Ост владел несколькими пакгаузами на Аудезейдс Ахтербургвал, не самом престижном, но надёжном и глубоком канале.

– Молодой человек хочет купить долю в недвижимости, Петер, – сказал Якоб без предисловий. – Научи его. Если дело покажется ему стоящим, он может стать твоим партнёром в складе номер семь.

Склад номер семь был неказистым, но крепким двухэтажным зданием из тёмного кирпича, с массивными дубовыми воротами, выходившими прямо на воду. Внутри пахло пылью, древесной стружкой и едва уловимым запахом старой селитры. Ван Ост, постукивая палкой по каменному полу, водил меня по нему, как генерал по крепости.

– Видишь эти балки? Это морёный дуб, веками пролежавший в торфяном болоте. Ни гниль, ни жук его не берут. Пол выложен плиткой на песке – не сыреет. Стены в два кирпича – зимой держит теплоту, летом умеренную прохладу. И главное – подвал. Он сухой. Абсолютно. Для зерна – лучше не найти.

Он рассказывал об устройстве и назначении склада. Каждое слово было аргументом в его пользу.

– Сейчас он сдан под бочковую глину из Вестфалии, для керамистов. Аренда – тридцать пять гульденов в месяц. Чистый доход после городского налога и моих расходов на сторожа – двадцать восемь. Треть склада – твоя. Значит, твоя доля дохода – около девяти гульденов в месяц.

Сто восемь гульденов в год. Не бог весть что, но это был стабильный ручей, а не случайный ливень. И это – лишь начало. А самое главное – запись в торговой палате.

– А если мне понадобится место для своих товаров? – спросил я.

– Заключишь договор сам с собой и будешь платить аренду в общую кассу, – усмехнулся ван Ост. – По сниженной ставке, разумеется. Но место всегда найдётся.

Сделка была оформлена у нотариуса на Дамраке. Документ на плотной пергаментной бумаге, испещрённый латинскими и голландскими формулировками, подтверждал, что Бертран де Монферра, купец, владеет одной третью склада под номером 7 по каналу Аудезейдс Ахтербургвал, со всеми вытекающими правами и обязанностями. Я расписался, поставил печать, теперь у меня была своя печать, с латинской буквой «M», и отсчитал пятьсот гульденов. Звук монет, пересыпаемых в ларец ван Оста, отозвался в душе не потерей, а странным, твёрдым спокойствием.

Вечером я вернулся к своему новому владению. Сторож, хмурый старик с трубкой, кивнул мне, уже зная в лицо нового хозяина. Я прошёлся по пустовавшему второму этажу. Сквозь пыльные окна лился свет заходящего солнца, золотя облака пыли. Где-то внизу, на воде, скрипели уключины проходящей баржи.

Дневная жара ещё держалась в воздухе, но в толще кирпичных стен ощущалась приятная прохлада. Она чувствовалось кожей за полшага. Воздух под сводами был неподвижным. Внизу, у открытых ворот, два грузчика вкатывали последнюю бочку. Металлические обода с глухим стуком цепляли за трап. «Пошла!» – прорычал один, и бочка тяжко перекатила порог.

Рядом, при свете масляного фонаря, стоял приказчик – тощий человек с запачканным фартуком. В одной руке он сжимал перо, другой прижимал к бочке раскрытый гроссбух. Он тыкал пером в воздух, сверяя номер на бочке с записью, его губы шевелились беззвучно. Увидев меня, он кивнул коротко, по-деловому, и снова уткнулся в записи. Чернильница из воловьей кожи болталась у него на поясе.

Я стоял наверху, оперевшись о стену. Кирпич под ладонью был слегка прохладным. Шершавая поверхность, неровный раствор. Снизу доносился скрип пера по бумаге, бормотание цифр, звонкий стук – приказчик отбивал перо о железный обруч, чтобы стряхнуть песок.

Вот и все. Пустота, наполненная теплом уже ушедшего дня и запахом глины. Стены, которые впитали прохладу. Приказчик, который считает бочки. Место, которое работает. Ничего лишнего. Девять гульденов в месяц. Место для будущего груза. И титул в деловом мире – не просто «клерк ван Дейка», а «совладелец недвижимости на Ахтербургвал». Это было меньше, чем звучное «Адмирал» в мире тюльпанов, но несравненно прочнее. В этой инвестиции не было азарта. Было только терпение – то самое, о котором говорили Якоб и старый цветовод.

Когда я рассказал о сделке за ужином, Якоб лишь кивнул, но в его глазах я увидел то самое выражение, которое бывает у мастера, когда ученик впервые применяет урок на практике.

– Склад у ван Оста – это хорошее вложение. Надёжное, – он подцепил вилкой кусок мяса. – Теперь ты на пути к тому, чтобы стать настоящим бюргером. Только не забудь платить налоги вовремя. Городские власти не любят просрочек.

– А я рада, – сказала Элиза. – Теперь у вас есть что-то своё. Основа.

– За камень, который тонет медленнее, чем корабль, – поднял бокал Якоб.

Я пригубил вино, чувствуя, как внутри затихает знакомое беспокойство странника без корней. Корней, в прямом смысле, у меня здесь не было и не могло быть. Но теперь у меня был якорь. Первая, крошечная, но неоспоримо моя частица этого нового мира.

Глава 15. Июнь 1635. Чума

Июньский зной в Амстердаме стал влажным и тяжёлым. Воздух над каналами, обычно подвижный и солёный, застыл, наполнившись запахами, которые в иное время уносил ветер. Даже липы на Херенграхте, казалось, цвели в этой духоте с едва выносимой интенсивностью.

В такую погоду новости приходят медленно и тонут в летней апатии. Но не все. Я зашёл в лавку мадам Арманьяк, чтобы передать очередную благодарность от Пьера Мартеля – на этот раз в виде крошечного флакона розовой турецкой воды. Лавка была пуста, и хозяйка сидела не за работой, а у приоткрытого окна, с веером в неподвижной руке. Её лицо, обычно собранное в маску ироничной отстранённости, казалось усталым.

– Месье Бертран, – произнесла она, не поворачивая головы. – Закройте дверь на засов, если не трудно. И подойдите сюда.

Я выполнил просьбу. Она отложила веер и жестом указала на стул рядом.

– Ваш подарок – как глоток прохлады в такую душную погоду. Поблагодарите месье Мартеля. Но сегодня у меня для вас новости не о моде на сукно.

Она помолчала, глядя в окно на пустынную в полдень улицу.

– Из Нюрнберга прибыл один человек. Врач, молодой француз, ученик тех, кто верит не в гуморы Галена, а в исследования, как его, ван Гельмонта. Он привёз с собой не товар, а рассказ.

Мадам Арманьяк обернулась ко мне. В её глазах не было страха. Была холодная, отточенная рассудительность.

– Нюрнберг заполнен беженцами. Там начался мор. Лихорадка, чёрные бубоны под мышками, смерть на третий день. Городские власти объявили, что это горячка от испорченного мяса. Но люди бегут из города. В основном на север, вдоль Рейна. По дороге в Голландию врач слышал схожие рассказы – из Венеции, из Милана, из Тулузы. Пока это ещё не эпидемия, а всего лишь искорки. Но искорки в сухой соломе.

Я слушал, и внутри всё сжималось в холодный ком. Чума. Слово, которое не произносили вслух, висело в воздухе между нами.

– Почему вы рассказываете это мне? – спросил я тихо.

Она наклонилась ближе, и её шёпот стал едва слышным.

– Один мой знакомый на днях вернулся из Лейдена. Он говорил там с трактирщиком. И трактирщик, жалуясь на дела, обмолвился, что на прошлой неделе в беднейшем квартале, у кожевенных заводов, разом умерла вся семья – мать, отец, трое детей. Со схожими признаками. Она идёт по торговым путям. Как и всегда.

Тишина в лавке стала густой, как смола. Снаружи доносился лишь ленивый крик чайки.

– Лейден, – прошептал я. Всего день пути по каналу.

– Именно, – кивнула мадам Арманьяк. – Теперь вы понимаете. Это не война, которую можно просчитать. Это слепая сила. Она не различает католиков и гугенотов, испанцев и голландцев, купцов и нищих. Она сожрёт и корабли, и грузы, и долги, и надежды. На бирже начнётся паника. Первым делом рухнут цены на товары из южных портов – французские вина, прованские ткани, испанские фрукты. Потом – на всё, что связано с портами вообще.

Её анализ был безжалостно точен. Я представлял себе это – крики на бирже, векселя, превращающиеся в пыль, корабли, застрявшие на карантине, склады, полные товара, который никто не купит.

– Что делать? – спросил я, и мой голос прозвучал чужим.

– Что делает умный капитан, увидев на горизонте тучу? – она снова взяла веер и резко взмахнула им, разрезая тяжёлый воздух. – Он или ищет убежище, или готовит корабль к шторму. Расскажите Якобу ван Дейку. У него нюх на катастрофы лучше, чем у корабельных крыс. И скажите Пьеру, – она запнулась, и в её голосе впервые прозвучала не деловая озабоченность, а человеческая тревога, – скажите Пьеру, чтобы он был осторожен. Теперь любое перемещение людей, любые сети могут стать смертельной ловушкой. И не только из-за болезни.

Я понял. Речь шла о тайных маршрутах гугенотов. Чума вызовет ужесточение контроля на дорогах, подозрительность, доносы. Их хрупкая система спасения могла быть раздавлена между молотом эпидемии и наковальней страха.

– Я передам, – встал я. Мне нестерпимо хотелось выйти из этой тихой, наполненной смертельным знанием комнаты на солнечный свет.

На улице солнце ударило в глаза, но не согрело. Я шёл по набережной, и казалось, что привычный гул города – крики торговцев, скрип блоков, гул голосов – звучит приглушённо, как из-за толстого стекла. Я смотрел на лица прохожих – бородатого грузчика, смеющуюся парочку, важного бюргера. Они ещё ничего не знали. Их мир стоял на твёрдой почве. Но под этой почвой уже ползла, шевелясь, тёмная, слепая сила.

В конторе Якоб и Пьер как раз заканчивали обсуждение поставок польской пшеницы через Гданьск. Я вошёл, закрыл дверь и, не дожидаясь вопросов, пересказал всё, что услышал.

Рассказывал сухо, как доклад, опуская лишь прямое указание на гугенотские сети, но давая понять, что опасность касается всех путей. Когда я произнёс «Лейден», Пьер Мартель резко поднял голову. Его лицо стало каменным.

Якоб слушал, не перебивая. Когда я закончил, он несколько минут сидел молча, уставившись в точку на столе, где лежал образец пшеничного зерна.

– Чума, – наконец произнёс он без эмоций, просто констатируя факт, как и погоду, или курс векселя в Гамбурге. – Старейший и самый могущественный партнёр в нашей торговле. И самый непредсказуемый.

– Паника на бирже неизбежна, – сказал Пьер хрипло. – Надо выводить активы из морской торговли. Особенно с югом.

– Не только, – поправил его Якоб. – Паника ударит по всему, что связано с перемещением товаров. Но, – он потёр переносицу, – она же создаст спрос. На определённые товары.

Его ум, как хорошо смазанный механизм, уже начал просчитывать последствия.

– Вино. Люди не перестанут пить, скорее наоборот. Чума идёт из Германии, цены на рейнское взлетят до небес. Пряности и благовония. Ладан, мирра, уксус для очищения воздуха, ароматические масла, дёготь, воск и специи. Зерно. Если начнутся карантины и перебои с поставками, цена на хлеб подскочит. Наше польское зерно, – он посмотрел на образец. – Его надо не продавать сейчас, а хранить. Складировать. В сухом, безопасном месте.

Мой взгляд встретился с его. «Склад номер семь», – прочитал я в его глазах. Сухой подвал. Для зерна – лучше не найти.

– Виллем уже на бирже? – спросил Якоб.

– Да.

– Найдите его. Пусть немедленно начинает продавать все контракты, все что у нас есть по южным направлениям. Французские вина, прованское масло, лионский шёлк. Продавать по любой цене, лишь бы избавиться от обязательств. Мы должны быть готовы увеличить закупки зерна.

Работа закипела. Я писал письма контрагентам, выводя чёткие, уверенные строки, которые лгали о нашем спокойствии. Пьер ушёл, чтобы через доверенных людей передать сигнал о приостановке всех операций. Виллем вернулся с биржи бледный – слухи уже поползли, как дым, цены на южные товары дрогнули, но пока ещё держались.

До того, как закончился этот неспокойный рабочий день, я не выдержал и зашёл к Якобу. Он сидел, изучая один из счетов.

– Что вы намерены делать? Я имею в виду вашу семью. Элизу, вашего будущего ребёнка, – у меня неожиданно сел голос. Я вдруг понял, что моё знание из 21 века о том, что такое чума, сейчас абсолютно бесполезно. Да и не знал я ничего, что могло бы оказаться полезным.

Якоб оторвался от бумаги и посмотрел на меня долгим задумчивым взглядом.

– Десять лет назад чума выкосила здесь, в Амстердаме, каждого десятого. Люди умирали целыми кварталами. Это было тяжёлое время, но город справился.

Он подумал ещё немного и добавил:

– Я тогда сделал своё состояние. Людям не смотря ни на что нужны вино, пряности и зерно. Элиза. Я отправлю её и большинство слуг в Бемстер, на ферму. Это польдерные земли, там на мили никого из соседей. Думаю, Пьеру лучше находиться там же. С торговлей сукном в любом случае придётся подождать, лучше если он присмотрит за хозяйством. Что касается тебя…

– Я остаюсь. Просто думаю вам надо знать, – я на миг запнулся. Вот как ему сказать? Привет, я из будущего, большой спец по чуме и всему такому. – Чуму переносят крысы, блохи и заражённые люди.

– Сведения от твоих друзей из Сорбонны? – было не понятно, шутит он или серьёзен. – Что же, в таком случае нам надо будет укрепить подвалы и купить побольше крысиной отравы. А также полыни и лавандового масла против блох. Заражёнными людьми займётся Городской совет, у них в этом большой опыт, уж ты мне поверь.

К вечеру я снова оказался на своём складе на Ахтербургвал. Приказчик ушёл. Сторож, хмурый старик, сидел у открытых ворот, курил трубку и смотрел на воду.

– Будут новые грузы? – спросил он, не оборачиваясь.

– Будут, – ответил я. – Но другие. Зерно. Много зерна.

Он кивнул, как будто так и должно быть.

– Подвал сухой. Крысы есть, но мы их выкурим.

– Да, закупите побольше крысиной отравы. Чума на подходе.

Я поднялся на второй этаж. Пустота здесь теперь казалась не безжизненной, а полной возможностей. Этим кирпичным стенам, этому сухому подвалу было всё равно, что творится наверху – война, чума, биржевая лихорадка. Они просто стояли. Твёрдо и неподвижно.

Я посмотрел в пыльное окно. Над крышами Амстердама сгущались сизые сумерки. Город зажигал первые огни. Он ещё не знал, что на пороге его дома уже стоит незваный гость, древний и беспощадный. Вернее, некоторые уже знали. И готовились к шторму, который не был ни попутным, ни встречным. Он был тихим, невидимым и всепожирающим.

На следующий день в конторе воцарилась лихорадочная, но организованная суета. Скрипели перья, хлопали конторские книги. Вдруг дверь резко распахнулась, и на пороге возникла знакомая, но до неузнаваемости изменившаяся фигура. Это был Мартен ван де Схельте, цветовод из Харлема. Его одежда, обычно опрятная, хоть и запачканная землёй, сейчас была в пыли и помята. Его лицо посерело от усталости и чего-то ещё, возможно страха, или гнетущей тревоги. В глазах, обычно подслеповатых и спокойных, горел огонь настоящей паники.

Все замерли. Даже Якоб, редко отвлекавшийся от бумаг, поднял взгляд.

– Месье де Монферра! – голос цветовода сорвался на хрип. – Вы здесь. Слава Богу.

– Господин ван де Схельте? Что случилось? – я поднялся навстречу.

– Из Лейдена прибежал мой племянник, подмастерье! – он залпом выпил из кружки с водой, которую протянул Пьер, и вытер рот рукавом. – Он видел это своими глазами. Дома, отмеченные красными крестами. Повозки, увозящие трупы за город. Чума в Лейдене. Это правда!

Он обвёл всех умоляющим взглядом, словно искал подтверждения своему кошмару.

– Я закрыл оранжерею. Заколотил досками. Но этого мало. Нужно уезжать. Подальше от городов, от дорог, от людей. У меня есть небольшое хозяйство во Фризии, на краю болот. Туда ещё не добралась ни одна эпидемия. Туда я и направляюсь. Сегодня. Прямо сейчас.