Текст книги "Пленница моего сердца"
Автор книги: Нэн Райан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)
Глава 15
С самого первого дня пребывания в Аннаполисе Клей всю энергию и все свое время посвятил тому, чтобы стать отменным мореходом. Режим в академии был весьма строгим; изматывающие тренировки начались через десять минут после подъема в первый же день учебы. Еще до рассвета Клей и другие «зеленые» курсанты выстроились во дворе. Гимнастические упражнения никому из новичков легкими не показались, но изнурительные физические нагрузки помогали выковать из юношей крепких и закаленных военных моряков. Клей старался изо всех сил, он искренне желал сделать свое по-мальчишески худое тело сильным и ловким.
Морское крещение Клей получил на второй день, когда на маленьком ботике на реке Северн учился основам корабельного дела – устройству корабля, навигации и управлению судном. Вскоре он уже неплохо разбирался в картах, проникся необходимостью неукоснительного соблюдения приказов и ответственности, которую возлагает на моряка командирский чин.
Клей усердно работал и усердно учился. Помимо таких специальных дисциплин, как астронавигация, искусство судовождения, баллистика и артиллерия, он изучал греческий и латынь, штудировал ботанику, геологию, зоологию и философию, а также мировую литературу.
Гибкий и подвижный от природы, он быстро освоил упражнения строевой подготовки, научился четко выполнять команды. Еще он научился отдавать приказы и вести за собой людей в условиях, приближенных к боевым.
Немногие свободные часы Клей предпочитал проводить в одиночестве либо в своей маленькой спартанской комнате в общежитии, либо в библиотеке, славившейся своими обширными фондами. Он редко принимал участие в «набегах в город», которые так любили устраивать его товарищи, за что над ним нередко подтрунивали.
– Что с тобой, Найт? – спросил его как-то сокурсник. – Тебе не нравятся женщины или ты не любишь виски?
– Люблю и то и другое.
– Тогда пойдем с нами, сегодня же суббота. Давай снимем какую-нибудь отвязную красотку, купим выпивки...
– В другой раз.
– А по-моему, ты просто боишься женщин. Я угадал, Найт, верно?
Клей только улыбнулся в ответ. Пусть себе потешается. Когда товарищи ушли, он принялся за книги, не заботясь о том, что следующее увольнение ожидалось только через месяц.
Несмотря на его кажущееся безразличие к окружающим и неизменные отказы от предложений дружбы, соседи по комнате и другие курсанты хорошо относились к Клею; они уважали его за настойчивость и железную волю, а некоторые даже завидовали ему и восхищались его полным безразличием к стараниям старшекурсников вывести Клея из себя. Клей Найт казался им старше своих лет; он никогда не входил ни в какие компании и никого не допускал к себе, от него словно веяло холодом. Он был похож на волка-одиночку даже внешне – такой же сероглазый и нелюдимый.
Ранней весной во время первого года пребывания Клея в академии пришло известие о том, что его мать заболела гриппом. Случай был серьезный, и Клей, получив отпуск, поехал в Мемфис.
К несчастью, он опоздал: его мать, вечная труженица, от которой никто и никогда не слышал ни одной жалобы, умерла ночью накануне приезда сына.
Народу на похоронах было совсем немного. Клей обменялся скупыми словами приветствия с нескольким своими старыми друзьями и знакомыми, но у гроба он стоял один, молитвенно сложив перед собой руки и понурив голову. По-зимнему холодный взгляд его был прикован к скромному гробу все то время, пока седовласый пастор витиевато говорил о том, какой хорошей и доброй женщиной была его мать.
Короткая служба закончилась, и Клей, медленно повернувшись, увидел напротив себя Мэри Эллен Пребл под руку с мужем, Дэниелом Лоутоном.
Когда взгляды бывших любовников встретились на несколько кратких мгновений, темные глаза Мэри блеснули обидой и злостью, а серые глаза Клейтона ответили равнодушным холодом. Они даже не заговорили друг с другом, возможно потому, что Мэри поспешно отвернулась.
Горло Клея сжал спазм. Прищурившись, он безнадежно смотрел, как Дэниел Лоутон провожает Мэри к экипажу. Ему хотелось броситься за своей Мэри, крикнуть ей, что она не может ехать с Лоутоном, потому что должна быть с ним, Клеем!
В памяти вспышкой пронесся тот холодный январский день, когда они, приехав в коляске к заброшенной сторожке, лежали на полу в огненном кругу, нагие и счастливые. Тогда он спросил ее: «Ты ведь не можешь причинить мне боль, правда?»
«Нет, мой любимый, никогда. Ни за что». Вот что она тогда ему сказала, и карие глаза ее лучились любовью. «Никогда, любимый. Никогда».
Словно окаменев, Клей долго сидел неподвижно; он не шевелился до тех пор, пока все не разошлись, и только потом, вытащив нежный белый цветок из лацкана форменного кителя, положил его на могилу матери.
– До свидания, мама, – сказал он и, сморгнув слезы, поднял голову: – Прощай, Мемфис!
Затем Клей повернулся и пошел прочь. Он направился прямо на пристань, сел на речной пароход и поклялся никогда больше не возвращаться сюда.
Когда Мэри Эллен вернулась в громадный особняк Лоутонов в сопровождении мужа, ей больше всего хотелось побыть одной, но Дэниел, как назло, потащился следом за ней в спальню.
– Я думала немного отдохнуть. – Мэри произнесла это в надежде, что он поймет, но Дэниел истолковал ее слова иначе.
– Отличная мысль. – Он многозначительно ухмыльнулся.
– Дэниел, прошу тебя... – Мэри старалась говорить спокойно, – у меня болит голова и...
– Я знаю, как вылечить твою головную боль. – Дэниел снял темный сюртук и стал развязывать серый шейный платок.
Сняв бархатную шляпку, Мэри Эллен попробовала урезонить его:
– Я не понимаю, о чем ты.
– Не понимаешь? Сейчас я тебе объясню. Клей Найт – вот кто виноват в твоей головной боли. Ты снова его увидела и теперь хочешь...
– Перестань. – Мэри Эллен передернула плечами. – Это же просто смешно. – Она пригладила волосы, примятые шляпкой.
Быстро подойдя к ней, Дэниел схватил ее за предплечья:
– Ты моя жена, Мэри Эллен, и не забывай об этом. – Он встряхнул ее: – Я выбью у тебя из головы даже память об этом сыне портнихи. – Слегка приподняв ее, Дэниел смачно поцеловал жену в губы, а потом за пару минут раздел и бросил на кровать. Мэри Эллен закрыла глаза, дожидаясь, пока он заберется на нее, а потом открыла их и повернула голову к фарфоровым часам на каминной полке и начала обратный отсчет. Надо было досчитать до ста пятидесяти, и тогда Лоутон кончит. Эта практика – отсчитывать время – вошла у нее в привычку, и она чувствовала себя отчасти виноватой перед ним за свое равнодушие к акту любви.
Как ни странно, Мэри Эллен почти все время испытывала чувство вины перед мужем. Она считала себя виноватой уже потому, что вышла за Лоутона без любви, а затем так и не научилась любить его, не привязалась к нему. Снедаемая чувством вины, она в самом начале решила стать ему хорошей женой и даже пыталась получать удовольствие, когда он занимался с ней любовью, но из этого у нее ничего не вышло. Тогда-то она и приобрела привычку отсчитывать минуты в ожидании, пока все это закончится.
Однако сегодня Мэри Эллен потеряла счет секундам, предавшись воспоминаниям о том февральском дне, когда они с Клеем в первый раз поцеловались в летней беседке. Она и до сих пор ощущала губами гладкость его губ, щекой чувствовала его теплое дыхание. То был сладчайший, невиннейший из поцелуев.
После того как они поцеловались несколько раз, Клей сказал:
– Ты моя отныне и навсегда, ты в моем сердце. Ничьи губы не должны целовать тебя, кроме моих, ничьи руки не должны тебя обнимать, кроме моих...
– О-о, – в экстазе простонал Дэниел, и видение сразу исчезло.
Весной 1852 года Клейтон Террел Найт окончил Военно-морскую академию в Аннаполисе. Впереди его ждала карьера морского офицера длиною в жизнь, как у его деда по материнской линии коммодора Клейтона Л. Тайгарта.
В качестве поощрения за успехи Клейтону дали право самому выбирать назначение, и он попросил отправить его в Западные Штаты, на другой конец страны, однако даже там командование Тихоокеанского флота разыскало его.
В двадцать два года Клейтон уже был поразительно красивым мужчиной; долгие часы физических тренировок вкупе со здоровым аппетитом изменили его внешность. В академию он поступал высоким худым мальчишкой, а на выпуске превратился в худощавого и мускулистого, отлично сложенного красавца со скульптурно вылепленными плечами, твердым, как камень, животом и сильными, с красиво прорисованными мышцами ногами. Лицо его, как и тело, изменилось за время пребывания в Аннаполисе, все следы былой открытости и детской восторженности пропали. Теперь он выглядел так, как должен выглядеть уверенный в себе взрослый мужчина, отлично знающий жизнь. Как это часто бывает, яркая внешность, уверенность в себе и граничащая с цинизмом ироничность делали Клея в глазах женщин настоящим героем. При этом он никогда сам не искал женского общества и не прикладывал ни малейших усилий к тому, чтобы завоевать сердце какой-нибудь красавицы, но женщины сами так и липли к нему. Его загадочные гипнотические серебристо-серые глаза заставляли трепетать сердца милых дам, само его присутствие пробуждало в женских головках нескромные мысли.
Страстный от природы, военный моряк Клейтон Найт не отказывал себе в удовольствии проводить время с женщинами, которые столь бескорыстно предлагали ему себя. На каждом общественном мероприятии, на каждом офицерском балу рядом с ним оказывалась красивая подружка, которая с самого начала предполагала, что после бала разделит его постель.
Все шло согласно традиции, и наземные силы обеспечивали поддержку силам морским.
Тем не менее одна красивая женщина сменяла другую, а сердце Клея так и оставалось неприступной крепостью. Он никогда не давал обещаний, не притворялся, что любит: женщины для него являлись лишь средством удовлетворения насущных потребностей, чередой теплых и жадных до ласки тел, помогавших коротать долгие одинокие ночи.
Заодно Клей научился нескольким весьма полезным техникам любви и, таким образом, был способен подарить партнерше самое изысканное наслаждение.
Несмотря на то что Клей был предельно честен с женщинами и говорил все, как есть, прежде чем лечь с ними в постель, многие из них влюблялись в него до беспамятства, но молодого офицера мало волновали их переживания. Его любовь – и его ненависть – адресовалась одной лишь Мэри. Эллен Пребл Лоутон, так и не остыв ни на йоту за все годы, проведенные вдали от нее.
Примерно то же происходило и с Мэри Эллен.
Ей завидовали, о ней шептались. Она была женой одного из самых богатых и самых красивых мужчин Юга. И все же Мэри ни на миг не могла забыть о Клейтоне Найте. Она не переставала его ненавидеть и винила во всех своих несчастьях, одновременно жалея о своем глупом и поспешном шаге. Мэри Эллен с досадой вспоминала о том, какой растерянной, какой ранимой она была в то время, какое давление испытывала со всех сторон.
Зато теперь она существовала в состоянии постоянной апатии, дни ее тянулись унылой чередой, полные воспоминаний и сожалений. Дом стал для Мэри тюрьмой; в своей роскошной спальне она чувствовала себя как в камере, проводя ночи на огромной кровати с мужчиной, чьи прикосновения не будили в ней ни отвращения, ни любви: ей просто было все равно, что он с ней делает.
Ночь за ночью Мэри Эллен лежала под пылким Дэниелом, с горечью вспоминая мужчину, которого она одновременно ненавидела и любила и без которого не могла жить, в то время как Дэниел, совершенно не догадываясь о том, что творится в душе его жены, раз за разом получал то, что хотел, – желанный, приносящий глубочайшее удовлетворение оргазм.
А вот Мэри Эллен его ни разу не испытала. Ее тело, как и ее сердце, находилось словно под глубоким наркозом.
Глава 16
Не прошло и двух лет со дня свадьбы, а Дэниел уже стал задерживаться по вечерам. Мэри Эллен этому не удивлялась и не винила в этом мужа; она не была с ним особенно ласкова и никогда не выказывала мужу той привязанности, которую заслуживает каждый добропорядочный супруг. Их брак был далек от совершенства, и ответственность за это лежала на ней, а не на нем.
Каждый раз Дэниел придумывал затейливые истории, чтобы объяснить свои задержки, но в том не было необходимости: Мэри Эллен и так все понимала. Ее муж не был прирожденным лжецом, и она точно знала, откуда он приходил.
Все в Мемфисе также знали, что такое «Энтал» – престижный бордель, куда наведывались местные патриции. Несколько лет назад по городу прошел слух, будто в числе попечителей заведения находятся весьма уважаемые люди, в том числе и седовласый отец Дэниела. Очевидно, теперь Дэниел достиг ранга отца и прочих аристократичных господ, завсегдатаев веселого дома.
Мэри Эллен также подозревала, что Дэниел возобновил отношения со своей бывшей любовницей, Брэнди Темплтон Фаулер. Брэнди сама недавно вышла замуж за некоего удачливого дельца в сфере недвижимости, но брак не изменил ее привычек, а ведь она всегда питала известную слабость к Дэниелу.
Не раз и не два Дэниел приходил домой за полночь, и от его дорогой одежды пахло чужими духами. Иногда, когда он раздевался, Мэри Эллен видела царапины у него на спине, но ни разу не упрекнула его, не спросила у него, где он был, и не пожаловалась на то, что он пренебрегает ею. Ей просто было все равно. По правде сказать, она даже радовалась его отсутствию, ей приятно было иногда спать одной. Она бы с радостью уступила Брэнди или какой-нибудь другой светской даме свое место рядом, даже под Дэниелом.
Втайне Мэри Эллен радовалась тому, что муж растрачивает часть своего любовного пыла вне дома, как и тому обстоятельству, что ему достает такта не прикасаться к ней в те ночи, когда он уже имел женщину.
Когда Дэниел проводил вечера дома, Мэри Эллен послушно делила с ним ложе, поскольку он очень хотел сына. Ничего другого она дать ему не могла, но подарить сына, который любил бы его, считала своим долгом.
Однако проходили месяцы, годы, а Мэри Эллен все не могла зачать.
– Это ты во всем виновата, – упрекнул ее как-то утром Дэниел, узнав, что она снова не беременна. – С тобой, должно быть, что-то не так.
Мэри села за туалетный столик и принялась расчесывать волосы.
– Мне жаль, дорогой, но...
– И мне жаль. – Дэниел нервно зашагал по комнате. – Черт возьми, жена должна рожать мужу детей. О нас уже судачат в городе: люди думают, что я не могу стать отцом.
– Это плод твоего воображения, – спокойно возразила Мэри. – Наши друзья не станут говорить про нас гадости.
– Ну хорошо, может, они так и не говорят, зато так думают.
– Возможно, они правы. – Мэри Эллен пожала плечами. – Ты настоял, чтобы я показалась врачу, и я была у него не один раз, но врач не видит причин, почему я не могла бы забеременеть. Возможно, это ты...
– Я? – Дэниел не верил своим ушам. Остановившись посреди комнаты, он прищурился и надменно заявил: – Моя дорогая, позволь мне заверить тебя, что я более чем способен зачать наследника. – Дэниел самодовольно улыбнулся, и Мэри Эллен поняла, что у него есть веские доказательства своей плодовитости.
Она ничего не сказала, а лишь, кивнув, продолжила расчесывать волосы.
– Ничего, – заключил он. – Нам просто нужно больше стараться, а для этого чаще заниматься любовью. – Дэниел сжал плечи жены, повернулся и пошел к двери, но на пороге обернулся: – Если ты действительно способна зачать, я сделаю тебя беременной.
Дэниел очень старался, Мэри Эллен тоже, но и через пять лет бесплодного унылого брака без любви пара так и оставалась бездетной. Дэниел в конце концов перестал уповать на то, что Мэри Эллен сделает его отцом, и даже упрекнул ее в том, что она просто не хочет этого.
– Думаешь, ты очень умная, моя дорогая, а я дурак? – сказал он как-то зимним вечером после принятия изрядной порции бренди. – Ты просто не хочешь ребенка от меня и никогда не хотела.
– Неправда, Дэниел, я делаю все, чтобы у нас получилось.
– И все равно я не верю тебе. Ни одной минуты не верил, – процедил Дэниел сквозь зубы. – Хочешь знать, что я думаю? Все эти годы ты проделывала какие-то тайные манипуляции, чтобы не забеременеть.
– Мы уже обсуждали эту тему, – устало сказала Мэри Эллен, – и я не раз говорила тебе, что не знаю никаких тайных средств. Ты должен мне верить.
Но ей так и не удалось переубедить Дэниела: он по-прежнему считал, что существует лишь одно объяснение – Мэри не желает иметь от него детей.
В начале лета 1857 года брак наконец распался.
Теплым вечером в конце мая Дэниел, вернувшись домой после трехнедельной деловой поездки в Мобайл, застал Мэри Эллен в розарии на южной террасе: свернувшись калачиком на выкрашенной белым кованой скамье, она с увлечением читала роман Джейн Остин и даже не заметила, как он подошел к ней.
Какое-то время Дэниел стоял рядом и молча смотрел на жену. Светлые волосы ее были заколоты на затылке, открывая изящный изгиб шеи. На ней было бледно-розовое летнее платье из органзы оттенка роз, осыпавших высокий куст напротив скамьи. Пышные юбки платья и кружевная нижняя юбка опускались до самого аккуратно постриженного газона.
Платье, спустившись с одного плеча, открывало нежную бледность кожи цвета тонкого фарфора, и когда Мэри дышала, грудь ее, вздымаясь, упиралась в тугой лиф.
Дэниел затаил дыхание. Мэри Эллен Пребл была самой красивой, самой чудесной женщиной, которую ему довелось встречать в жизни. И все же, глядя на нее, он не мог отделаться от ощущения, будто он до нее не дотрагивался и ни разу не был с ней. Хотя Мэри лежала, нагая, в его объятиях ночь за ночью, по-настоящему она так и не стала его женщиной. Она никогда не отдавала себя целиком. С самого первого дня на вилле в Монако Мэри Эллен лишь позволяла ему пользоваться своим красивым телом, но ни разу она не ответила на его страсть.
И так было всегда, на протяжении всех лет их брака.
Разумеется, он знал причину, знал с самого начала. Красивая девочка с ангельским ликом, на которой он женился в Монако, была отчаянно влюблена в Клейтона Найта.
Сейчас, глядя на нее, Дэниел спрашивал себя, по-прежнему ли она любит этого сына портнихи.
– Мэри Эллен! – наконец окликнул он, и она подняла голову.
– Здравствуй, Дэниел. – Мэри вложила в книгу закладку из красного шелка. – Я не знала, что ты дома. Когда ты вернулся?
Он не ответил на вопрос.
– Я должен тебе что-то сказать.
– Да, я слушаю. – Она жестом пригласила его присесть рядом.
Усевшись рядом с женой, Дэниел без обиняков сообщил ей о том, что влюбился в симпатичную семнадцатилетнюю девушку из Алабамы, с которой познакомился в феврале прошлого года.
– Мне нужен немедленный развод, Мэри, – жестко сказал он, – потому что я собираюсь жениться на девушке, которая в отличие от тебя любит меня всем сердцем.
Мэри Эллен согласилась не споря.
– Я искренне желаю тебе счастья, Дэниел, – просто сказала она. – Надеюсь, она сможет подарить тебе сына – я-то этого сделать не смогла...
Дэниел покраснел, и Мэри Эллен поняла, что семнадцатилетняя соперница уже ждет от Дэниела ребенка.
– В таком случае мои поздравления. – Она улыбнулась, словно прощаясь, прикоснулась к его щеке, после чего поднялась и пошла прочь.
– Подожди, Мэри Эллен, – окликнул ее Дэниел, и она обернулась. – Я должен кое-что тебе рассказать. Полагаю, теперь ты имеешь право знать... – Он вдруг замолчал.
– Да, я слушаю. Что ты хотел мне рассказать?
Дэниел молчал. Много лет назад он дал клятву, и эта клятва связывала его. Он пообещал Джону Томасу Преблу, что ни при каких обстоятельствах не откроет ни Мэри Эллен, ни кому-либо другому правду о заговоре, который был устроен специально для того, чтобы разорвать отношения между Мэри Эллен и Клеем Найтом. Дэниел даже сейчас побаивался Джона Томаса Пребла и поэтому лишь покачал головой. Все равно теперь правда уже не имела значения: что сделано, того не вернешь.
– Так, ничего. – Он покачал головой: – Ничего.
Мэри Эллен и Дэниел развелись без промедления. В тот же день, когда был провозглашен развод, Дэниел женился на своей беременной алабамской возлюбленной. Свадебное путешествие им пришлось отменить: менее чем через час после гражданской церемонии они поспешили в окружную больницу, поскольку у невесты начались роды, а в полночь она родила первенца – крепкого и здорового мальчугана весом в девять фунтов.
Как только Дэниел попросил о разводе, Мэри Эллен переехала в дом к родителям и после окончания бракоразводного процесса вернула себе девичью фамилию.
Она снова стала Пребл, и высокое общественное положение отца послужило ей защитой от остракизма, которому нередко подвергались в обществе разведенные женщины. Единственную дочь Джона Томаса Пребла охотно приняли во всех уважаемых домах Мемфиса, и посему родители Мэри Эллен ожидали, что, снова став Пребл, Мэри активно начнет посещать светские рауты и приемы.
Но Мэри Эллен даже не думала осчастливить своим присутствием балы и приемы, столь любимые ее родителями; и она так же упорно отказывала самым респектабельным холостякам и вдовцам города, приглашавшим ее отужинать. Мэри не сомневалась, что их особое внимание к ней происходит от представления о легкой доступности разведенной женщины...
Родители Мэри, также как и потенциальные ухажеры, были разочарованы тем, что она отклоняет все приглашения. В свои двадцать шесть Мэри Эллен была даже красивее, чем в семнадцать; элегантность и плавность пришли на смену подростковой порывистости. Она искушала и не давала надежды.
Так прошел год, затем еще один. Мэри Эллен продолжала вести отшельническую жизнь, редко выходя за пределы Лонгвуда. Родители ее были не на шутку встревожены. Негоже молодой женщине, да еще такой красивой, никуда не выезжать и ни с кем не встречаться.
Джон Томас и Джулия Пребл планировали путешествие за границу. Они настаивали на том, чтобы дочь уехала с ними в Англию на лето, но Мэри решительно отказалась к ним присоединиться и осталась в Лонгвуде.
Только теперь Джон и Джулия решились вслух заговорить о том, что, возможно, совершили ужасную ошибку, разлучив Мэри Эллен и Клея Найта. Однако они так и не были уверены в том, что им следует признаться в устроенном когда-то заговоре.
– Может, все же рассказать Мэри Эллен правду? – нерешительно произнесла Джулия, когда супруги прогуливались по просторной палубе океанского лайнера «Амбассадор» на пути из Америки в Британию.
– Это не исключено, – задумчиво протянул Джон Томас. – Полагаю, Мэри имеет право знать о том, что произошло, даже если она нас за это возненавидит. – Он внутренне сжался при мысли о том, каково ему будет вынести презрение единственного возлюбленного ребенка. – Господи, я лишь хотел для нее счастья, но...
– Я знаю, дорогой. – Джулия вздохнула. – Надеюсь, Мэри Эллен поймет, если мы ей скажем.
– Не уверен, – подводя жену к перилам, возразил ей Джон Томас. – Мы недооценили ее чувства, – покачал он седеющей головой. – И возможно, недооцениваем сейчас, полагая, что она нас простит...
Войдя в комнату, он огляделся еще раз и только теперь увидел ее.
Джулия стояла на коленях, новый наряд из тафты был надет на ней лишь наполовину, одной рукой она вцепилась в край кровати, другой схватила себя за горло. В глазах ее застыл ужас; она словно силилась произнести его имя, моля о помощи, и не могла. Потом из ее горла хлынула кровь.
– Господи! – в ужасе воскликнул Джон Томас и упал на колени рядом с женой. – Джулия, о Боже, Джулия!
Врач прибыл уже через несколько минут после того, как Джон Томас позвал на помощь, и несчастную женщину, все еще одетую в весь испачканный кровью дорогой парижский наряд, срочно доставили в больницу Святой Марии, находящуюся в нескольких кварталах от отеля, где она истекла кровью. По заключению врачей, виной всему была открывшаяся язва желудка.
Джон Томас был безутешен. Привезя тело любимой жены домой, он после похорон уединился в Лонгвуде и не желал принимать даже старых друзей. Целые дни Джон проводил в их с Джулией спальне, зажав в руках кольцо, некогда принадлежавшее жене, и часами глядя на ее фотографию. Уйдя с головой в свое горе, Джон напрочь забыл о том, что они с Джулией собирались рассказать Мэри Эллен о происшествии десятилетней давности, однако сама Мэри, потеряв мать, была весьма озабочена состоянием отца и всерьез боялась за его рассудок.
Время шло, а Джону Томасу не становилось лучше. Он все так же сутками с потухшим взглядом просиживал в душном склепе спальни в прилипшей к телу мокрой от пота рубашке.
Джон Томас потерял интерес даже к своей хлопковой империи. Прибыли стремительно падали, состояние Преблов таяло на глазах. Рабов продали соседям, и плодородные поля стояли незасеянными.
В конце концов Мэри Эллен решила поговорить с отцом и обсудить с ним состояние дел. Она надеялась, что шоковая терапия пойдет ему на пользу – он должен узнать, до какого плачевного состояния дошел его бизнес. Если он не возьмет себя в руки, они окончательно разорятся; Мэри напомнила отцу о том, что война между штатами скорее всего вскоре начнется, и тогда северяне установят блокаду, лишив южан возможности доступа к европейским рынкам. Им следует, пока не поздно, отправить в Европу весь свой хлопок, не то их ждет нищета!
Но Джона Томаса уже ничто не могло вывести из забытья.
