Текст книги "Вельяминовы. За горизонт. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Нелли Шульман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Будапешт

Вдребезги разбитую витрину кафе на улице Доб наскоро закрыли листами фанеры. Рядом генерал Кирай поставил пятерку крепких парней, с автоматами Калашникова. После стычек на парламентской площади повстанцы завладели оружием разгромленных отрядов войск национальной безопасности. Ожидая с Эстер у входа в кафе, Кирай взглянул на часы:

– У парламента еще стреляют, – усмехнулся он, – но полковник Малетер привезет сюда нового главу страны, в целости и сохранности… – о встрече в бывшем еврейском гетто не знал никто, кроме самого Имре Надя, двоих военных руководителей восстания и Эстер:

– То есть знает Шмуэль… – сын сидел на перевернутом ящике, – но он ничего, никому не скажет… – подсвечивая себе фонариком, юноша, быстро, что-то писал. В темноте вспыхивали огоньки папирос. Эстер, устало, прислонилась к стене:

– Парламентскую площадь и прилегающий район мы очистили, но остается проспект Андраши, и здание госбезопасности, то есть бывшая тюрьма гестапо… – за день Эстер так и не нашла следов мужа. Авраам словно провалился сквозь землю. О судьбе отправленного ей на запад форда, с Цилой и детьми, она тоже ничего не знала.

Подпольные радиостанции продолжали работать. Восставшие вели трансляцию на запад, однако коммунисты глушили вещание «Свободной Европы». Кирай потушил окурок в пустой консервной банке, из-под советской тушенки:

– Может быть, вам сходить в американское посольство, – заметил он, – оставили бы мальчика… – он кивнул на Шмуэля:

– Они могут связаться с вашим братом, если он работает на правительство… – после войны, вооружившись официальной справкой о смерти профессора Кардозо, Эстер, без труда оформила американское гражданство близнецам:

– Но не Фриде и Моше, – поняла она, – Авраам был не против, но мы решили, что младшие останутся только израильтянами… – она покачала светловолосой, грязной головой. Короткие волосы слиплись от пота и пороховой гари:

– Думаю, что мой брат в Вене, но у меня при себе нет американского паспорта, а на слово мне не поверят. Вы видели, как они забаррикадировались, то есть скауты нам донесли… – посольство располагалось на проспекте Андраши, – даже если я подберусь туда подвалами, меня никто не пропустит на территорию… – почесав седой висок, Кирай отхлебнул горячего кофе, из фляги:

– С проспектом Андраши надо что-то решать, – заметил он, – выкуривать оттуда госбезопасность. Но сначала надо узнать, где ваш муж и что, собственно, собирается делать товарищ Имре Надь, то есть господин Имре Надь… – они колебались, обсуждая, втроем, стоит ли устраивать встречу. Полковник Малетер боялся, что новый глава Венгрии сдаст руководство восстания, как он выразился, с потрохами:

– Он приведет сюда батальон русских, и все… – хмуро сказал Пал, – они от нас и мокрого места не оставят. Он виляет, он служит и нашим и вашим… – Кирай отозвался:

– Пал, мы должны уговорить его служить только нашим, то есть Венгрии. Он венгр, в конце концов, он должен помнить о чести страны, о нашей истории… – телефонная связь в городе работала, однако они решили не рисковать прямым звонком. В здание Центрального Комитета Коммунистической Партии Венгрии отправился лично полковник Малетер, в сопровождении вооруженного конвоя:

– Новости о его переходе на сторону повстанцев, еще не распространились в городе, – подумала Эстер, – он рискует арестом, но правильно Кирай говорит, больше ничего нам не остается… – поводив фонариком, генерал поинтересовался:

– Что ты пишешь, Падре… – Шмуэль размял затекшие пальцы:

– Нам сегодня удалось поймать ватиканское радио… – заглушка сработала неожиданно медленно, Шмуэль уловил старческий голос папы Пия. Едва дыша, пристроившись у рации, он писал выученными в армии стенографическими закорючками:

– Я все расшифровал, – он передал блокнот Кираю, – его святейшество призывает прекратить кровопролитие, и требует освобождения кардинала Миндсенти… – генерал кивнул:

– Мы все передадим Надю. Хотя он, наверняка, и так все слышал. Русские не глушат западное радио, если речь идет не о простых людях, а о руководителях страны. Иди, Падре… – он подтолкнул парня, – поужинай… – подле выросшей с утра баррикады расположились ребята, с ящиком хлеба и банками консервов. Дождавшись, пока Шмуэль отойдет, Кирай понизил голос:

– Между прочим, болтают, что бывший товарищ, а ныне господин Дудаш, с боевиками, сегодня занял здание Государственного Банка… – Эстер присвистнула:

– Думаете, ему удалось поживиться… – днем Кирай рассказал ей о бывшем партизане, и бывшем заключенном Дудаше:

– Йожеф сидел в Румынии, – объяснил генерал, – сначала его, как и меня, обвиняли в шпионаже, но потом передали Бухаресту. Он воевал в подполье на румынской территории, у тамошних властей с ним свои счеты… – освободившись два года назад, Дудаш вернулся в Будапешт. По словам Кирая, бывший партизан жил тихо:

– То есть он искал и находил бывших дружков, по военным временам, – поправил себя генерал, – говорят, у него в отряде собралось четыре сотни человек… – Кирай поправил пилотку:

– Деньги ему нужны для вербовки сторонников. В Государственном Банке он не только захватил форинты, он устроил резню. Его ребята убивали направо и налево, как СС, на войне… – генерал насторожился:

– Машины какие-то, идут с севера… – приставив ладони ко рту, он крикнул охранникам, сидевшим на баррикаде: «Кто там?». Замигал фонарик, генерал прищурился:

– Свои, полковник Малетер… – он распахнул перед Эстер остатки двери:

– Сейчас увидим, как говорили в древности, со щитом он, или на щите. Но, думаю, господин Надь не уклонился от встречи. Мы ему нужны больше, чем он… – генерал повел рукой вокруг, – нужен Будапешту или всей Венгрии. Он узнает, где ваш муж, не беспокойтесь…

Эстер и генерал скрылись в кафе.

Свежий ветер с Дуная носил папиросный пепел, обрывки бумаг, клочки коммунистических плакатов по разоренному, с выломанными половицами паркету. Каталась высаженная из бутылки токайского пробка, с довоенным гербом. Этикетки на длинных, зеленого стекла бутылках тоже были довоенными. Феникс узнал вино. Похожий винтаж регент Венгрии, адмирал Хорти, присылал покойному рейхсфюреру СС, Генриху Гиммлеру.

Длинные пальцы повертели потускневший бокал, богемского стекла:

– Фюрер, хоть он и не пил, иногда делал исключение, для токайского. Король вин и вино королей… – коммунисты совершенно не умели ухаживать за хрусталем. Феникс сидел в гостиной, своих бывших апартаментов:

– Бокалы выглядят отвратительно, впрочем, чего ждать от какого-то венгерского министра. Но насчет камина, постарались ребята Дудаша… – боевики закоптили белый мрамор, нагревая на огне котелки. Венгры расколотили венецианское зеркало, в раме позолоченного дерева.

На большом балконе, где, летом сорок четвертого, он пил с Цецилией шампанское, торчали трое парней, вооруженных винтовками, с оптическими прицелами. Набережные очистили от сил госбезопасности, однако на мостах через Дунай стояли русские танки. Пачка форинтов затрещала в руках Дудаша:

– Ненадолго, Алоиз. Скоро все красные закончат на фонарных столбах, как эти дамочки, вернее товарищи… – командир отряда оскалил желтоватые зубы.

Феникс не вмешивался в бойню, устроенную отрядом Дудаша в Государственном Банке, за три улицы от особняка, где находилась его бывшая квартира. Командир ударом ноги распахнул прошитую автоматными очередями дверь апартаментов:

– Это реквизиция, – обернулся он, – красные украли здание у народа Венгрии, как украли они деньги… – форинты тащили за ними, в оцинкованных ящиках. Дудаш велел привести в апартаменты женщин, из захваченного при налете, банковского персонала:

– Никого, кроме красных там, все равно, не работало… – он махнул рукой, – а я поклялся убивать коммунистов, пока страна не освободится от их гнета. И вообще, все они доносчики, они бегали в службу национальной безопасности… – Феникс кивнул.

Оставшись в гостиной, предпочитая не прислушиваться к женским крикам, он изучал заляпанный грязью и кровью, наскоро сделанный чертеж. Дудаш, по памяти, набросал расположение подвальных помещений, в бывшем здании гестапо, на проспекте Андраши:

– Мне не все показывали, – развел он руками, – но меня водили наверх, на допросы к Эйхману и другим гестаповским тварям… – Феникс, холодно, подумал:

– Если бы я и навещал Венгрию осенью сорок четвертого, когда гестапо арестовало Дудаша, он бы меня все равно, не узнал. Меня не узнал даже Черный Князь. В Италии, преследуя партизан, мы с ним спали под одной шинелью. Меня вообще никто не узнает, кроме Цецилии, разумеется. Она сразу поняла, кто перед ней…

Феникс наткнулся на отряд бывшего партизана Дудаша и на него самого, в будапештских подземельях. Представившись австрийцем, Алоизом, он сделал вид, что ищет потерявшуюся в беспорядках родню, немцев по происхождению:

– Их не депортировали, после войны, – объяснил Феникс, – мой кузен, квалифицированный механик. Он состоял в партии мелких хозяев… – Феникс ввернул сведения, услышав от ребят, что командир отряда, до ареста коммунистами, представлял партию в правительстве Будапешта:

– Если у твоего кузена есть технические навыки, – заметил Дудаш, – он может сейчас заниматься минами, например, у генерала Кирая… – командир, презрительно, скривился:

– Одно название, что военный. Он коммунист, он пойдет на переговоры с предателем Имре Надем и своими дружками. Но твою родню могли и арестовать… – Дудаш задумался:

– Давай мне список, я поспрашиваю у ребят… – фальшивую родню Феникс придумал от первого до последнего имени:

– Это его займет, а пока разберемся с тем, как проникнуть в подвалы, на проспекте Андраши… – Феникс и сам мог начертить план здания:

– Я там провел немало времени. Однако это вызвало бы подозрения, да и коммунисты кое-что перестроили, после войны… – услышав от Дудаша о начальнике медицинской службы, в отрядах генерала Кирая, Феникс понял, о ком идет речь:

– Проклятая доктор Горовиц и здесь полезла на баррикады. Очень хорошо, я закончу то, что надо было сделать в Венло… – он вспомнил кашемировое пальто, с рыжей лисой, ухоженные, светлые волосы, безмятежный взгляд голубых глаз:

– Она убила партайгеноссе Гейдриха, в Праге. Его кровь не останется неотмщенной. Заодно, я бы пристрелил и ее мужа. Он тоже был врагом рейха. Так легче забрать Фредерику, из Израиля… – сначала ему требовалось найти Цецилию. Потянувшись, Феникс забросил сильную руку за голову:

– В общем, все понятно, – он провел дымящейся сигаретой по чертежу, – завтра надо транспортировать туда взрывчатку, по подземным тоннелям, и готовить атаку. Разнесем оплот красных ко всем чертям… – Дудаш отхлебнул из бутылки токайского:

– Отлично. Оставайся, Алоиз… – он пожевал папиросный мундштук, – нам предстоит очищать Венгрию от красных, как мы очистили Будапешт… – над рекой играл осенний закат. Вихрь взметнул грязную, бархатную портьеру. Поднявшись, Феникс подошел к окну:

– Мы здесь стояли, двенадцать лет назад, с Цецилией… – солнце осветило окровавленные, рыжие волосы повешенной на фонарном столбе, обнаженной женщины. К груди прибили фанерную табличку: «Коммунистическая шлюха». Феникс вспомнил:

– Жену месье Драматурга повесили, в Лионе. Это дело рук Барбье, я занимался Монахиней. По словам Цецилии она жива, хоть и живет затворницей. Неудивительно, с ее лицом. Она нам понадобится, надо следить за ней… – под пропотевшей рубашкой и джемпером он нащупал острые грани синего алмаза:

– Месье Драматург тоже жив, что мне очень не нравится. Он, правда, работает в Америке. О чем я, он меня не узнает. И вообще, сейчас главное, Цецилия… – допив вино, он покачал головой: «Нет, Йожеф, я только хочу выполнить долг перед близкими, поэтому я сюда и приехал».

– Перед ней, – поправил себя Феникс, вернувшись к прожженному окурками столу, – перед Цецилией и нашей дочерью… – он взял кусок разорванного, коммунистического плаката:

– Давай подсчитаем, сколько потребуется взрывчатки, для акции.

Пальцы Ционы дергали тонкую цепочку простого крестика. Распятие она получила в ломбарде, в Ист-Энде, куда отнесла свои драгоценности. Хозяин, добродушно сказал, с акцентом кокни:

– Забирайте даром, милочка. Подарок от заведения, так сказать… – католичке, графине Сечени, требовался крест. Циона заставила себя вернуть руку на колени:

– Успокойся. На тебя не надели наручников, солдаты обращались с тобой уважительно… – она сделала вид, что валявшийся на асфальте, русский пистолет, не имеет к ней никакого отношения:

– Стрелял он, – Циона указала на черный провал люка, – я не знаю, что это за человек, я наткнулась на него в подвале. Он угрожал мне оружием, взял в заложники… – Циона была уверена, что Максимилиан ее простит:

– Он никогда не узнает, что я болтала венграм, – напомнила себе девушка, – а Цила и остальные меня не видели… – она стреляла в подругу, надеясь, что солдаты госбезопасности откроют огонь:

– Они должны были подумать, что выстрел сделал мужчина, то есть Генрик. Они бы заставили пассажиров выйти из автомобиля, мы с Максом прорвались бы к машине… – Ционе план казался очень выигрышным:

– Но ничего не получилось, – она закусила губу, – и я не знаю, жив ли Макс… – она выпрямила стройную спину, в испачканном жакете:

– Жив. Я верю, что он меня спасет… – Циону привезли в хорошо знакомое здание, на проспекте Андраши. Машина госбезопасности шла мимо бесконечных колонн танков и грузовиков, с красными звездами на бортах. Сложив ладони на коленях, Циона, исподтишка, рассматривала расположившихся рядом с грузовиками солдат:

– Выпрыгивать бесполезно, – поняла она, – все вокруг кишит красными, меня сразу поймают. Я не могу рисковать, я должна увидеть Макса и наших детей. Фредерику, и будущего мальчика… – она была уверена, что встреча в отеле «Геллерт» закончится именно этим:

– Я ношу его дитя… – Циона вздернула упрямый подбородок, – я должна заботиться о себе… – в сорок четвертом году Максимилиан показал ей здание из окна служебной машины. Они никогда не заходили внутрь:

– Максимилиан считал, что девушке, такое неинтересно. Он предпочитал водить меня в оперу, рестораны и на загородные прогулки… – она почувствовала на губах колкие пузырьки сухого шампанского.

С заднего двора здания, усеянного солдатами, ее провели в голую комнатку. Ционе принесли пахнущий соломой чай, в картонном стаканчике, и черствую булочку. Она попыталась улыбнуться начальнику патруля:

– Товарищ офицер, я убеждена, что произошла ошибка. Я случайно оказалась рядом с этим человеком, я не знаю его имени. Он, наверняка, из повстанцев, он хотел скрыться. Стреляла не я, а он… – рука опять поползла к горлу.

Циона, раздраженно, вытащила из кармана замшевые перчатки:

– Вряд ли они станут снимать отпечатки пальцев, с рукоятки пистолета. С неразберихой, царящей вокруг, им не до этого. У меня нет документов, но я заявлю, что получала паспорт в Лондоне. Пусть они свяжутся с тамошним посольством… – едва отпив чая, она не прикоснулась к булочке. Живот скрутило болезненным спазмом:

– Но если русские арестовали дядю Авраама или тетю Эстер, они могут устроить очную ставку… – Судаковы считали, что она спокойно сидит в Банбери:

– Джон сюда не поедет, – криво усмехнулась Циона, – западу неинтересно венгерское восстание. Он никогда не догадается, что я оказалась в Будапеште. Макса никто не узнает, с его новым обличьем. Я узнала, но я его люблю…

Циона надеялась, что ее пожурят и отпустят. Сигарет и зажигалки у нее не отобрали. Закурив, она покачала поцарапанным, грязным носком лаковой туфли. Американские чулки порвались, на белом колене виднелся синяк. Циона скрутила узлом запыленные, покрытые крошками штукатурки, рыжие волосы. Выпустив дым, она поморщилась. От измятого костюма несло канализацией.

Она вспомнила ванну, каррарского мрамора, с серебряными кранами, венецианскую мозаику умывальной комнаты, в апартаментах герцогинь:

– Не ванная, а купальня, с колоннами, фонтаном и будуаром, для отдыха. Макс обещал свозить меня на итальянские воды, у него на вилле у него есть личный пляж… – Ционе захотелось погрузиться в ароматную, пахнущую лавандой, воду:

– Джон заказывал мне французскую эссенцию, из Парижа. Если с Максом что-то случится… – она не хотела думать о таком, – я могу сделать вид, что у меня временно помутился рассудок, что я сбежала из Банбери, не понимая, где нахожусь. Но я не хочу возвращаться к Джону… – она была уверена, что муж ее примет:

– Он загонит меня в глушь, и будет приезжать на выходные, словно в личный бордель… – она брезгливо подышала, – хватит, я не могу больше его терпеть… – за свою судьбу Циона не волновалась. Она считала, что русские, господин Яаков и господин Нахум, мертвы:

– Их расстреляли, вместе с Берия. Советский Союз забыл обо мне, у них много других забот… – ручка двери зашевелилась. Циона подобралась, разгладив юбку:

– Сейчас мне скажут, что меня отпускают. Может быть, извинятся передо мной… – вдохнув запах сандала, она испугалась:

– Но если Макса нашли, если его привезли сюда? Все отрицай, делай вид, что ты его не знаешь. Джон всегда говорил, что надо настаивать на лжи до конца. Тогда ложь превратится в правду и тебе поверят…

Циона не успела рвануться к двери. Побелевшие пальцы вцепились в венский стул, кровь отхлынула от щек. Господин Нахум, в отменно сшитом, твидовом костюме, при итальянском галстуке, прислонился к косяку:

– Я рад вас видеть, милочка, – почти весело сказал русский, – наша разлука, кажется, закончилась.

Подвальные камеры в тюрьме здания госбезопасности на проспекте Андраши почти не отличались от помещений, где Авраама держали на Лубянке. Он лежал жесткой койке, по привычке устроив ладони поверх серого, тонкого одеяла. Здесь тоже запрещали закидывать руки за голову, сидеть на койке ночью или опускаться на нее днем.

Сквозь прикрытые веки он рассматривал привинченный к полу, крутящийся табурет. Стол, вернее, доска, здесь тоже имелся, но Авраам хмыкнул:

– Зачем? Книг мне не выдают, бумаги с карандашом не позволили… – как и на Лубянке, ему оставалось только складывать в голове очередную статью. Авраам вспомнил о давнем разговоре с его светлостью:

– Джон жаловался, что в архивах замка черт ногу сломит. Его предок навещал Святую Землю, участвовал в крестовом походе, был сподвижником короля Ричарда Львиное Сердце. Джон хотел отыскать сведения о его жизни… – рискуя окриком из зарешеченного окошка, он почесал ноющую голову, забинтованными пальцами:

– Надо порыться в сохранившихся монастырских документах. Мы с Эстер обещали Шмуэлю, что приедем в Рим, весной, всей семьей, проверим, как он устроился. Я хотел поработать в библиотеке Ватикана… – доктор Судаков намеревался добраться и до Италии, и до Израиля.

Пальцы, отчаянно, болели. Доктор в форме госбезопасности наложил повязку на искалеченные ногти:

– В прошлый раз я заново выучился печатать и стрелять, и сейчас справлюсь… – Авраам не хотел терять надежду, – но протезов жалко, – он провел языком по кровоточащим деснам, – протезы были новые, хорошие… – он сходил к дантисту летом, получив приглашение в президиум конференции:

– В университете намекали, что звание профессора мне почти обеспечено. Даже мои левые взгляды не помешали, хотя на факультете много левых… – Аврааму казалось забавным, что сторонников мира с арабами называют левыми:

– Мало найдется таких ненавистников коммунизма, как я, но у нас всех гребут под одну гребенку. Фрида тоже считает, что надо пойти на соглашение с Египтом, как мы сделали с Иорданией… – Шмуэль в политических баталиях за обеденным столом не участвовал. Иосиф, приезжая из армии в отпуск, ядовито говорил сестре:

– Посмотрим, как ты запоешь, когда тебе придет повестка о призыве. Но тебе не придется стрелять, женщин не берут в боевые войска. Будешь варить кофе генералам и носить за ними бумажки… – Фрида вздергивала изящный, веснушчатый нос:

– От службы я не откажусь, это мой долг. И я не собираюсь сидеть секретаршей, есть более интересные занятия. Я свободно говорю на арабском… – Иосиф ухмылялся:

– Как и половина Израиля… – девочка поджимала красивые губы:

– На английском, французском, немецком, идиш… – старший брат зевал:

– Еще половина Израиля. Ты займешь место Шмуэля, за пишущей машинкой, в Кирие… – дочь хотела стать археологом:

– Она молодец, – ласково подумал Авраам, – устроила музей в кибуце, в добавление к природному. Маленький, но она все хорошо организовала…

Раскопки еврейского поселения, неподалеку от Кирьят Анавим, продолжались. Летом Фрида, с одноклассниками, помогала археологам. В музее девочка собрала осколки керамики, древние ножи и несколько римских монет. Авраам вспомнил изящную шкатулку, найденную учеными летом:

– Красивая вещица, ее привезли в Израиль из Рима. У римлян был доступ к Балтийскому морю… – янтарь оправили в потускневшее серебро. Под лупой виднелись почти стершиеся буквы: «Julia Anna donum, LXXXIV».

В восемьдесят четвертом году Римом правил младший брат завоевателя Иерусалима, Тита, император Домициан. Фрида, едва дыша, рассматривала шкатулку:

– Это подарок Юлии Флавии… – дочь, наизусть выучила римскую историю, – единственной дочери императора Тита. Она стала любовницей Домициана, своего дяди… – Авраам вскинул бровь:

– В Риме половину женщин звали Юлиями, милая. Но Анна не римское имя, а еврейское… – Фрида выпятила губу:

– Все просто. Анной звали ее подругу, она жила в Кирьят Анавим. У нее здесь стоял загородный дом. Ученые нашли фундамент виллы… – на холме, рядом с остатками деревни, действительно, обнаружили следы богатого поместья.

Авраам мало верил в эту историю, но ему нравилось думать о дочери. Он поворочался, слушая стук сапог за стеной:

– О дочери и о доме. Моше, наверное, пропадает на сборе винограда. Он еще не решил, стать ли ему агрономом, или летчиком. Парни, втроем, тянутся в небо… – приятели Моше, сыновья Анны и Михаэля, тоже хотели сесть за штурвал.

По голосам в коридоре Авраам понял, что началась пересменка:

– Пять утра, двадцать пятое октября. День я хорошо помню. Подумать только, проклятый мамзер арестовал меня два дня назад, а словно вечность прошла. Но в тюрьме время всегда тянется медленно… – Кепка спрашивал у него, где сейчас Эстер:

– Я ему, разумеется, ничего не сказал, – вздохнул Авраам, – но не стоит ждать успеха восстания. Какое-то время венгры продолжат сопротивляться, но русские их раздавят… – через полчаса после пересменки начинался подъем:

– Оправка и завтрак, – усмехнулся Авраам, – на Лубянке давали ячневую кашу, сахар к чаю, а здесь на нас экономят. Понятно, что они не собираются нас выпускать… – он не знал, сидит ли кто-то в соседних камерах. Доктор Судаков, аккуратно, простучал стены, слева и справа, но ответа не дождался:

– Бежать, а как бежать… – он изучал затянутую проволочной сеткой лампу, – у меня под рукой нет никаких инструментов. Весточки от Волка ждать не стоит. Зная Волка, они с Мартой могли сюда приехать, услышав о восстании. Но у них дети, мал мала меньше. Нику всего шесть лет… – койка задрожала. Авраам насторожился:

– Я на нижнем ярусе подвала. Под проспектом проложили тоннель метро, но с началом беспорядков поезда прекратили движение… – он почувствовал легкие толчки. В коридоре переговаривались по-венгерски. Наплевав на глазок, соскочив на пол, Авраам приник распухшим ухом к каменной плите. Из-за контузии, после побоев, он плохо слышал. Запекшиеся губы зашевелились:

– Стук далеко, но можно что-то разобрать… – из-за глазка донесся крик, по-венгерски:

– Немедленно встать, руки за голову… – Авраам задергался, изображая конвульсии:

– Эстер, это стучит Эстер… – ему показалось, что он понял имя жены, – они добрались до подвалов здания… – дверь распахнулась, Авраам забился сильнее. Прикусив язык, он ощутил во рту соленый вкус крови:

– Врача… – алая пена потекла по лицу, – позовите врача…

Консервный нож взрезал тонкую жесть банки, с коровьей мордой и русскими буквами. Шмуэль хрустел сухарем:

– Мама… – он понизил голос, – а если у нас не получится… – сидя на ящике с взрывчаткой, Эстер, устало вытянула гудящие ноги, в грязных, армейских штанах:

– Перед отъездом я сделала педикюр, – пришло ей в голову, – взяла нарядные туфли и платье. Мы хотели сходить в оперу, даже смотрели программу на октябрь…

Майор Шилаг и ее маленький отряд миновали оперные подвалы больше часа назад. По прямой от здания театра до угла проспекта Андраши и улицы Ворошмарти, где раньше располагалось гестапо, а ныне управление госбезопасности, было меньше километра:

– Я бы прошла расстояние за десять минут, – поняла Эстер, – но это если над землей. Под землей, время тянется по-другому…

Отряд нес запас взрывчатки и оружия, передвигаясь в почти кромешной темноте. Путь от северной границы еврейского квартала, до их теперешнего пристанища, укромного угла канализационной трубы, занял почти всю ночь. Найдя сухое местечко, они забылись коротким, тяжелым сном. В четыре утра Эстер объявила подъем.

Подсвечивая себе фонариком, она, осторожно, двигалась за двумя парнями, сверяющимися с инженерными синьками:

– Надо быстро оказаться на месте и установить взрывчатку… – Эстер прикусила губу, – Авраама могут, в любой момент увезти в Москву, или… – о другом исходе она думать не хотела:

– Такого никогда не случится, – пообещала себе доктор Горовиц, – не для того я оперировала Авраама, не для того его спас покойный Виллем, не для того Волк его вырвал с Лубянки. Авраам вернется домой, в Кирьят Анавим…

Перед отъездом они отобедали по-семейному, под грецким орехом, рядом с белеными стенами барака:

– Иосиф не смог приехать с юга, а Шмуэль только покинул армию. Он привез подарки, для Фриды и Моше… – младшие дети тоже хотели попасть в Будапешт.

Облизав алюминиевую ложку, Эстер спрятала ее за голенище армейского ботинка:

– Нашли мне сороковой размер, – усмехнулась женщина, – после трех дней боев на баррикадах и операций в подвалах, мои туфли развалились… – с военной формой к ней вернулись и партизанские привычки:

– Ложку я засунула на то же самое место, где я ее носила в Карпатах… – отхлебнув из термоса горячего кофе, она потрепала сына по плечу:

– По крайней мере, мы точно знаем, что отец, – на пятом десятке лет Эстер стала называть мужа именно так, – вчера еще был там… – она махнула вперед.

Вчерашняя, тайная встреча с Имре Надем не прошла зря. Они узнали не только о давлении русских на нового главу страны, но и о том, что Надь разделяет призывы восставших. Закурив, Эстер поскребла вспотевшую голову:

– Он встречался с послом Андроповым, и генералом Серовым, главой советского комитета госбезопасности, а больше он никого не упоминал… – доктор Горовиц сомневалась, что Эйтингон, или Кепка, как называла его Марта, выжил:

– Он был соратником Берия, а того давно расстреляли. Скорее всего, и Кепка мертв… – услышав имя доктора Судакова, Надь кивнул:

– Серов интересовался, не встречался ли я с вашим мужем, до войны… – глава Венгрии тяжело вздохнул, – когда я уехал в СССР, в двадцать девятом году, доктор Судаков едва поступил в университет. Разумеется, мы не могли знать друг друга. Однако я дружил с расстрелянным Бухариным, а он заседал с вашим покойным свекром, Бенционом Судаковым, на конгрессах Коминтерна… – Эстер присвистнула:

– Они сюда приплели и отца Авраама. Наверное, обвинят его в шпионаже, в пользу западных держав, задним числом, как Горского… – Надь протер пенсне:

– Горского реабилитировали. Хрущев хочет окончательно откреститься, как говорят русские, от сталинских времен. Но это не значит, что вашего мужа отпустят… – генерал Кирай кивнул:

– Чета Судаковых станет организаторами и вдохновителями беспорядков в Будапеште. Вы и ваш муж, майор, – он поднял бровь, – явились в страну с тайной миссией, по поручению западных разведок. Учитывая, что доктор Судаков арестовывали, обвиняя в бандитизме, принимая во внимание должность вашего брата в Америке, лучших кандидатов не найти… – Кирай помолчал:

– Советы могут отвесить вам второй смертный приговор, майор… – Эстер не собиралась тянуть время. Она надеялась, что Цила и дети давно в Австрии:

– Скоро и мы туда отправимся, но сначала я разнесу к чертям бастион красных… – найдя рядом палку, приподнявшись, она постучала по сводам тоннеля:

– Подарки из Будапешта мы вряд ли привезем, если не считать очередных шрамов. Ничего, Фрида и Моше получат сюрпризы из Вены… – затянувшись окурком, Эстер обвела глазами отряд. Она взяла только добровольцев, имеющих технический опыт:

– Здесь много евреев, – поняла доктор Горовиц, – ребята родились до войны, им восемнадцать, двадцать лет. Они из тех, кого спасали Валленберг и Волк. В сорок четвертом году их прятали в католических монастырях и подвалах Будапешта… Они не погибнут, как не погибли мои сыновья… – она погладила Шмуэля по растрепанной голове:

– У нас все получится, милый, я тебе обещаю… – Эстер хорошо помнила тюремный код. Простучав палкой свое имя, она насторожилась:

– Кажется, мы уселись прямо под полом тюрьмы… – она помигала фонариком, отряд затих. Сверху, явственно, доносился грохот сапог, лязг железных дверей:

– Мы в нужном месте, – Эстер поднялась, – начинаем минирование.

Наум Исаакович отставил фарфоровую мисочку с рассыпчатым, фермерским творогом. На завтрак подали густую сметану, английскую яичницу с беконом и свиными сосисками, поджаристые тосты. За большим окном, выходящим на проспект Андраши, гудели грузовики. Приемник в комнате настроили на венскую волну:

– С вами радио «Свободная Европа», – зачастил диктор, – четверг, двадцать пятое октября. В Вене шесть часов утра. Прослушайте новости. Граждане свободной Венгрии продолжают героическое сопротивление советской интервенции. В Будапеште идут уличные бои, однако армейские силы переходят на сторону восставших. Президент США Эйзенхауэр обещает помощь, народу Венгрии…

Серов, сидевший напротив Эйтингона, вопросительно посмотрел в сторону Наума Исааковича. Зазвенела серебряная ложечка. Эйтингон отпил крепкого, сваренного на турецкий манер, кофе:

– Вам перевести, товарищ Серов… – вежливо осведомился он. Диктор говорил по-немецки. Председатель Комитета, покраснев, буркнул:

– Я все понял. Он говорил об Эйзенхауэре… – Наум Исаакович сдержал зевок. Эйтингону, отчаянно, хотелось спать. Всю ночь провозившись с Саломеей, он отправил девушку в камеру незадолго до пяти утра:

– Ничего, – пообещал себе Наум Исаакович, – в самолете я отдохну… – в полдень из охраняемого советскими танками, военного аэропорта, уходил рейс на Москву. Требовалось довезти Саломею на окраину города, однако Наум Исаакович не видел затруднений:

– Мы едем с военным конвоем, дамочка в наручниках, она никуда не сбежит. Сучка нам за все заплатит… – как и предполагал Эйтингон, именно Саломея сдала, с потрохами, сеть агентов СССР в Израиле. Девушка ничего не отрицала, только плакала и просила ее простить: