Текст книги "Вельяминовы. За горизонт. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Нелли Шульман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

озеро Фертё

Бумажный пакет с яблоками стоял на полу, между сиденьями.

Восходящее солнце золотилось в заднем стекле машины. Адель взглянула в зеркальце:

– У тети Цилы волосы, словно нимб, на картинах, у ангелов. Она похожа на диптих Дюрера, где изображена Ева. Тетя Цила даже яблоко держит похоже… – картина хранилась в музее Прадо, но на Ганновер-сквер, у Джона, висела копия правой створки:

– Вряд ли это сам Дюрер, – заметил герцог, – оригинал написан в Нюрнберге, а здесь, на задней стороне картины, пометка, на итальянском: «Венеция». Должно быть, рука кого-то из итальянских учеников Дюрера… – он пожал плечами, – понятия не имею, как картина попала в нашу коллекцию. В записях значится, что она в нашем владении со времен короля Генриха Седьмого, то есть с начала шестнадцатого века…

Грызя яблоко, Цила, безмятежно, улыбалась:

– С тех пор, как я ей утром сказала, что дядя Эмиль выступал по радио, что он на всю Европу признался ей в любви, она все время улыбается. Генрик ночью, попросил моей руки… – Адель чувствовала только спокойную уверенность:

– У него все случилось в первый раз, но мне было с ним лучше, чем с Джоном. Джон обнимал меня, но по его глазам я видела, что он думает о работе. Генрик думает только обо мне…

Они проснулись незадолго до шести утра, под курткой Тупицы и жакетом Адели, под ее кашемировым шарфом. Девушка встрепенулась:

– Сейчас хозяйка придет, на дойку. Надо разбудить тетю Цилу… – Генрик целовал растрепанные волосы, заспанные, темные глаза. Ресницы щекотали ему губы:

– Еще пять минут, – попросил юноша, – пожалуйста, Адель, не убегай, побудь со мной… – она тепло задышала:

– Завтра мы поженимся, и больше никто нас не разлучит… – они не хотели ждать до Лондона или Израиля:

– Поставим хупу в венской синагоге, – решительно сказал Генрик, – десять мужчин у них найдется. Я полечу домой, на заставу, а ты вернешься в Лондон, у тебя сезон, в театре… – они пока не хотели думать о будущем:

– Сначала надо дослужить, – заметил Тупица, – а это еще год. В Израиле нет оперы, то есть труппа не твоего уровня. Тебе надо петь не на провинциальной сцене. Есть еще Британия, Америка, нам везде будут рады, – подытожил юноша:

– Везде рады. Он прав, у нас все впереди… – краем глаза Адель заметила его улыбку, – маме не понравится, что мы поженились тайно, как Инге и Сабина, но мы не хотим тянуть. Ничего, у нее остались Аарон и Лаура, пусть устраивает пышные свадьбы. Нам хватит талита, над головой и синагогального кольца. Генрик почти семья, его все любят… – жених не спрашивал у Адели о Сирии, о том, встречалась ли она с кем-то в Лондоне:

– Ему достаточно одной меня, – удовлетворенно, поняла девушка, – Джон тоже не спрашивал, однако я чувствовала, что он едва сдерживается. Это у него в крови, он ничего не мог сделать. Но теперь все закончилось, и с ним, и с нацистами… – Адель была в этом уверена:

– Не знаю, зачем они меня спрашивали о Ционе, и знать не хочу. Это не мое дело… – дорога на запад оказалась неожиданно пустынной. Оказавшись на развилке, откуда уходило шоссе на Братиславу, Генрик заметил:

– Здесь прошли танки, я узнаю следы. Колонна, наверное, миновала Дьёр ночью, пока мы спали… – незаметно для Цилы, он ласково погладил запястье Адели, – надеюсь, мы на них не наткнемся. Люди пережидают, пока русские уйдут к Будапешту, поэтому на шоссе никого нет. Мы быстро найдем лодку, не волнуйтесь… – если верить карте, то до пограничного, южного берега озера Фертё оставалось не больше пяти километров:

– В Шопрон мы не заедем, – Генрик погнал машину быстрее, – во-первых, там, наверняка, все кишит госбезопасностью, а во-вторых, мы и так промедлили… – Цила выбросила огрызок яблока:

– Но старики не могли отпустить нас, без завтрака… – Адель кивнула:

– Мы правильно сделали, что поели. Придется сидеть в лодке, вам нужны силы. Генрик и я… – она поймала себя на смущенной улыбке, – мы оба умеем грести… – Цила приподнялась, Адель велела:

– Садитесь обратно. Озера пока не увидишь… – шоссе шло среди солончаковой степи, с редкими фермерскими домами, – до него далеко. Вы себя лучше чувствуете, но не надо скакать, тетя Цила… – она пожала руку женщины, – я уверена, что дядя Эмиль в Вене. Он бы не успел сюда добраться, к восьми утра… – Тупица подумал:

– От границы до Вены сто двадцать километров, это два часа езды. Боюсь, что Адель неправа. Но как бы нам с дядей Эмилем не разминуться… – Цила вглядывалась в горизонт:

– Шпиль виден, – сказала она, – меня крестили в этой церкви. Часовня Всех Святых, в Фертёсеплаке. В деревне раньше стоял замок графов Сечени, наверное, развалины сохранились… – Цила замерла. Спину разломило пронзительной болью, она успела подумать:

– Здесь не спрятаться, вокруг степь. Лес на холмах, они далеко. В озере камыши, но до озера мы не добрались… – Генрик тоже увидел алые звезды на запыленных бортах танков:

– Пять машин, – пересчитал он, – и гражданский автомобиль. Опель, что ли? Водитель поднял руки. Кажется, у него проверяют документы…

Перекрывая скрип тормозов, Цила пронзительно закричала: «Эмиль, Эмиль!».

Междугородный звонок застал Гольдберга за семейным ужином.

Еще до отъезда Цилы, Маргарита предложила:

– Дядя Эмиль, давайте я вернусь из Лувена, помогу с девчонками… – Гольдберг отмахнулся:

– Еще чего не хватало. У тебя начался семестр, сиди и учись… – Эмиль подозревал, что, кроме учебы, девушка займется перепиской с Парижем:

– То есть продолжит переписку, – поправил себя он, – каждую неделю из Франции приходит конверт. Когда Джо гостил у нас, они с Маргаритой болтались по церквям и аббатствам, но и на Ботранж они поднимались, с палаткой. Однако при них был Виллем… – Гольдберг напомнил себе, что и Джо, и Маргарита набожные католики:

– Если они решат пожениться, парень приедет и попросит ее руки, как положено. Он достойный человек, сын своего отца… – пока Маргарита не заговаривала даже о помолвке, но исправно отсылала в Париж конверты:

– Она в Париж, а Тиква в Лондон… – за столом падчерица уткнула нос в очередную рукопись Аарона, – впрочем, они еще совсем молоды… – с девчонками, Эмиль тоже чувствовал себя юнцом:

– Шахтеры шутят, что ожидают появления на свет будущего главного врача госпиталя, то есть мальчишки… – он взглянул на перемазанные маслом личики девочек, – но это косность, конечно. Может быть, кто-то из девочек пойдет по моей стезе. Маргарита станет эпидемиологом, она не собирается сидеть в Мон-Сен-Мартене. Ничего, пусть посмотрит мир… – он потянулся за салфеткой, – а насчет мальчишки, хорошо, если так сложится… – Тиква подняла черноволосую голову:

– Что это вы улыбаетесь, дядя Эмиль… – подозрительно спросила падчерица. Поняв, что смутился, Гольдберг вручил девочкам вилки:

– Макароны вы съели, очередь за мясом. Жуйте, не ленитесь… – они приготовили телятину по-милански, на десерт Тиква испекла яблочный пирог:

– Просто так улыбаюсь, – сообщил Гольдберг, – что Аарон пишет… – он кивнул на тетрадку:

– Это пьеса, – горячо сказала Тиква, – представляете, дядя Эмиль, Аарон, весной, ходил на новую постановку, в театре Ройял Корт. Называется, «Оглянись во гневе». Он нашел адрес автора, мистера Осборна, послал ему первый акт своей пьесы… – Тиква похлопала по тетрадке, – и мистер Осборн согласился с ним заниматься… – насколько понимал Гольдберг, занятия проходили в лондонских кафе и пабах:

– Тиква говорила, что у них целая группа. Называется «Сердитые молодые люди». Но пьеса хорошая, Тиква давала нам читать несколько страниц… – главного героя, еврейского сироту, попавшего в Британию до войны, усыновляла семья рабочих, из Ньюкасла:

– Аарон знает, о чем идет речь, – сказал Гольдберг жене, – видно, что он сам жил в бедности… – Гольдберг напомнил себе, что Тикве только двенадцать лет:

– До консерватории, куда она хочет поступить, еще четыре года. Все может измениться, хотя вряд ли, с их частотой переписки… – Роза плюнула в сестру куском пережеванного мяса. Элиза стала кидаться недоеденными макаронами. Гольдберг пожурил девочек:

– При маме вы бы себя так не вели… – двойняшки притихли, он усмехнулся:

– Как в американских детективах. Цила для них плохой полицейский… – Виллем одной рукой, листал яркую книжку:

– «Бриллианты навсегда», – прочел Гольдберг. Юноша пробормотал:

– Густи порекомендовала. Здесь речь идет об Африке, о контрабанде алмазов… – Виллем почесал светловолосую голову:

– В Африке тоже нужны горные инженеры… – собрав грязные тарелки, Гольдберг заметил:

– Ты еще не поступил в военную академию, будущий инженер… – на кухне Эмиль взглянул на два календаря, католический и еврейский:

– Тиква одновременно репетирует две постановки, рождественскую и ханукальную, здесь и в Льеже… – падчерица ездила в город, в воскресные классы, при синагоге, – девчонок Цила тоже будет возить в Льеж, когда они подрастут… – он почувствовал тоску по жене:

– Ничего, тридцатого октября я ее встречаю в Брюсселе, а сегодня двадцать третье…

За день, с тремя операциями и обходом, Эмиль не удосужился послушать радио. Тиква после школы побежала в рудничный клуб, Виллем только к ужину вернулся из Остенде. Юноша тренировался со службой спасения на море:

– Он поговаривает о том, чтобы, после академии, податься в войска ООН, – вспомнил Гольдберг, – тоже не хочет сидеть в нашей провинции. Ладно, управление компанией от него никуда не убежит… – кукушка прокричала семь раз. Он вытащил теплый пирог из духовки:

– Тиква сварит девочкам какао, мы попьем кофе, послушаем новости… – телевизора они с Цилой так и не завели. Вещание на французском языке шло из Брюсселя, три вечера в неделю. Показывали телевизионные постановки и спортивные трансляции:

– Два года назад Виллем ворчал, что ему приходится ходить к приятелям, чтобы смотреть чемпионат мира по футболу. У многих шахтеров есть телевизоры, надо и нам купить, наконец… – после новостей Брюссель передавал детскую программу:

– Двойняшки ее любят… – Эмиль посыпал пирог сахарной пудрой, – подпевают песенкам. Искупаю их, уложу в постель, посижу над новой статьей… – краем уха он услышал телефонный звонок:

– Вроде родов не ожидается, операции были рутинными, и в шахтах все спокойно. Хотя шахты, это шахты… – Тиква всунулась в дверь:

– Дядя Эмиль, Лондон, тетя Марта… – ситечко, в руке Гольдберга, заколебалось. Он спокойно попросил:

– Сварите с Виллемом какао и кофе, пожалуйста… – он все не опускал затекших рук:

– Получилось, что двадцать третьего вечером я пил кофе в бельгийской провинции, а двадцать пятого утром стою под прицелом русских солдат в провинции венгерской… – Гольдберг не стал раздумывать:

– Завтра встречаемся в Вене, – сказал он дорогому другу, едва услышав о беспорядках в Будапеште, – привези мне какой-нибудь паспорт. У меня нет времени поднимать с постелей старых друзей… – он услышал, что Марта закуривает:

– Не завтра, – коротко сказала женщина, – то есть завтра, но не утром. К часу ночи приезжай на авиабазу, в Шьевр… – база принадлежала Североатлантическому Альянсу, – это сто сорок километров, два часа дороги. Я подхвачу тебя на взлетном поле, мы сделаем остановку… – у ворот базы Гольдберг оказался даже раньше.

Дорогой друг встретила его на трапе. Он ожидал увидеть в салоне Джона, но Марта повела рукой:

– У него другие дела. Он приедет в Вену… – женщина помолчала, – позже. Меир летит через Атлантику, мы увидимся в Австрии… – моторы военного Авро завыли, Марта щелкнула замочком ремня. Пилоты потушили свет, тусклая лампочка осветила усталое лицо женщины:

– Я предупреждала, что случится восстание, – сказала Марта, – с начала осени. Но в таких вещах не предугадать, когда именно все вспыхнет. К сожалению, Цила и Эстер оказались в стране именно сейчас… – она протянула Эмилю паспорт:

– Тоже бельгийский. Хорошо быть членами альянса, – тонкие губы улыбнулись, – мы оказываем друг другу услуги. Виза фальшивая, но хорошей работы… – она развела руками, – настоящей было взять неоткуда… – визу выдали две недели назад, в Париже. По паспорту Эмиль стал месье Фонтене, уроженцем Страсбурга:

– Акцент похож, – объяснила Марта, – хотя вряд ли кто-то будет объясняться с тобой по-французски… – Эмиль не дождался появления Меира в Вене:

– Им пришлось сесть в Париже, над Западной Европой шла сильная гроза… – выступив по радио, Гольдберг отправился к восточной границе Австрии:

– На границе тебя не задержат, – Марта стояла с ним в гараже британского посольства, – они сейчас всех впускают, но никого не выпускают. То есть, беженцы сами будут прорываться на запад. Смотри, что и где лежит в опеле. Венгры ничего не найдут, здешние специалисты обо всем позаботились… – неприметный опель нес на себе целый арсенал вооружения:

– Но на мне ничего нет, я чист… – Гольдберг пошевелил затекшими пальцами, – когда он бросит листать мой паспорт? Еще и губами шевелит, но я уверен, что он не знает французского… – Монах злился, из-за неожиданной задержки:

– Черт бы подрал русский патруль. На границе никаких затруднений я не встретил. Впустили без вопросов, как Марта и предсказывала. У меня в кармане адрес квартиры, где остановились Цила и Эстер, я хотел через два часа приехать в Будапешт… – офицер поднял неприязненные глаза:

– Какая цель вашего визита… – собрал он неловкие слова. Гольдберг открыл рот, рядом заскрипели тормоза. Рыжие волосы искрились в утреннем солнце:

– Цила, это Цила. Генрик, кажется за рулем, рядом Адель. Только бы русские не начали стрелять… – жена закричала: «Эмиль!». Отступив, танкист бросил паспорт в солончаковую пыль дороги:

– Ни с места, – скомандовал он, на неуклюжем немецком языке, – вы арестованы… – повернувшись, он махнул солдатам на броне: «Задержать машину!».

Гольдберг вспомнил, что ближайший пистолет лежит в тайнике, под сиденьем водителя. Открывалось секретное отделение нажатием на рычаг, откидывающий кресло:

– Нельзя рисковать арестом, – сказал себе Монах, – нас отправят в Дьёр, ближайший город. Госбезопасность начнет разбираться в наших документах. Они поймут, что моя виза не стоит и бумажки, на которой она проштампована. Я должен вывезти отсюда Цилу и детей, – так он думал об Адели и Генрике, – но имею ли я право рисковать собой? У нас три девочки, нельзя их оставлять без отца… – Тикву Эмиль считал собственной дочерью:

– Как Сабина и Инге дети Клары, как маленький Ник, сын Марты и Волка. Они знают о своих настоящих родителях, но мы их вырастили и воспитали… – ему не нравилось, что в потрепанном форде он не заметил Судаковых:

– Боюсь, что Авраам и в Будапеште отправился воевать с коммунистами. Если он попался русским, Эстер никуда не двинется из города. И они привезли сюда младшего близнеца, Шмуэля… – времени на раздумья не оставалось. Танкисты соскакивали с брони, форд остановился. Краем глаза Эмиль увидел лицо жены:

– Она очень бледная, – понял Монах, – у нее горят щеки, от волнения, однако она выглядит словно раненые, на войне… – Цила замерла, не выходя из приоткрытой двери форда. Монах не был уверен, что в машине жены есть оружие:

– Скорей всего, нет. Если Эстер отправляла их из Будапешта, она бы не дала им пистолеты… – он не сомневался в способности супругов Судаковых отыскать оружие, где угодно, – пани Штерна не стала бы рисковать. Хотя Генрик служит в армии, он умеет стрелять…

С берега озера донесся отдаленный звук колокола. Гольдбергу показалось, что он слышит шуршание камышей:

– Озеро мелкое, его можно перейти вброд. В камышах проложены тропинки, для лодок… – пригревало низкое солнце конца осени. Белая пыль оседала на страницы паспорта, лежащего между ним и русским офицером:

– Они не ожидают, что я выстрелю, – подумал Эмиль, – с моей сединой, пенсне и костюмом, не скажешь, что я бывший партизанский командир. Тем более, я вылез из машины, пользуясь тростью… – в Вене он потренировался. Одно движение палки поднимало рычаг сиденья. Заведя руку за спину, почувствовав привычную боль в трижды раненой пояснице, Эмиль уловил щелчок рычага. Не выпуская трости, он наклонился:

– Поднимаю паспорт, кладу его в карман, делаю первый выстрел, прямо в русского… – за офицером стояло трое солдат, с автоматами Калашникова:

– Десять лет назад они были нашими товарищами по оружию, – горько подумал Эмиль, – кто мог подумать, что все так обернется. Но для мерзавцев, вроде Кепки, боевое братство, пустые слова. Эти парни не воевали, они слишком молоды… – спокойно положив паспорт на место, он протянул к офицеру пустую руку:

– Я приехал сюда в поисках моей жены и родственников, – Гольдберг говорил медленно, на простом немецком языке, – я услышал о беспорядках, по радио. Моя жена родилась в Венгрии, но у нее бельгийское гражданство, как и у меня… – Эмиль хотел пересадить Цилу и детей в свою машину:

– На двух автомобилях уходить от погони сложнее. Может быть, он мне поверит, и не придется стрелять… – в тайнике под сиденьем водителя лежал британский пистолет-пулемет Стерлинга:

– У офицера тоже автомат, как у его солдат… – Эмиль не двигался с места, – на танках стоят и пулеметы и пушки. От нас до машин метров пятьдесят. Прямое попадание орудия не оставит от наших автомобилей и мокрого места… – механик-водитель головного танка, в черном шлеме, покуривал, высунувшись из люка:

– Если его снять выстрелом, мы сможем захватить танк… – хмыкнул Эмиль, – Господи, о чем я? Какой танк, надо уносить ноги… – он никак не мог решиться на первый выстрел. На войне Монах нахватался языка, от русских ребят, в его отрядах:

– Он велел задержать машину, это я понял. Сейчас он говорит солдатам, что надо проверить документы у пассажиров второго автомобиля… – офицер угрюмо велел Гольдбергу, по-немецки:

– Пусть ваши родственники выйдут и поднимут руки. Если у вас есть оружие, немедленно его сдайте… – русский не видел тайник, в поднявшемся сиденье водителя:

– И не надо, чтобы видел. Может быть, удастся обойтись без стрельбы… – Монах вздрогнул, от крика кого-то из солдат:

– Ни с места! Хальт! Стоять, не двигаться… – он сжал зубы:

– У юнцов сдали нервы, им показалось, что кто-то хочет бежать…

Автоматные пули зацокали по дверце форда. Бросившись к машине, Эмиль прикрыл своим телом жену.

В последний раз Генрик стрелял месяц назад, до отъезда в Венгрию. Застава помещалась в тихом месте, на северном участке границы с Иорданией. После перемирия банды больше не проникали на территорию Израиля. Солдаты проводили время на дежурствах, играя в карты, болтая о подружках и слушая радио. Начальник заставы, все равно, гонял ребят, заставляя их, каждое утро, заниматься стрельбой. Генрик привык к звуку выстрелов, но получил особое разрешение носить наушники:

– Для того, чтобы не пострадал слух… – он толкнул Адель на пол, – здесь наушников ждать неоткуда… – перекрывая пение пуль, он крикнул:

– Дядя Эмиль, тетя Цилу ранили, в Будапеште! Прячьтесь в форде, не надо рисковать… – Цила плакала:

– Генрик, он тоже, кажется, ранен… – выскочив из машины, Тупица затолкал хрипящего Монаха назад. Кровь испачкала его ладони, он уловил движение губ:

– В машине… – Гольдберг сглотнул, – под сиденьем водителя, пистолет-пулемет… – русские все стреляли. Механик-водитель головного танка, выпрыгнув на броню, поднял автомат Калашникова. От форда Тупицы до опеля было не больше пяти метров. Пули цокали по асфальту дороги, русские что-то кричали:

– Матерятся, – понял Тупица, – эти слова я хорошо знаю… – Адель вцепилась в его руку:

– Не ходи, – темные глаза девушки расширились, – не надо, Генрик, тебя убьют… – Тупица отозвался:

– Не убьют. Я обещал, что мы окажемся в безопасности, так и случится… – ходить он никуда не собирался:

– Всем выйти из машины, вы арестованы… – заорал русский офицер, – поднимите руки… – форд зарычал. Тупица, сочно выматерился:

– Держи карман шире. Тетя Цила, – он обернулся, – как дядя Эмиль… – Гольдберг попытался приподняться:

– Не беспокойся, ерунда… – лицо Монаха побледнело, – пуля чиркнула по боку… – он чувствовал боль под ребрами, пиджак и рубашка промокли кровью. Эмиль привлек к себе Цилу, обнимая знакомые плечи, целуя залитое слезами лицо:

– Где Эстер и Авраам, где Шмуэль… – она всхлипнула:

– Они остались в Будапеште. Дядя Авраам и Шмуэль пропали, в беспорядках. Тетя Эстер не могла уехать без них. Эмиль, ты сказал по радио, что ты меня любишь, ты тайно приехал за нами… – у него хватило сил улыбнуться:

– Не так уж тайно. У меня виза, правда, поддельная. Марта все организовала, она сейчас в Вене, вместе с Меиром… – Адель скорчилась в комочек, прикрыв голову руками:

– Про Джона он ничего не сказал. Джон не приехал, я ему не нужна. Пошел он к черту, я о нем больше никогда не вспомню… – форд двинулся с места, Генрик велел:

– Адель, слушай внимательно… – стрельба не прекращалась, – тебе надо выхватить пистолет-пулемет, из-под водительского сиденья дяди Эмиля. Оно поднято, внутри тайник… – Генрик не сомневался в успехе своего плана:

– Русские не поймут, что случилось, а нам нужно оружие… – он спокойно продолжил:

– Открой дверь форда, со своей стороны. Машины окажутся совсем рядом, русские не успеют выстрелить… – глаза Цилы, на бледном лице, казались огромными:

– Эмиль, – она поддерживала мужа, – а если не получится… – Гольдберг поморщился от боли:

– Получится. Я бы и сам так сделал. Генрик, потом стреляй в русского механика-водителя. Я умею управляться с танками, правда, я ранен… – парень просвистел первые такты «Венгерского танца», Брамса:

– Сидите, где сидите, дядя Эмиль. Я умею водить танки. Меня сначала хотели послать их обслуживать, но спохватились, что Израилю нужны мои руки… – длинные пальцы, уверенно, держали руль:

– Все будет хорошо, он справится… – облегченно подумал Эмиль, – главное, чтобы танки не начали огонь… – он шепнул Циле:

– Ты тоже ранена, я по лицу вижу… – Эмиль нащупал под жакетом и блузкой жены самодельную повязку:

– В спину, но не рядом с позвоночником. Пулю они вынуть не могли. Надо, как можно быстрее, оказаться в Австрии… – металл машин отвратительно заскрежетал. Тупица выхватил у Адели пистолет-пулемет:

– Стреляют они все одинаково, оружие заряжено… – удерживая руль, он высунулся наружу:

– Я рискую пулей в голову, но больше делать нечего… – несмотря на нелюбовь к стрельбе, Генрик славился меткостью:

– Уроки Иосифа не прошли зря… – град пуль обрушился на дорогу, – отлично, путь свободен… – русский офицер упал. Генрик, с каким-то удовольствием, не стал выкручивать руль:

– Одного я сбил, у купальни Сечени, теперь проедусь и по второму… – форд несся прямо на танки. Тупица закричал:

– Люк открыт. Дядя Эмиль, выскакивайте, берите тетю Цилу и Адель и карабкайтесь внутрь. Я пойду последним… – капот дымился, Тупица успел подумать:

– Механик залатал дырку в трубке охлаждения, но не поменял деталь. В Венгрии плохо с запчастями… – когда форд оказался в какой-то паре метров от головного танка, он ударил по тормозам. Зазвенели фары, с грохотом обрушилось заднее стекло:

– Быстро, быстро… – приказал Тупица, – они опомнятся и влепят по нас снарядом… – Монах тащил за собой Цилу, Генрик подталкивал Адель. Превозмогая боль в пояснице, Эмиль старался не думать о крови, льющейся по пиджаку

– Только бы миновать пули. Пусть меня ранят, черт с ним, я привык. Но я должен защитить Цилу… – он нырнул в пахнущую мазутом дыру, Цила свалилась ему на голову:

– Эмиль, – ее губы шевельнулись, – спина, очень больно… – он поморгал:

– Очки потерял. В пиджаке запасная пара, надеюсь, она не разбилась. Ноет ее старая рана, ничего страшного… – швырнув Адель вниз, Генрик захлопнул люк:

– С дороги, – распорядился парень, – дядя Эмиль, уберите всех с пути. Где у них место водителя…

Тупица до отказа потянул на себя рычаг. Взревев, поднимая гусеницами столбы пыли, танк двинулся вперед.