Текст книги "Hi-Fi"

Автор книги: Ник Хорнби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Когда я сказала: надеюсь, что вечер на этом не закончится, я, как бы это… имела в виду позавтракать вместе, ну и понятно… А не то, что мы выпьем еще по виски и минут десять почешем языками. Мне было бы приятно, если бы ты остался на ночь.

– А-а, – мычу я. – Ага. Хорошо.

– Подумать только, какие мы нежные. В следующий раз, решив предложить мужчине остаться, я сделаю это по-американски. Я-то думала, вы, англичане, собаку съели на всех этих намеках, недоговоренностях и прочей фигне.

– Мы к ним прибегаем, но не понимаем, когда это делают другие.

– Хоть теперь-то ты меня понял? А то еще немного, и я выдам что-нибудь совсем уж похабное.

– Нет, не надо. Все в порядке. Я просто полагал, что необходимо, так сказать, прояснить ситуацию.

– Прояснил?

– Ага.

– Остаешься?

– Ага.

– Вот и ладненько.

Чтобы сделать то, что только что сделал я, надо обладать редкой гениальностью. У меня был шанс уйти, и я его упустил, по ходу дела продемонстрировав полную неспособность мало-мальски изящно поухаживать за женщиной. Она весьма обольстительно приглашает меня провести с нею ночь, я же веду себя так, будто приглашение попросту не доходит до меня, и выставляю себя в ее глазах тормозом, с которым, по большому счету, и спать-то не больно захочется. Сильно, ничего не скажешь.

Но на этом колдобины чудесным образом и заканчиваются. Возникает тема презервативов, и я говорю, что их у меня с собой нет, а она смеется и отвечает, что была бы потрясена, если бы они у меня с собой были, и что у нее в сумочке что-нибудь да найдется. Мы оба понимаем, о чем идет речь и почему, но не вдаемся в детали. (А зачем? Ведь когда вы просите туалетную бумагу, от вас никто не ждет рассказа, как и каким манером вы намереваетесь ее употребить.) Потом она берет свой бокал и за руку ведет меня в спальню.

Небольшая неприятность: предстоит ванная интермедия. Терпеть не могу эти интермедии – «можешь взять зеленую зубную щетку и розовое полотенце» и все такое. Не поймите меня превратно: личную гигиену соблюдать совершенно необходимо, и тот, кто не чистит зубы, поступает глупо и недальновидно, и своему собственному ребенку я никогда бы не позволил… ну и так далее. Но разве нельзя хоть изредка отступить от правил? По идее, мы оба должны быть охвачены страстью, с которой ни я, ни она не в силах совладать, и как же так получается, что она находит время подумать и об очищающем молочке «Энн Френч», и о морковном увлажняющем молочке, и о всяких там ватках, и об остальных делах? В целом, мне больше по душе женщины, способные ради меня отказаться от кое-каких плотно въевшихся привычек, да и в любом случае ванная интермедия неважно сказывается на мужских нервах и энтузиазме, если вы понимаете, о чем я. А в Мэри меня особенно огорчает то, что она обманывает мои ожидания – она как-никак музыкант и, соответственно, могла бы вести себя поразгильдяистей, побогемнее, что ли; я думал, что секс с ней будет самую малость грязнее, и в буквальном и в переносном смысле. Она приводит меня в спальню и оставляет одного – ломать голову над тем, раздеваться или подождать.

Проблема вот в чем: если я разденусь, а она пошлет меня воспользоваться зеленой зубной щеткой, я пропал – мне придется либо голышом топать в ванную, а я к этому пока что совсем не готов, либо снова одеться, а потом еще раз раздеваться с риском застрять головой в вороте фуфайки. (Вариант отказаться от зеленой зубной щетки по очевидным причинам даже не рассматривается.) Ей-то самой хорошо, она легко может всего такого избежать. Например, она может вернуться из ванной в длинной майке со Стингом и, пока меня не будет, по-быстрому ее снять; в итоге она ничего не теряет, а я смят и унижен. Но тут я вспоминаю, что на мне более или менее шикарные трусы (подарок Лоры) и белоснежная футболка, так что я свободно могу позволить себе раздеться прямо в постели, и это вполне приемлемый выход. Когда Мэри появляется в спальне, она застает меня с самым независимым видом листающим ее Джона Ирвинга в бумажной обложке.

А потом я иду в ванную и чищу зубы; а потом возвращаюсь; а потом мы занимаемся любовью; а потом мы немножко разговариваем; а потом мы выключаем свет. Вот и все. Кто, чего, как – в эти дела вдаваться не буду. Когда-нибудь слышали «Behind Closed Doors» [51]51
  «За закрытыми дверями».


[Закрыть]Чарли Рича? Это одна из моих любимых песен.

Думаю все-таки, кое-что вам знать следует. Вам следует знать, что я не оплошал, счастливо избежав всех возможных неприятностей, что Мэри оргазма не получила, но сказала, что ей все равно понравилось, и я ей поверил; еще вам следует знать, что мне тоже понравилось и что с ней мне снова удалось пережить то, из-за чего я люблю заниматься сексом, а люблю я заниматься сексом из-за того, что это занятие поглощает тебя без остатка. По правде говоря, секс – самое самозабвенное занятие из открытых мною в зрелости. В детстве очень много что захватывало меня с головой: конструктор «Меккано», «Книга джунглей», приключения Бигглза, [52]52
  «Книга джунглей» – явно не повесть Р. Киплинга, а диснеевский мультфильм (1967); Бигглз – герой одноименного английского приключенческого телесериала (1960).


[Закрыть]«Человек из Д.Я.Д.И.», субботний детский киноклуб… Из-за всего этого я забывал, где нахожусь, ночь на дворе или день, кто рядом со мной. Взрослый человек способен пережить сходное состояние только благодаря сексу, ну и, может, еще благодаря паре-тройке любимых фильмов; книги перестали всецело поглощать меня, едва я вышел из подросткового возраста, а работа и близко никогда не поглощала. Когда я занимаюсь сексом, от мучившей только что неловкости не остается и следа, я забываю, где нахожусь, ночь на дворе или день… и да, конечно, забываю, кто со мной, – на какое-то время. Секс – единственное взрослое занятие, в котором я что-то смыслю, и забавно, что только оно позволяет мне снова почувствовать себя десятилетним.

Я просыпаюсь на рассвете с тем же ощущением, какое испытал в тот вечер, когда все понял про Лору и Рэя: в тот вечер я почувствовал, что остался без балласта и, если не зацеплюсь за что-нибудь, меня унесет течением. Мэри мне очень нравится, она занятная, умная, красивая и талантливая, но что, черт возьми, она собой представляет? Нет, не в философском смысле. Я просто говорю себе: ведь я ее совсем не знаю, и спрашивается, что в таком случае я делаю у нее в постели? Должно же быть место, где я чувствовал бы себя лучше, спокойнее и увереннее, чем здесь? Но я понимаю, что в данный момент такого места не существует, и это меня не на шутку пугает.

Я встаю, подбираю свои шикарные трусы и футболку, иду в гостиную и, отыскав в карманах куртки сигареты, сажусь в потемках и закуриваю. Вскорости Мэри тоже встает, подходит и садится рядом.

– Сидишь думаешь, как это тебя угораздило?

– Нет. Я так, знаешь…

– А я думаю.

– Не хотел тебя будить, вот и вышел.

– Я и не спала.

– То есть ты думаешь уже гораздо дольше меня. Ну и как, что-нибудь надумала?

– Кое-что. Я поняла, что была очень одинока и прыгнула в постель с первым, кто этого захотел. Еще я поняла, как мне повезло, что этим первым оказался ты, а не какой-нибудь подлец, зануда или сумасшедший.

– Да, я, пожалуй, не подлец. А что, с подлецом, занудой или сумасшедшим ты бы спать не стала?

– До конца не уверена. Неделька у меня выдалась хреновая.

– В каком смысле?

– Да так. В голове всякая хрень.

До того как мы с ней переспали, существовала хотя бы видимость, что оба мы этого хотим, что эта ночь обещает стать уверенным, многообещающим началом нового восхитительного романа. Теперь никакой видимости не осталось и в помине, вместо нее перед нами очевидный факт: мы с ней вот так сидим здесь только потому, что ни ей, ни мне больше не с кем вот так сидеть.

– Это ничего, что ты какой-то пришибленный, – говорит Мэри. – Бывает, все нормально. Я же поняла, чего стоило твое спокойствие, когда ты говорил про… как ее там?

– Лора.

– Ага, про Лору. Но ведь человеку не запрещено хотеть кому-нибудь впердолить только потому, что его самого имеют. Не грузись. Я лично не гружусь. Пусть у нас обоих не сложилось с партнерами – это еще не повод лишать себя неотъемлемых человеческих прав.

Такой ход беседы начинает смущать меня сильнее, чем то, что ей предшествовало. «Впердолить»! Кто бы мог подумать, что они и вправду употребляют это слово! Боже мой. Всю свою жизнь я мечтал переспать с американкой, и теперь, когда мечта исполнилась, понимаю, почему большинство не делает этого слишком часто. Американцы, понятно, не в счет – они, по всей видимости, спят с американками регулярно.

– Ты считаешь секс неотъемлемым человеческим правом?

– А то! И я не позволю этой жопе вставать между мной и членом, которого мне захочется.

Я стараюсь не думать о том, как можно было бы графически отобразить созданный ею причудливый образ. И еще я решаю не заострять ее внимания на том, что, хотя секс и является неотъемлемым человеческим правом, трудновато настаивать на реализации этого права, когда ты вечно не в ладах с людьми, с которыми тебе хотелось бы его реализовать.

– Какой жопе?

Она злобно произносит имя широко известного американского певца; вы о нем, скорее всего, слыхали.

– Это с ним ты делила пластинки Пэтси Клайн?

Она кивает, и я уже не в силах сдержать возбуждение:

– Потрясающе!

– Что потрясающе – что ты переспал с той, которая спала с…? (Она снова называет имя широко известного американского певца; в дальнейшем я буду именовать его Стивом.)

Она права! Именно так! Именно: я переспал с той, которая спала со… Стивом! (Без настоящего имени эта фраза звучит глупо. Все равно как если сказать: я танцевал с парнем, который танцевал с девушкой, которая танцевала с… Бобом. Но попробуйте подставить в нее имя кого-нибудь не то чтобы совсем уж знаменитого, а так, достаточно знаменитого – скажем, к примеру, Лайла Ловетта, хотя во избежание правовых недоразумений заявляю, что это не он, – и вам все станет более или менее понятно.)

– Мэри, не говори ерунды. Я же не настолько примитивен. Я просто имел в виду, ну, как бы потрясает, когда узнаешь, что автор … (я называю главный хит Стива, тупую и омерзительно чувствительную балладу) оказался таким ублюдком.

Я очень доволен, что нашел объяснение своему восторгу. Оно не только помогло мне выбраться из неудобной ситуации, но и пришлось как нельзя к месту.

– Это он про свою предыдущую написал, которая до меня была. Скажу тебе, то еще удовольствие – слушать, как он поет ее каждый вечер.

Великолепно. Как раз этого я и ожидал от романа с женщиной, имеющей контракт со звукозаписывающей фирмой.

– Потом я написала «Patsy Cline Times Two», а он сейчас, наверное, сочиняет что-нибудь про то, как я сочиняю песню обо всем этом, а его предыдущая, наверное, сочиняет песню про то, как про нее сочинили песню, а…

– Да, такие дела. Все мы так.

– Вы что, все сочиняете песни друг про друга?

– Нет, но…

Слишком много времени ушло бы на объяснения про Марко с Чарли, и про то, как они сочинили Сару, ведь без Марко и Чарли не было бы никакой Сары, и про то, как Сара и ее приятель, тот, что хотел сделать карьеру на Би-би-си, сочинили меня, и как Рози с ее угарными синхронными оргазмами вместе со мной сочинила Иена. Просто ни у кого из нас не хватило ума или же таланта обратить наши сочинения в песни. Мы обратили их в жизнь, что гораздо безнравственнее и отнимает куда больше времени, да и насвистывать наши сочинения невозможно.

Мэри встает:

– Сейчас я сделаю что-то ужасное, но ты уж меня прости.

Она идет к магнитоле, достает из нее кассету, пошарив вокруг, ставит другую, и мы с ней вдвоем сидим в темноте и слушаем песни Мэри Ласалль. Мне кажется, я понимаю, почему она так сделала; наверное, если бы я тосковал по дому, пребывал в растерянности и не очень понимал, что за игру затеял, я бы сделал то же самое. В такие моменты полезно бывает чем-нибудь заняться. А мне что прикажете предпринять? Пойти отпереть свой магазин и в одиночестве прохаживаться вдоль полок?

– Это неприлично, да? – говорит она некоторое время спустя. – Что-то вроде мастурбации – получать удовольствие, слушая саму себя. Согласен, Роб? Всего три часа назад мы занимались любовью, а я уже хочу подрочить.

Напрасно она это сказала.

В конце концов мы ложимся спать и встаем поздно, и я, похоже, выгляжу и пахну слегка неприятнее, чем она могла бы в идеале ожидать; она держится дружелюбно, но отстраненно У меня возникает ощущение, что эта ночь вряд ли повторится. Мы идем завтракать, и там, куда мы пришли, полным-полно парочек, вместе проведших ночь, и, хотя мы не выделяемся на общем фоне, я понимаю, что мы не такие, как остальные: все здесь выглядят счастливыми, довольными и устроенными, а не нервными, напряженными и тоскливыми, и мы с Мэри с исключающей продолжение близости сосредоточенностью погружаемся каждый в свою газету. Но по-настоящему мы противопоставляем себя прочим парочкам, только уходя: жалкий чмок в щечку на прощание, и, хочется мне или нет, на оставшуюся часть воскресенья я предоставлен самому себе.

Что же было неправильно? Да все было и правильно, и неправильно. Правильно: мы замечательно провели вечер; мы переспали друг с другом, и это не унизило ни одну из сторон; у нас даже состоялась предрассветная беседа, которую я и, возможно, она будем вспоминать еще долгие годы. Неправильно: все эти дурацкие терзания – уходить или остаться, – из-за которых я выглядел конченым придурком; то, как красиво мы сошлись, а потом не знали, о чем бы таком поговорить; то, как мы расстались; то, что я ни на шаг не приблизил своего появления на конверте ее следующего диска.

11

Всю жизнь я терпеть не могу воскресенья – по причинам, понятным британцам («Хвалебные песни» [53]53
  «Хвалебные песни» – религиозная передача Би-би-си, идет по утрам в воскресенье с 1961 года.


[Закрыть]по телевизору, закрытые магазины, студенистая мясная подливка, к которой и подходить близко не хочется, но которой тем не менее не миновать), а также по причинам, понятным обитателям всех других стран. Но это воскресенье бьет все рекорды. В принципе, мне есть чем заняться: можно позаписывать кассеты, посмотреть видео, перезвонить людям, оставившим сообщения на автоответчике. Но ничего этого мне делать неохота. В час я возвращаюсь к себе в квартиру, а к двум мне становится так погано, что я решаю поехать домой – туда, где мама с папой, студенистая подливка и «Хвалебные песни». Это все от ночных размышлений, в правильном ли месте я оказался, проснувшись: в родительском доме мне не место, я не хочу, чтобы место мне было в их доме, но я хотя бы знаю, где этот дом.

Родители живут в Уотфорде – доезжаешь до конечной станции метро, а потом автобусом. Уотфорд, наверно, не лучший район для подростка, но я как-то не обращал на это внимания. Лет до тринадцати он был для меня местом, где можно кататься на велосипеде, а с тринадцати до семнадцати – где можно гулять с девчонками. Я начал самостоятельную жизнь в восемнадцать, так что всего лишь на протяжении года я трезво воспринимал этот район как занюханную пригородную дыру и ненавидел его. Мои родители переехали около десяти лет назад, когда мать наконец-то смирилась с тем, что я съехал и не собираюсь возвращаться обратно, но перебрались они недалеко – в квартиру с двумя спальнями в двухквартирном доме по соседству, при этом номер телефона, круг знакомых и образ жизни у них остались прежними.

Брюс Спрингстин поет, что надо выбирать: остаться и загнивать – или вырваться и гореть. К нему претензий нет: в конце концов, только о таком элементарном выборе и приходится говорить в песнях. Но никто не пишет про то, как можно вырваться – и тем не менее загнивать, как человек перебирается из пригорода в центр, но и в центре ведет болотную пригородную жизнь. Так случилось со мной; так случается с очень многими.

Мой отец обладает недалеким умом и обширными случайными познаниями, а это достаточно тяжелое сочетание; стоит только взглянуть на его дурацкую бородку, и сразу понятно: этот человек не скажет ничего толкового и останется глух к любым вашим доводам. А мать – она просто мать; так, в принципе, говорить нехорошо, но в данном случае можно. Она беспокоится обо мне, она капает мне на мозги по поводу моего магазина и по поводу того, что у меня до сих пор нет детей. К сожалению, я слишком редко вижусь с ними, и, когда мне не о чем больше печалиться, я печалюсь об этом. Они будут рады моему визиту, но у меня холодеет в груди при мысли, что сегодня по ящику «Женевьева». (Первая пятерка любимых фильмов моего отца: «Женевьева», «Жестокое море», «Зулусы», «О, мистер Портер!», который кажется ему смешным, и «Пушки Навароне». [54]54
  «Женевьева» – американская комедия про автогонщиков, 1953, режиссер Генри Корнелиус; «Жестокое море» – британская военная мелодрама, 1953, Чарлз Френд; «Зулусы» – британский историко-приключенческий фильм, 1964, Сай Эндфилд; «О, мистер Портер!» – британская комедия, 1937, Марсель Варнел; «Пушки Навароне» – американский костюмно-исторический фильм, 1961, Дж. Ли Томпсон.


[Закрыть]Пять маминых самых любимых фильмов: «Женевьева», «Унесенные ветром», «Какими мы были», «Смешная девчонка» и «Семь невест для семи братьев». [55]55
  «Какими мы были» – 1973, режиссер Сидни Поллак; «Смешная девчонка» – мюзикл, 1968, режиссер Уильям Уайлер; в обоих фильмах в главной роли Барбара Стрейзанд; «Семь невест для семи братьев» – мюзикл, 1954. режиссер Стенли Донен.


[Закрыть]Ну, вы все уже поняли и поймете еще больше, если я скажу, что хождение в кино они считают пустой тратой денег, поскольку любой фильм рано или поздно покажут по телевизору.)

Надо мной жестоко подшутили: родителей дома нет. Я воскресным днем проехал миллион остановок на метро, потом восемь лет ждал автобуса, да еще по говенному ящику показывают эту сраную «Женевьеву» – и на тебе, дома никого! Они даже не удосужились позвонить и сказать, что уходят, – хотя, впрочем, я им тоже не позвонил. Будь я склонен жалеть себя, а я ой как склонен, я бы посчитал это злой насмешкой судьбы: в кои-то веки тебе необходимо побыть с родителями, а они куда-то запропастились.

Но только я поворачиваюсь идти обратно к автобусной остановке, как в доме напротив открывается окно, из него высовывается моя мать и кричит:

– Роб! Роберт! Иди сюда!

Я не знаю хозяев этого дома и никого из людей, которых, как выясняется, в доме полным-полно.

– Что за повод?

– Дегустация вина.

– Не папиного домашнего?

– Нет. Настоящего вина. Сегодня – австралийского. Мы с соседями устраиваем ее в складчину и зовем специалиста, который нас просвещает.

– Я и не знал, что тебя интересует вино.

– Еще как интересует. А твой отец его просто обожает.

Конечно обожает. А наутро после дегустации он будет совершенно невыносимым – не из-за отравленного перегаром дыхания, не из-за заплывших покрасневших глаз, не из-за дрожи в членах, а потому, что накануне он заглотил слишком много новых фактов. Полдня он будет кормить окружающих ненужными им сведениями. Отец на другом конце комнаты беседует с мужчиной в деловом костюме. Его собеседник, надо полагать, и есть приглашенный специалист; на лице специалиста застыла безысходность. Заметив меня, отец всем своим видом изображает, как он потрясен моим появлением, но беседы не прерывает.

Комната полна незнакомого мне народу. Я пропустил начало собрания, когда происходила собственно дегустация и выступал специалист; дегустация уже успела перейти в целеустремленное потребление напитка, и хотя то там, то тут я замечаю, как кто-нибудь смакует вино, а потом несет какую-то чушь, большинство залпом заливает эту дрянь себе в глотку. Я ожидал другого. Думал застать здесь атмосферу тихой грусти, а не шумную гулянку; я ехал за одним – за неопровержимым доказательством того, что, как ни мрачна и пуста моя жизнь, жизнь в Уотфорде еще мрачнее и пустее. Но опять незадача. Ни-ч-чего не получается, как говаривал Кэтуизл. [56]56
  Кэтуизл – герой одноименных фильма (1969, режиссеры Дэвид Лэйн и Квентин Лоренс) и сериала (1969–1970), незадачливый волшебник, из времен норманнского завоевания Британии, попавший в XX век и с помощью друзей-мальчишек пытающийся вернуться обратно в свою эпоху.


[Закрыть]Жизнь в Уотфорде мрачна, тут не поспоришь; но она мрачна и насыщенна. Кто дал моим родителям право в воскресенье ни с того ни с сего идти тусоваться?

– Мам, а сегодня «Женевьева» по телику.

– Знаю. Она запишется.

– И давно вы купили видеомагнитофон?

– Да уж несколько месяцев как.

– Вы мне не говорили.

– А ты и не спрашивал.

– То есть я должен делать это каждую неделю? Звонить и спрашивать, не приобрели вы новых товаров длительного пользования?

К нам подплывает огромных размеров дама, облаченная в некое подобие желтого восточного халата.

– Вы, должно быть, Роберт?

– Угу, Роб. Здрасьте.

– Меня зовут Ивонн. Я – хозяин этого дома. Вернее, хозяйка. – Она как безумная смеется, непонятно над чем. Уж нет ли где-нибудь поблизости Кеннета Мора? [57]57
  Кеннет Мор – английский актер, признанный красавец (1914–1982).


[Закрыть]– Если не ошибаюсь, вы работаете в индустрии звукозаписи?

Я смотрю на мать, а она смотрит в сторону.

– Не совсем. У меня магазин пластинок.

– Ах так… Но это ж практически одно и то же. – Она снова смеется, и я бы рад списать ее странности на выпитое вино, но боюсь, дело не только в нем.

– Да-да, вы правы. А девушка, у которой вы берете напрокат видеокассеты, трудится в киноиндустрии.

– Роб, тебе дать ключи? Можешь пойти домой и поставить чайник.

– Конечно, давай. А то, не дай бог, придется остаться здесь и развлекаться дальше.

Ивонн бормочет что-то невразумительное и отплывает от нас. Уж больно моей матери нравится, что я оказался не в своей тарелке, но и, несмотря на это, мне становится немножко неудобно.

– Я так и так собиралась попить чаю.

Она идет поблагодарить Ивонн, и та, по-куриному склонив голову набок, смотрит на меня грустным взглядом; мать явно рассказывает ей про Лору, чтобы как-то объяснить мою неучтивость. А мне все равно. Быть может, Ивонн пригласит меня на следующую дегустацию.

Мы приходим домой и смотрим конец «Женевьевы».

Отец появляется где-то через час. Он изрядно накидался.

– Собирайтесь, мы все идем в кинотеатр, – говорит он.

Это уже чересчур.

– Пап, ты же не одобряешь, когда ходят в кинотеатр.

– Я не одобряю той бездарщины, которую ходишь смотреть ты. Но я одобряю интересные качественные картины. Отечественные картины.

– И что сегодня в кинотеатре? – спрашивает мать.

– «Хоуардс-Энд». Это продолжение «Комнаты с видом». [58]58
  «Комната с видом» (Британия, 1986), «Хоуардс-Энд» (Япония–Британия, 1992) – фильмы режиссера Джеймса Айвори по романам Э.М.Фореста.


[Закрыть]

– О, как мило, – одобряет мать. – А из соседей кто-нибудь идет?

– Только Ивонн и Брайан. Давайте поторапливайтесь. Начало через полчаса.

– Я лучше поеду, – говорю я.

За все это время я обменялся с родителями едва ли парой слов.

– Никуда ты не поедешь, – возражает отец. – Ты пойдешь с нами. За билет я заплачу.

– Пап, дело не в деньгах. – Дело в том, что я терпеть не могу продукцию Мёрчанта с Айвори. [59]59
  Продюсер Исмайл Мёрчант и режиссер Джеймс Айвори много работали в паре, в частности, над фильмами «Комната с видом» и «Хоуардс-Энд».


[Закрыть]– Просто пора. Мне завтра на работу.

– Да что ты в самом деле, сынок. В одиннадцать будешь у себя дома в постели. А в кино ты отдохнешь. Встряхнешься. Отвлечешься от мыслей про все эти дела.

Это первое упоминание о делах, от мыслей про которые мне не мешало бы отвлечься.

И он все же оказывается не прав. Когда тебе тридцать пять, поход в кино с папой, мамой и их безумными приятелями вовсе не отвлекает от мыслей про все эти дела, обнаруживаю я, а, наоборот, заставляет еще больше на них сосредоточиться. Мы стоим, ждем Ивонн и Брайана, тоннами скупающих в буфете орешки и леденцы, и тут со мной случается нечто ужасное, душераздирающее и леденящее кровь: мне одобрительно улыбается самый жалкий на свете мужчина. У Самого Жалкого На Свете Мужчины громоздкие очки, как у Денниса Тейлора, [60]60
  Деннис Тейлор – выдающийся английский бильярдист, неизменно носит очки вполлица с почти квадратными стеклами.


[Закрыть]и заячьи передние зубы; на нем грязная желтоватая куртка с капюшоном и вытертые на коленках коричневые вельветовые брюки; его тоже привели смотреть «Хоуардс-Энд» родители, хотя ему и под тридцать. И он улыбается мне своей ужасной улыбочкой, потому что видит во мне родственную душу. Янастолько ошарашен, что мне уже не до Эммы Томпсон, не до Ванессы и не до остальных, а к тому времени, когда я наконец беру себя в руки, действие фильма заходит уже слишком далеко, чтобы я мог разобраться в происходящем на экране. Под самый финал кому-то на голову обрушивается книжный шкаф.

Не побоюсь сказать, что улыбка Самого Жалкого На Свете Мужчины попала в пятерку наиболее уничижительных оценок, полученных мной за всю мою жизнь, – остальные четыре я сейчас не припомню. Знаю, да, я не так жалок, как Самый Жалкий На Свете Мужчина. (Разве он провел накануне ночь в постели американской певицы? Очень сильно в этом сомневаюсь.) Все дело в том, что разница между нами не бросается ему в глаза, и я понимаю почему. Если как следует разобраться, главный источник привлекательности противоположного пола для всех нас, старых и юных, мужчин и женщин, заключается в том, что нам нужен рядом кто-то, кто избавил бы нас от сочувственных взглядов в воскресном фойе кинотеатра, кто удержал бы от падения в преисподнюю, в которой безнадежно холостые и незамужние живут вместе со своими родителями. Этого больше не повторится. Да лучше я всю жизнь просижу у себя в норе, чем еще раз удостоюсь подобного рода внимания.