Текст книги "Млава Красная"

Автор книги: Ник Перумов

Соавторы: Вера Камша
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 7
Граница с Ливонией. Млавское приречье
Окрестности селения Заячьи Уши
30–31 октября 1849 года

Жуткий и страшный день тридцатого октября кончался, уступая место ночи, когда Росский с Фаддеем добрались, наконец, до Заячьих Ушей. Канонада отдалилась, почти что стихла, и Фёдор Сигизмундович мрачнел, ненавидя эту внезапную тишину, – она означала, что артиллерия фон Пламмета выполнила свою задачу и более не имеет целей. Сегодняне имеет… Деревня со смешным, невесть откуда взявшимся названием оседлала холмистую цепь, протянувшуюся с юга на север. Погода продолжала портиться, снег смешивался с ледяным дождём, и это было хорошо: хмарь сделает немногочисленные дороги почти непроходимыми, и уж тем более непроходимыми станут болотистые леса в окружающих Заячьи Уши низинах.

– Некуда им деваться, – вслух пробормотал Фёдор Сигизмундович, окидывая взглядом пустые поля.

А и в самом деле, на что мог рассчитывать пруссак? На Млаву он привёл, конечно, не одну только пресловутую наёмную дивизию, которая так и не увидала Африки. Дивизий здесь, самое меньшее, три – Пламметова, млавенбургская и ревельская, да ещё и подкрепления из Кралевца. Но каковы ловкачи! Переправить «чёрных волков» со товарищи аж из Испании, и ведь никто весть так и не подал! Куда только смотрели Таубертовы прознатчики, рассыпанные, если верить молве, по всей Европе! Видать, или не рассыпаны, или далеко не так хороши, как принято считать.

В общем, проморгали баварских драгун да тирольскую пехоту, а раз проморгали их, могли проморгать и иных. И кабы не ещё больше оказалось против нас, думал, вглядываясь в тянущуюся к небесам колоколенку, Росский, чувствуя, как всё сжимается внутри. Может, и не три дивизии, а и все четыре, если не пять. И это тебе не капказские головорезы, не вечно мятежные сородичи-лехи, это Европа, усвоившая жестокие уроки, ей Буонапарте преподанные…

Фон Пламмет начал первым, рискнул по-крупному и, похоже, сорвал куш. Конечно, Росский не мог воспарить над полями и лесами, приходилось судить лишь по звукам канонады, а тут и ветер, и снег – но главное угадывалось. Пруссаки наваливались полком на батальон и батальоном – на роту. Наверняка ударили по сажневцам у фольварка Аттельбейн, откуда к Заячьим Ушам шла дорога, и, если югорцы не выдержали… Тогда ничто не помешает фон Пламмету опрокинуть передовые русские части, лишить корпус управления – и хорошо ещё, если Шаховской со всем штабом в плен не угодит. Наверняка понесли тяжёлые потери суждальский и олонецкий полки, несладко пришлось муромским егерям, чудо, если спасут орудия конноартиллеристы Карпина. Но, чтобы развить успех, наёмникам – и тем, кто с ними, – придётся брать эти самые Заячьи Уши. Придётся брать, чтобы вырваться на простор из топей и непролазных, залитых сейчас водой по пояс ольшаников. Конечно, есть ещё обходная дорога на Кёхтельберг, но она уводит далеко на север, почти к самому озеру, петляет по прибрежным холмам и сливается с главным трактом уже возле самого Плескова. Второй корпус двигался по большаку, у которого и приютилось селение. И потому, если баварцы возьмут-таки деревеньку, перед Пламметом откроется прямой путь, можно бить на марше растянувшиеся русские колонны, по-прежнему атакуя сотню – тысячей.

А там, глядишь, откроется и мягкое подбрюшье корпуса, растянувшиеся беззащитные тылы, провиантские обозы, фуры с огнеприпасами, походные гошпиталя и всё прочее, без чего немыслима война. Горько, но не смертельно для командира корпуса потерять полк; однако что он станет делать, оставшись без солдатских сухарей да крупы? Пока подтянут из глубины Державы новое – этак и настоящая зима настанет…

Тьфу, пропасть. Росский сплюнул, покрутил головой.

– Гляньте-ка, барин, наши вроде как! – подал голос Фаддей.

На самой окраине Заячьих Ушей, возле серых плетней и серых же бревенчатых сараюшек, застыла группа всадников.

– Наши, наши, – кивнул Фёдор Сигизмундович, подгоняя усталого коня.

Молодые поручики его полка, конечно, не могли усидеть под крышей.

– Господин полковник! Фёдор Сигизмундыч! – встретили его с Фаддеем. – Что такое? Что случилось? Почему стрельба?

– Всё в порядке с нами, господа, всё в порядке, – поднял руку Росский. – Целы мы. Выбрались. А вот наши…

На него воззрились, глядя во все глаза. Молоды ещё. Правда, пороху уже успели понюхать на Капказе, но есть и те, кто успел побывать лишь на стрельбищах.

– Германские наёмники фон Пламмета и ливонцы перешли Млаву. Авангард корпуса, – Росский сделал паузу, заставляя себя вытолкнуть из гортани проклятые слова, но произнести «разбит» так и не смог, – в тяжёлом положении. Сколько мы потеряли – неведомо. Но суждальцев, олончан и боюсь, что даже муромцев как организованной силы скорее всего уже нет.

Никто не шелохнулся, не вздохнул.

– Я думаю, Пламмет к утру поймёт, что к чему, и полезет на нас. В Кёхтельберге ему делать нечего, войск там нет, и ливонцы скорее всего это знают. У них глаз на нашем берегу хватает. Заячьи Уши обойти можно, но трудно. И артиллерию по болотам не протащишь. Хотя герр генерал показал, что воевать умеет, так что не думайте, будто полезет в лоб, и только в лоб. Весёлая нам предстоит ночка… Следуйте за мной, господа. Получите необходимые приказания.

* * *

Гвардейские гренадеры оказались не единственным полком, застрявшим в Заячьих Ушах. Медленно, увязая в непролазной грязи, к деревеньке весь день выходили колонны Володимерского полка – уже из Четвёртой пехотной дивизии: на марше у Шаховского всё перепуталось, пока сам именинник кутил на Лабовской мызе, далеко опередив вверенные ему войска.

Под снегом и дождём мрачные, злые гренадеры копали землю. Обозы с шанцевым инструментом отстали, как и положено, пришлось, по словам одного из ротных командиров, «прибегнуть к реквизициям у обывателей». Впрочем, мужички из Заячьих Ушей, едва прослышав, что «лявонь» перешла Млаву, сами наперебой предлагали помощь: в русских сёлах, выросших после Северной войны на отошедших к Державе землях, соседей недолюбливали, хотя дальше дело не заходило. До сегодняшнего дня.

Ни топоров в достатке, ни заступов, ни кирок. Только то, что роты несли на себе и что сыскалось у местных. Тем не менее Заячьи Уши окружило кольцо заполненных землёй фашин, дорогу перекопали глубоким рвом, вдоль края огородов насыпали вал. Уже почти ночью из млавских лесов появились несколько выбивающихся из сил запряжек с лёгкими орудиями – всё, что осталось от конноартиллерийской бригады Карпина. Четыре уцелевшие пушки-шестифунтовки вывел совсем юный поручик, он же доставил и знамя бригады – Карпин, как и положено настоящему командиру, не пожелал бросить орудия, лишившиеся конной тяги по милости прусских штуцерных, заняв с добровольно оставшимися офицерами круговую оборону. Что случилось дальше, несчастный поручик не знал. Он держал в подрагивающей руке кружку с водкой и плакал, не стыдясь слёз. Он стыдился другого – что остался жив.

Офицеры гренадерского полка выслушали рассказ мальчишки в мрачном молчании. Орудия потеряны, бригада – целая бригада! – парадным маршем отправилась на небеса. И едва ли лучшая участь постигла муромских егерей. Немцы наступали зло и решительно, били в слабые места, смело обходили сопротивлявшиеся до последнего роты, врезаясь всё глубже и глубже в расположение Второго корпуса. То здесь, то там в чащах вспыхивала перестрелка – там ещё дрались, видно, остатки передовых полков.

– Ну что? – Плачущего поручика увели. Перед Росским стоял мокрый с головы до ног, перемазанный грязью унтер-разведчик. Один из троих, отправленных вперёд.

– В лесах токмо немчура, ваше высокоблагородие. – Даже сейчас гвардионец докладывал, вытянувшись во фрунт и чётко выговаривая титулование, не сбиваясь на привычное армейцам «вашбродь». – Из наших – по дороге батальон подполковника Сажнева отступает. И к ним ещё немало народа прибилось. Общим счётом кроме югорцев, ещё сотни четыре, кабы не все пять.

– Первая хорошая новость. – Лицо Росского посветлело. Одобрительно заворчали что-то и его батальонные. – Ай да Григорий Пантелеевич. А кроме стрелков – никого? Что с полками Пятой дивизии?

– Неведомо, ваше высокоблагородие, – развёл руками унтер. – Люди его высокоблагородия подполковника Сажнева говорят, что к ним из суждальского полка да из олонецкого народ приблудился, а про муромцев никто ничего не слыхал. И командир бригады его высокоблагородие полковник Желынцев без вести сгинули.

За спиной Фёдора Сигизмундовича кто-то скрипнул зубами. Он мог себе это позволить.

– Ступай, молодец, обсушись, – отпустил гренадера Росский. – Вот тебе рубль. Пока ещё награда придёт…

– Премного благодарен, ваше высокоблагородие!

– Ступай, – повторил Фёдор Сигизмундович, чувствуя, как сжимаются кулаки. – Егерская бригада Борисова, олончане и муромцы. Суждальцы из бригады Желынцева. Да ещё и про Ростовский полк той же бригады ни слуху ни духу. Это… это вся Пятая дивизия, господа.

– Накрыли на марше, Фёдор Сигизмундович. – Начальник штаба подполковник Вяземский встал рядом, склонился над картой. – По диспозиции Ростовский полк должен был огибать Лабовскую мызу с севера, так что скорее всего их загнали в Апсальскую топь.

– Откуда знаешь, Михаил Константинович?

– Я ж из этих краёв, хоть и не остзейский барон, – бледно улыбнулся начальник штаба. – Матушка Софья прадеда парой деревенек пожаловала… Гиблое место. Пламмет не дурак, а его прознатчики тут всё загодя излазили, да и для чухонцев здешних немцы – господа, коим услужать надобно, мы же… А, пошло оно к воронам, не до того! Главное, знает Пламмет, куда наших гнать.

– Знает… Ты бы, Михаил Константинович, отправил две роты навстречу Сажневу.

– Будет исполнено, – кивнул Вяземский, и Росский внезапно понял, как он рад, что Миша тоже здесь, в этих забытых Богом, но не Пламметом Ушах.

– Там артиллерия прибыла! – крикнул кто-то от дверей избы. – Две батареи, лёгкая и тяжёлая, из корпусной дивизии.

– Ставить на позиции, немедля!

Спустилась ночь. В темноте не сможет воевать даже такой лихой рубака, как фон Пламмет. Его эскадроны и пешие роты рассеялись, растянулись, гоняясь за остатками выдвинутых вперёд русских полков. За ночь бравому пруссаку предстоит собрать своих, дать отдых людям и коням, чтобы с рассветом идти дальше.

Второй корпус зашатался, словно былинный богатырь, ошеломлённый внезапным ударом. Его авангард подался назад под прусским натиском, а тыловые колонны ещё маршировали или стояли лагерем, не подозревая о нападении.

И никто не знал, что случилось со штабом, с головой. Тело силача ещё могло двигаться по инерции, но если голова не возьмёт всё на себя – витязь рухнет окончательно.

* * *

Батальон Сажнева разросся. Словно текучая вода, вбирающая в себя неприметные и крошечные капли, он притягивал и принимал не лишившихся сердца и смелости людей – из разбитых олонецкого и суждальского полков, из попавших под вражий удар муромцев, кому хватило удачи прорваться на юг. Подходили даже ростовские, шли лишившиеся орудий, чёрные от злобы артиллеристы Карпина – этих уцелело совсем немного, а сам Карпин, оказавшись в кольце, с немногими живыми к тому времени офицерами взорвал ещё остававшиеся зарядные ящики – прихватив с собой для последнего докладацелую волну атакующих «волков».

К Заячьим Ушам подполковник Сажнев вывел четырнадцать сотен штыков, вдвое больше, чем исходно насчитывалось в Югорском батальоне.

Брели медленно, под вновь хлынувшим сплошным дождём, смешанным со снегом. Погода, когда и полевая мышь на улицу носа не высунет, голодный волк отлежится в логове, а солдаты шли, поддерживая друг друга, тащили раненых на самодельных – две жердины да шинель – носилках.

– Перестарались твои зимовички, – буркнул Сажнев оказавшемуся возле него Петровскому. Командир югорцев с верным Фимкой отступал последним вместе с лучшими стрелками. За развёрнутыми полотнищами дождя и снега незримыми тенями вились вражеские всадники, не отпускали, но и не лезли на рожон, дорого заплатив за науку.

– Никак нет, вашбродь, – возразил унтер. – Дожжь послали, так теперича с дороги и вовсе не свернёшь. Тяжелы ихние драгуны, увязнут.

– Ишь, стратег, – только и хмыкнул Сажнев. Уже поворачиваясь, услыхал негромкое: «И тот, что вкруг нас крутился, глядишь, иной добычи искать станет…»

Григорий Пантелеевич замер.

– Ты о чём, Петровский?

– Виноват, ваше высокоблагородие. – Унтер опустил голову. – А всё нейдёт у меня из головы тот… который… ну, в общем, что за нами увязался. Ещё на той стороне Млавы. Тропу закрыть норовил, чтоб заблудиться бы нам в трёх соснах, да и достались бы тогда ему на зубок…

– Ну уж это ты точно сказки рассказываешь! – не выдержал Сажнев. – Кто это такой?! Упырь, что ли?

– Никак нет, ваше высокоблагородие, упырей – их завсегда видать можно и отогнать тож. – Петровский то ли не понял шутки, то ли не желал шутить. – А это… нежить какая-то, у нас про таких говорят – кто меж двух миров остался, меж живыми да мёртвыми, ни туда ни сюда приткнуться не может. Но и не привидение. Их-то мы, ваше высокоблагородие, во всех видах видывали.

Сажнев только покачал головой.

– Языком только мне тут не болтай, Петровский. Панику среди солдат не сей.

– Никак нет, ваше высокоблагородие, и в мыслях такового не имею! Нешто ж я не знаю, что у страха глаза велики?!

– А раз знаешь, то и помалкивай.

«Вот ведь тоже, выдумает унтер всякое, а потом уже и самому казаться невесть что начинает», – мелькнуло напоследок в голове у Сажнева.

…У Заячьих Ушей их ждали. Высланные навстречу Росским две роты помогли тащить раненых, иные брали ружья у выбившихся из сил стрелков. Памятный югорцу ещё по Капказу отец Герасим устало кивнул Сажневу и заторопился к болящим – на Зелёной линии батюшка прославился умением останавливать кровь, впрочем, при необходимости мог её и пролить. «Люди-то, они, конечно, люди, – говорил он в таких случаях, – человеки… Но дикие и угрожающие владениям нашим…» Сейчас пришли не дикие, только вероломство остаётся вероломством, хоть в черкеске, хоть в мундире европейском…

В самой деревне собралось изрядно войск: кроме самих гвардионцев были и подоспевшие володимерцы, и вымотанные маршем, но готовые к драке эскадроны софьедарских гусар. Три десятка пушек. Общим счётом набиралось на добрую бригаду.

– Григорий Пантелеевич! – Росский поднялся навстречу ввалившемуся в горницу Сажневу. Высоченный югорец едва не задел при этом низкую потолочную балку.

Крошечная избёнка была жарко натоплена, на отскобленном добела столе перед гвардейским полковником стояла дымящаяся кружка с чаем.

– Вышел. – Руки встретились, сомкнувшись в крепком пожатии.

– Вышел, Фёдор Сигизмундович. И ещё почти полторы тысячи со мной.

– Михаил Константинович, есть где сажневцев разместить? Накормить?

– Найдём, – бросил начальник штаба и, накинув лежавшую у входа бурку, шагнул за порог, в ночную хмарь.

– Ну, рассказывай, Григорий Пантелеевич. Ты ж у нас, похоже, первый под них попал?

– Сейчас. – Сажнев стянул мокрые насквозь сапоги. – Что пьёшь, Фёдор Сигизмундович? Чай? Это я одобряю, только сейчас лучше бы водки…

– Ловко, – только и покачал головой Росский, когда рассказ Сажнева закончился. – Ай да фон Пламмет! Не ждал я от этого немца-перца-колбасы эдакой прыти.

– То-то, что никто не ждал, – мрачно заметил вернувшийся Вяземский. – Потери большие в корпусе. Княжевич говорит, генерал Осташинский сгинул со всем штабом, помимо всех прочих. И Вильский, командир муромских егерей.

– Лучше б его сиятельство пропали, чем командир Шестой пехотной…

Росский только криво ухмыльнулся.

Штаб Второго армейского корпуса, как успели выяснить, никуда не исчез. Примчавшийся взмыленный вестовой сообщил, что «их высокопревосходительство соизволили избрать Кёхтельберг новым своим месторасположением».

– Господа. Все в сборе?

– А кому тут особенно собираться, – вступил в разговор незнакомый Сажневу полковник с вензелем Володимерского полка. – Мои солдатики, софьедарцы да артиллеристы – это кроме вас, стрелков. – Он кивнул Сажневу.

– Сколь бы ни собралось, всё наше. – Росский остро взглянул на командира володимерцев. – Думаю, все понимают, в чём наш долг сейчас: зубами вцепиться в эти самые Уши, да так, чтобы фон Пламмет в них вцепился бы тоже. Две дивизии из четырёх в корпусе, считай, как корова языком слизнула. Из Пятой пехотной, похоже, один ты, Григорий Пантелеевич, частью собранной остался. Суждальского полка больше нет, Ростовский – в лучшем случае рассеян. Нет и бригады Борисова, и артиллерийской бригады Карпина…

– Ко мне несколько муромчан добежало-таки, – вставил Сажнев. – Говорили, тоже резня была.

– В общем, – подытожил Росский, – Пятая дивизия разгромлена полностью. Четвёртая и Девятнадцатая пехотные только подтягиваются. Шестая дивизия выходила на северную дорогу, что с ней, до сих пор неизвестно, но едва ли лучше, чем у нас, раз уж сам командир дивизии куда-то канул. Разведка не вернулась, Михаил Константинович?

– Никак нет, – словно и не ровне, отозвался мрачный начальник штаба.

– Если фон Пламмет сейчас вырвется на тракт, – Росский обвёл офицеров тяжёлым взглядом, – то всем нам останется только одно. Геройски погибнуть. Словеса красивые не люблю, не Ломинадзев, но… после такого позора… – Он не договорил последней фразы, однако она легко угадывалась.

«После такого позора жить…»

Потому что и впрямь после такого позора жить…

– Будет тебе, Фёдор Сигизмундович, нас хоронить, – рыкнул Сажнев. – Однако с чего тот же Пламмет в нас вцепится? Леса, конечно, подзатопило, артиллерию не протащить, но конные-то проберутся. А много ль надо, чтоб обозников разогнать, фуры пожечь? Да и на Кёхтельберг дорога открыта, если только туда никто из Шестой дивизии не отступит.

– Вцепится он, вцепится, – жёстко рассмеялся Росский. – Потому что не позволит он себе нас в тылу оставить. Да ещё и с кавалерией. Мы сами у него на плечах повиснем. Может, кого-то он вперёд и постарается заслать. Даже наверняка, но и нас не забудет. И надо сделать так, чтобы отсюда они уже не ушли. Что ж до Кёхтельберга, сами знаете, господа, это путь обходной и долгий. По мне, так пусть бы туда Пламмет и отправлялся. Там ни частей наших, ни даже обозов нет. Штаб в те края отступил, ну так они и дальше отступят. Корпус целее будет, успеет в кулак собраться. А нам надо тут удержаться.

– Каков же боевой порядок будет избран? – Командир Володимерского полка был уже сильно немолод, обременён изрядным пузом. – Какой номер?

Губы Росского сжались в тонкую прямую линию, побелели.

– Какие «номера», полковник Фелистов? До номеров ли тут? Нам надо, чтобы пруссаки всю свою мощь на нас кинули. Значит, придётся рисковать, линию растягивать. Леса, что подтоплены, – перекрывать завалами, засеками, сколь до утра успеем. Чтобы им пришлось бы совсем уж в топи лезть, пока нас обойдёшь. Пошлите два батальона, полковник, из тех, что посвежее. И пусть валят деревья.

– Слушаюсь, – просветлел командир володимерцев. Ему, похоже, главным было получить команду, а дальше трава не расти. – Повалим в лучшем виде.

– Ты, Григорий Пантелеевич, чай, и сам всё знаешь.

– А чего ж тут не знать? Встанем цепью за фашинами. Умоется фон Пламмет кровушкой!

– Погоди хвалиться, подполковник, – неожиданно и жёстко бросил Вяземский. – Его сиятельство тоже вот… хвалился.

– Мне до его высокопревосходительства как до неба, – потемнел, набычился Сажнев. – А только такой промашки, как он, мы не дадим.

– Лучше б промашку твои стрелки завтра не дали…

– Хватит! – Росский зло хлопнул ладонью по столешнице. – К делу, господа. Значит, диспозиция такая. Югорские стрелки в центре, вместе с артиллерией. Володимерский полк – два батальона на флангах, остальным стоять во второй линии прямо здесь. Мои гренадеры…

Военный совет продолжался.

* * *

До самого рассвета в русском лагере полыхали костры. Собранная с бору по сосенке «бригада» Росского не скрывалась. Да и чего скрываться? Напротив, фон Пламмет должен знать, где они. Пусть увидит, пусть приходит. Потому что каждый лишний драгун или пехотинец тут означает чью-то лишнюю жизнь там, на бесконечном тракте.

Росский и Сажнев вместе вышли под непрестанно льющий дождь. Вдоль всей западной окраины Заячьих Ушей в грязи копошились люди, где-то втаскивали на отсыпанную площадку покрытые налипшей землёй орудия, где-то устанавливали ещё и ещё фашины – коих, как известно, «много не бывает». Смешавшись, гренадеры, стрелки, володимерцы, уцелевшие из разбитых у Млавы полков, не зная роздыху, махали лопатами, всё углубляли и углубляли рвы, просекшие околицу, словно сабельные шрамы.

– Сменяться пора, – озабоченно взглянул на измотанных солдат Росский. – Твоим, Григорий Пантелеевич, и вовсе тут делать нечего. Они весь день дрались, а потом отходили с «волками» на плечах. Командуй им отбой.

– Не пойдут, – хмыкнул Сажнев. – Не приучены они у меня белоручничать, когда другие под дождём да в грязи им укрытия роют.

– Тогда я прикажу, – нахмурился Росский. – Нам сегодня стрелки понадобятся, а не сонные мухи.

– Мои гусары помогут, хоть и не учили их пионерному делу, – вступил в разговор командир софьедарцев, молодой и щеголеватый подполковник.

– Чередуйте эскадроны, Аввиан Красович, – кивнул ему Росский. – Надо, чтобы все нижние чины хоть сколько-то да передохнули. И они, и кони. Обыватели местные…

– Стараются, – подошёл Вяземский. – Усердствуют как могут. Считай, все мужики заступами наравне с солдатами машут. Понимают, что, коли мы не удержимся, им тут всю душу вытрясут.

Росский молча кивнул. Что ещё он мог сделать, чтобы верней заставить фон Пламмета вновь и вновь гнать в атаку своих «чёрных волков»? Конечно, пруссаки могли повернуть на Кёхтельберг, но это не страшно, а князя не жалко.

Стоп, оборвал сам себя Росский. Нет, не пойдёт фон Пламмет на Кёхтельберг. Скорее всего велено ему ударить по Второму корпусу, ударить стремительно, словно змея африканская, укусить – и обратно за Млаву, пока мы тут раны зализываем. Для этого потребны не захваченные города (этак и в самом деле всеевропейской войны не оберёшься!), а разгромленные или хотя бы рассеянные русские полки, сожжённые обозы, уничтоженные припасы…

Но, чтобы спалить фуры и телеги, разогнать ездовых, Пламмету придётся сперва справиться с нами. Росский словно наяву видел карту с жирными готическими «Mlawa» , «Köchtelberg» и даже непроизносимыми ни для одного немца «Sajatschi Uschi / Hasenohren» ; и вдоль тракта вытягивались сейчас с возможной только для прусских штабных нечеловеческой аккуратностью вырисованные стрелки.

«Вдоль тракта он пойдёт». Росскому показалось, он произнёс это вслух, но нет, командир югорских стрелков его не услышал.

– Не мучайся, Фёдор Сигизмундович. – Сажнев встал рядом, подставив злому ветру широченную спину. – Пламмету сейчас тоже не сладко. Поутру его драгуны такими ж бодрячками в бой не пойдут, как вчера.

– На то надеюсь, но не рассчитываю, – вздохнул полковник. – И не верю, что пруссаки в лоб на нас полезут. Не из таких фон Пламмет, это тебе не князинька и не Булашевич, не к бою будь помянут!

– Так и я толкую, что обойти постараются, – кивнул Сажнев. – Леса вокруг – не крепостные же стены.

– Нам продержаться надо, пока хотя бы две полнокровные дивизии с артиллерией не соберём, – проговорил Росский.

– Верно. Тогда и наступать можно будет, – подхватил Сажнев. – Пруссаки – вояки что надо, но их тут не тьмы.

– Тьмы не тьмы, на нашу долю хватит, – буркнул Росский. – У меня меньше трёх дивизий никак не выходит. С нашими силами на них сейчас наступать – это только Александр Васильевич мог, всех наших побед отец, да и то против османов. – Гвардионец вновь и вновь окидывал взглядом занятую русскими полками позицию.

– Сколько ж тут немчуры этой собраться могло? – подивился Сажнев. – Я только драгун да штуцерную пехоту видел. Драгуны из «чёрных волков», самой первой наёмной бригады, пехтура тоже фон Пламмета, его дивизии. А больше никого не видел.

– Пруссаки, надо думать, не от одного Аттельбейна ударили, – вздохнул Росский. – По северной дороге, полагаю, тоже, где они Шестую дивизию поймали. Драгунская бригада, судя по всему, на тебя свалилась, со штуцерниками вместе. Наёмники здесь наступали, а от Герделя, похоже, уже другие. Три дивизии, Григорий Пантелеевич, не меньше. Знать бы ещё, кто ими командует. Фон Пламмета ли в командиры корпуса произвели иль кого иного прислали? Ежели первое, то плохо. Вояка он знатный, да я тебе о том не единожды сказывал уже.

– Да, – медленно двинулась сажневская массивная челюсть, – на таких запросто не напрыгнешь.

– В том-то и дело. Будь тут одни только пламметовские удальцы!.. Биргерские-то роты нам не помеха.

– Твоими б устами, Фёдор Сигизмундович, – усомнился командир югорцев. – Батальонные мои, из стариков, сказывали, как те же лехи нам кровь пускали, чуть зазеваешься. Косильеры, крестьянские да местечковые ополчения…

– Так то лехи. – Лицо Росского не дрогнуло. – Кровь горячая, чуть что – «не позволям!» и «нестроением Польша сильна». А в Ливонии орднунг превыше всего. Есть приказ – начнут собираться со всею серьёзностью, да только так, не шибко, потому как рыбокоптильни и глупых крестьян как без присмотра оставишь? Нет, помяни моё слово, Григорий Пантелеевич: если с пруссаками сладим да Млавенбург возьмём, сразу всё и кончится. Ну, пусть не сразу, но такого, как в Польше иль на Зелёной линии, и близко не будет.

– Ну, коль не будет, то и ладно, – ушёл от опасной темы Сажнев, не желая больше напоминать другу о Польше.

– Идём, Григорий. – Росский поднял мокрый ворот шинели. – Линию пройдём, поглядим, что и как.

* * *

Хмурым октябрьским утром 31-го числа на границе леса и полей, окружавших Заячьи Уши, каковым ещё предстояло прославиться на всю Европу, стояли двое. В чёрных, наглухо застёгнутых мундирах, высоких медвежьих шапках и тёплых плащах. От дыхания поднимался парок, обтянутые кожаными перчатками руки сжимали подзорные трубы.

Старшему можно было дать лет шестьдесят, но держался он прямо, был строен, худощав, сухопар, на тонком лице выделялся орлиный нос.

Второй, куда младше, едва ли успел разменять четвёртый десяток. Несомненное фамильное сходство наблюдалось во всё том же носу с характерной горбинкой, в гордом и надменном прищуре холодных серых глаз.

– Ваше превосходительство, герр…

– Оставьте, племянник, – недовольно бросил старший. – Без чинов, пожалуйста.

Говорили они по-немецки с характерным берлинским выговором.

– Да, дядя, – дисциплинированно поклонился молодой. – Дядя, вы уверены, что атаковать укрепления русских – это единственно правильное решение?

– У вас есть возражения, дорогой племянник? – снисходительно осведомился его собеседник. – Как бы вы поступили на моём месте? Разрешаю высказывать своё мнение совершенно свободно.

– Я бы не стал разворачивать все наши силы в боевой порядок. Самое большее – три-четыре батальона и столько же эскадронов с двумя батареями. Они сковали бы русских боем, демонстрировали бы атаку, не ввязываясь в решительное сражение, в то время как главные наши силы, совершив глубокий обход через леса к северу от деревни, обрушились бы на растянутые обозы русского корпуса. Также следовало бы воздержаться от продвижения в сторону Кёхтельберга, ограничившись небольшим обсервационным отрядом. Главные силы совершили бы фланговый марш – трудности перехода через леса, несомненно, присутствуют, однако сие не есть нечто невозможное. Мы продолжили бы бить их по частям, что вы, дядя, столь блистательно проделали минувшей ночью.

– Оставьте лесть, племянник, – поморщился старший. – Умение это, не спорю, очень пригодится вам в берлинских приёмных, но не со мной. Вами предлагаемое кажется разумным, но только кажется.

– Вы уверены, дядя? – дерзнул младший.

– Уверен, Фридрих, – усмехнулся его собеседник. – Не будь я Герберт фон Пламмет.

– Но, дядя, вы хотите атаковать русских, занявших относительно выгодную позицию, успевших соорудить укрепления и поставить батареи. Они не побегут, дядя. Как не побежали и вчерашней ночью.

– Именно на это я рассчитываю, дорогой племянник. То, что они не побежали, любезный Фридрих, свидетельствует о том, что возглавляет их толковый и решительный начальник. Заслон, что вы, друг мой, предлагаете оставить, он сомнёт или свяжет боем, ударив нам в спину всеми свободными силами. И тогда мы, увы, окажемся в крайне невыгодном положении, меж молотом и наковальней. Надеюсь, племянник, вы это осознаёте.

– Так точно, дядюшка, – почтительно поклонился Фридрих. – Осмелюсь лишь напомнить, что, как доложила разведка, у русских там по большей части пехота, а из конницы видны одни гусары. Нашим драгунам они не соперники. Русские пешие полки за нами не угонятся, нашу же дивизию, если надо, мы всю посадим в сёдла, люди обучены верховой езде. Быть может, обойдёмся даже без заслона. Пусть они ждут себе нашей атаки! Пусть гниют в этих топях! Мы обойдём их, окажемся на тракте, и тогда…

– Не всё столь очевидно, как представляется юному и горячему уму, дорогой Фридрих, – покровительственно бросил генерал. – Сколько у русских там конницы, мы точно не знаем. В любом случае открытый бой с нашими драгунами – это одно, а игра в кошки-мышки по лесам и болотам… Не забывайте, они мастера подобной войны ещё со времён Буонапарте. И кто возьмёт верх – далеко не столь очевидно. Опытный военачальник не станет преуменьшать силы и способности неприятеля. Вы прекрасно говорили об уничтожении обозных колонн, я не мог бы желать ничего иного, однако тревога уже поднята, тылы русских могут быть хорошо прикрыты. Завладев Заячьими Ушами, мы заткнём русскому корпусу единственную прямую дорогу ко Млаве. Обходной путь через Кёхтельберг длинен и неудобен. К тому же не забывайте нашу главную задачу, Фридрих. Никто не требует от нас победного марша на Анассеополь или на Плесков, да это и невозможно. Даже взятие этого местечка, Кёхтельберга, нам не нужно. Мы лишь должны нанести неприятелю елико возможно бо́льшие потери, после чего действовать по обстановке. Если русские остановятся на млавском рубеже, отлично. Если же перейдут границу, двинутся вперёд… на этот случай, дорогой племянник, как вам известно, нами предприняты соответствующие меры.

– Да, дядя. – Фридрих только и делал, что почтительно кивал.

– Далеко от границы мы не пойдём, это безумие, – продолжал тем временем Герберт. – Нам этого и не надо, русские сами идут к нам навстречу. Растягивать коммуникации в этакую погоду, отрываться от магазинов… В здешних болотах даже реквизициями как следует не займёшься. Нет. Русских надо бить, пока возможно, тут, возле Млавы, по частям, рассекающими ударами с последующим окружением. Леса и болота – наши союзники, если правильно построить дело. Эти три полка мы как раз и можем взять в кольцо, а потом и пленить или хотя бы выбить на три четверти.