Текст книги "Сказание о Ёсицунэ (пер. А.Стругацкого)"
Автор книги: Автор Неизвестен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)
О том, как Ёсицунэ покинул край Осю и поспешил к Ёритомо
Тем временем слухи о мятеже достигли края Осю. Едва прослышав об этих делах, Куро Ёсицунэ, младший брат Ёритомо, призвал к себе Ясухиру и передал с ним отцу его Хидэхире такие слова:
– Стало мне известно, что господин хёэ-но скэ поднял мятеж, подчинил себе Восемь Провинций Бандо и идёт на столицу, дабы ниспровергнуть дом Тайра. В такое время мне тягостно пребывать здесь сложа руки. Я отправлюсь за ним вдогонку и соединюсь с ним и буду командовать его войсками.
Хидэхира ответил:
– Думаю, это ваша ошибка, что вы не пришли к такой мысли раньше.
Затем он призвал к себе своего третьего сына Тадахиру и сказал ему:
– В Бандо начались большие дела, выступил господин Минамото. Созови воинов нашей Страны Двух Провинций.
Но Ёсицунэ возразил на это:
– Конечно, хотелось бы мне повести с собой тысячу или десяток тысяч всадников, но дело не ждёт.
И с тем он отбыл. В этой большой спешке Хидэхира успел отрядить с ним всего три сотни с лишним воинов. Во главе их, горя рвением, встали вассалы Ёсицунэ, и в их числе Мусасибо Бэнкэй с горы Хиэй, монах Хитатибо, пришедший из храма Миидэра, Исэ Сабуро, Сато Сабуро Цугинобу и его младший брат Сиро Таданобу. И предоставил им Хидэхира три сотни пегих, буланых и прочих коней, из коих воины выбрали каждый себе по душе, заседлали и помчались в путь. Они мчались и знать не хотели о том, что рвутся жилы и бьются ноги у лошадей, они только и делали, что работали плётками.
Они пронеслись мимо горы Ацукаси, миновали заставу Адати, пересекли равнину Юкиката и, пролетев через заставу Сиракава, выскочили на равнину Насуно. Тут Ёсицунэ оглянулся: отряд его поредел. Он подозвал к себе Исэ Сабуро.
– Что с отрядом? – спросил он.
– Многие поотстали, – отвечал Исэ. – У кого кони побили копыта, у кого разбили ноги. Осталось нас человек полтораста.
– Нахлёстывайте коней, пока не останется сотня или даже десяток! – приказал Ёсицунэ. – Не оглядываться!
И он послал своего коня в полный галоп.
Миновав деревню Кидзукава, он остановился на почтовой станции Симобаси и дал коням отдых, а затем переправился через реку Кину и помолился в храме великому и светлому божеству Уцуномия. На прославленные места Муро-но Ясима он лишь взглянул со стороны, переправился через реку Сумида и прибыл в Кавагути, что в уезде Адати в провинции Мусаси. В отряде его к этому времени осталось всего восемьдесят пять всадников. Прискакав в Коитабаси, он спросил:
– Где господин Ёритомо?
– Позавчера выступил отсюда, – ответили ему.
Он поскакал дальше и достиг Рокусё, главного города Мусаси.
– Где господин Ёритомо? – спросил он.
– Позавчера прошёл здесь, направляясь в город Хирадзука провинции Сагами, – ответили ему.
Когда он достиг города Хирадзука и спросил, ему сказали:
– Ёритомо уже либо в Ами-но Исики, либо в Юмото.
Он домчался до побережья и задал вопрос, и ему сообщили:
– Господин Ёритомо уже перевалил через Асигару.
Охваченный беспокойством и нетерпением, Ёсицунэ заторопил коня, проскакал через перевал Асигара, спустился по склону Хаконэ и прибыл в город Мисима, главный в провинции Идзу. Там он снова спросил о Ёритомо и получил ответ:
– Вчера он выступил отсюда и двинулся в провинцию Суруга к берегу Сэмбон-но Мацубара и к равнине Укисима.
«Значит, уже недалеко», – подумал Ёсицунэ и, заторопив коня, помчался дальше.
Часть четвёртая
О том, как встретились Ёритомо и Ёсицунэ
Вот и равнина Укисима. Куро Ёсицунэ встал лагерем, не доходя трех те до лагеря господина хёэ-но скэ, и расположился на отдых. Между тем Ёритомо заметил новый отряд и произнёс:
– Я вижу там пять или шесть десятков воинов в новёхоньком снаряжении, под белым знаменем и с белыми повязками на шлемах и рукавах. Кто такие? Никак не разберу. Наши люди из Синано находятся в войске Кисо Ёсинаки. Наши родичи из Каи стоят на второй позиции. Так кто же это? Узнайте полное имя начальника и доложите!
И он отрядил для этого Хори Ятаро с его воинами. Ятаро подскакал к лагерю нового отряда, остановил своих воинов и выехал вперёд один.
– Кто это здесь под белым знаменем и с белыми повязками? – вопросил он. – Камакурский Правитель послал меня узнать в точности полное имя начальника!
И из лагеря навстречу ему выехал всадник. Был он лет двадцати пяти, белолиц и благороден на вид, с густыми усами; поверх красного парчового кафтана на нём был панцирь пурпурного цвета, густеющего книзу, отороченный по краю длинных набедренников золотыми набойками с изображениями львов, бабочек и цветков пиона; на голову глубоко надвинут белозвездный рогатый шлем с пятирядным нашейником на манер кабаньей холки; у пояса меч, изукрашенный золотой насечкой, из-за спины над головой высоко выдавались длинные стрелы с бело-чёрным опереньем «накагуро» из орлиного пера, в руке он сжимал лук «сигэдо» – знак военачальника; вороной его конь был мощный и дородный, с пышным хвостом и пышной гривой, седло по краям оковано золотом, а сбруя изукрашена густой бахромой. С достоинством выехал этот всадник перед Ятаро и сказал так:
– Камакурский Правитель меня знает. Детское имя моё было Усивака. Долгое время провёл я на горе Курама, а потом ушёл в мир, но оставаться в столице было для меня опасно, и я удалился в край Осю. Едва же достигла туда весть о мятеже, как тут же помчался я сюда, не различая дня от ночи. И теперь я хотел бы удостоиться встречи.
«Так это, выходит, отпрыск Минамото!» – подумал Ятаро и мигом слетел с седла, а Ёсицунэ через Сато Сабуро Цугинобу, сына своей кормилицы, милостиво изъявил ему своё благоволение. И целый те обратного пути Ятаро из почтительности провёл своего коня в поводу.
Он предстал перед Ёритомо и доложил, и Ёритомо, при всей своей невозмутимости в бедах и в радостях, открыто возликовал и повелел:
– Сопроводите господина сюда! Желаю его лицезреть!
Ятаро не мешкая вернулся и доложил Куро Ёсицунэ о приглашении. Ёсицунэ тоже весьма обрадовался и поспешил на приём. Не стал он брать с собой большой свиты, слуг и челяди, а взял только троих: Сато Сабуро Цугинобу, Сато Сиро Таданобу и Исэ Сабуро Ёсимори.
Лагерь господина Ёритомо являл собой пространство окружностью в сто восемьдесят те, обнесённое огромным занавесом, и на этом пространстве располагались дощатые палатки и лодки, вытащенные из реки, в которых уместилось бессчётное множество больших и малых владетельных особ из Восьми Провинций. Все они сидели на звериных шкурах, как и подобает военачальникам. В палатке Ёритомо было выложено простое татами, однако и он, дабы не смущать своих вассалов, тоже восседал на звериной шкуре.
Ёсицунэ снял шлем, передал его мальчику-шлемоносцу, переложил лук в другую руку и встал перед входом в палатку Камакурского Правителя. Ёритомо тотчас поднялся со звериной шкуры и, пересев на татами, указал ему на своё место. «Сюда, сюда», – приговаривал он. Ёсицунэ некоторое время противился, а затем подчинился и уселся на шкуру.
Поглядел пристально Ёритомо на Куро Ёсицунэ, и слёзы полились из его глаз. Заплакал вместе с ним и Ёсицунэ, хотя и не знал ещё причины слёз Ёритомо. Когда же оба они наплакались всласть, Ёритомо осушил слёзы и произнёс:
– С той поры, как наш родитель покинул этот мир, я ничего о тебе не слыхал. Видел же я тебя только в те времена, когда ты был младенцем. По предстательству Монахини Пруда мне была определена ссылка в Идзу, ко мне приставили стражами Ито и Ходзё, и в этом положении моём я ничего не мог сделать. Поэтому лишь краем уха удалось мне слышать, что ты перебрался в край Осю, и несказанно я рад, что хоть и не могли мы с тобой сноситься, но ты не забыл о своём брате и, не замешкав, примчался сюда ко мне.
Взгляни. Вот я замыслил такое огромное дело. Здесь люди из Восьми Провинций, которые явились служить мне, и с ними многие другие. Но все они чужие мне! Нет среди них человека, с которым я мог бы говорить о своём самом главном. Все они прежде держались дома Тайра, и они, может быть, только и стерегут, чтобы я поскользнулся. Ночь напролёт думал я о доме Тайра. Всё время казалось мне, что пора наносить удар. Но ведь я был один! Решись я двинуться отсюда, на кого бы мог я оставить Восточные земли? Можно было бы послать кого-либо вместо себя. Но кого? Из братьев мне не на кого было положиться, а посылать чужого не годилось никак: не мог быть я уверен, что он не снесётся тайно с домом Тайра и не ударит, повернув войска, на Восточные земли. Теперь же, когда мы с тобой встретились, другое дело. Так и кажется мне, словно вернулся из мира иного наш покойный родитель!
Когда наш с тобой предок, господин Хатиман Таро Ёсииэ, во время Второй Трехлетней войны осадил крепость Муно, всё его войско погибло, и пришлось ему отступить до самой реки Куриягава. Там воздал он богам священные дары «нуса», распростёрся в благоговейном поклоне в сторону государевой столицы и взмолился: «Обрати на меня взор свой, Великий бодхисатва Хатиман! Да пребудет твоё заступничество за нас беспременным! Сохрани нам жизнь нашу в нынешней беде и дай исполниться нашим заветным помыслам!»
И, быть может, внял Великий бодхисатва Хатиман этой его молитве. Ибо в ту пору в столице пребывал во дворце государя младший брат Ёсииэ, секретарь ведомства наказаний Ёсимицу. Вдруг он объявляет, что должен быть в Осю, покидает дворец и мчит туда с двумя сотнями всадников! К берегам Куриягавы прискакал он уже с тремя сотнями. Там он соединился с Ёсииэ, и в конце концов они покорили край Двух Провинций.
Но и та радость Ёсииэ не идёт в сравнение с тем, что испытал я, дождавшись тебя. Отныне и впредь будем мы нераздельны, как рыба с водой, пока не смоем позора с имени наших предков и не успокоим их гневные души. И так будет, коль будем мы сердцем едины!
И, не успев ещё договорить этих последних слов, Ёритомо снова заплакал. Ёсицунэ, не в силах сразу ответить, сжимал влажные края рукавов. И многие из видевших это больших и малых владетельных особ поняли, что творится в сердцах братьев, и тоже омочили рукава слезами.
Немного спустя Ёсицунэ произнёс:
– Как вы и изволили сказать, мы не виделись со времени моего младенчества. В ту пору как вы удалились в изгнание, я сначала жил в Ямасине, а когда исполнилось мне семь лет, отдали меня в храм на горе Курама, где я до шестнадцати предавался, как подобает, ученью, намереваясь затем поселиться в столице. Но тут пошёл слух, что в доме Тайра против меня умышляют, и я удалился в край Осю под защиту Хидэхиры. Едва узнав о вашем мятеже, я бросил всё и, в чём был, поскакал к вам. Теперь, когда я вас вижу, мне чудится, будто передо мной покойный отец наш. Жизнь свою я посвятил отцу, а себя самого предаю отныне вам и потому готов вам повиноваться и из воли вашей не выйду.
Когда Ёсицунэ произнёс это, голос его прервался.
Вот как случилось, что в поход против дома Тайра главным военачальником Камакурский Правитель послал своего младшего брата Ёсицунэ.
О том, как Ёсицунэ ходил походом против Тайра
Итак, одержав свою первую победу при Фудзигаве, Ёсицунэ в том же третьем году Дзюэй двинулся на столицу, изгнал оттуда войска Тайра, с неслыханной самоотверженностью первым бросался на врага в Итинотани, у Ясимы и в Данноуре и в конце концов полностью поверг во прах дом Тайра. Главный полководец, а прежде министр-управитель Тайра Мунэмори с сыном был взят живым, и с ними и ещё тридцатью пленниками Ёсицунэ явился в столицу, удостоился приёмов как у государя-монаха, так и у царствующего государя, а ещё раньше, в первом году Гэнряку, был пожалован званием столичного судьи пятого ранга. Затем Судья Ёсицунэ, взяв с собой Мунэмори с сыном, прибыл в Косигоэ, ко вратам Камакуры.
А в Камакуре некий Кадзивара, представ перед Правителем Ёритомо, говорил ему так:
– Как вы полагаете, для чего Судья Ёсицунэ привёз с собой в Косигоэ этого министра-управителя с сыном? По-моему, таит он в душе некий дерзкий умысел. И я вам скажу, с чего это началось. Когда в сражении в Итинотани наш Сё-но Сабуро Такаиэ взял живым начальника личной государевой стражи Тайру Сигэхиру и передал его в руки вашего брата Нориёри, Судья Ёсицунэ страшно разгневался. «Да кто он такой, этот Нориёри? Как посмели отдать ему то, что по праву принадлежит мне? Неслыханная наглость!» Так крича, он налетел на Такаиэ и чуть было не убил его, но тут моими стараниями пленника передали в руки почтенного Дои Дзиро, и только тогда Судья утихомирился. И вот тут-то он и сказал: «После разгрома дома Тайра все земли на запад от Заставы будут принадлежать мне. Хоть и говорится, что-де не бывать двум солнцам на небе и не бывать двум владыкам на земле, а всё же будут у нас два сёгуна!»
Конечно, он искусный воитель. Никогда прежде не воевал на кораблях, но в морском бою не устрашился ни волн, ни ветра и прыгал с борта на борт лёгкий, словно птица. Или взять сражение за Итинотани. Была там крепость, какой нигде больше нет. У Тайра сто с лишним тысяч войска, у нас – шестьдесят пять тысяч. Когда у осаждённых сил мало, а у осаждающих силы большие, тогда дело обычное. А тут в крепости сил много, и все местные, у осаждающих же сил меньше, и местности никто не знает. Казалось нам, что взять крепость нипочём не удастся, однако Ёсицунэ провёл кучку воинов тропой Хиэдори по каменным кручам, где и птицы не летают, ринулся на врагов сверху и в конце концов их уничтожил. Такое обыкновенному человеку не под силу.
Взять теперь битву у Ясимы. Бушевала страшная буря, выходить в море нечего было и думать, а он стремительно переправляется всего на пяти кораблях с отрядом в каких-нибудь пять десятков человек, дерзко подступает к Ясимскому лагерю и обращает в бегство десятки тысяч воинов дома Тайра! И ни разу не дрогнул он вплоть до последней битвы в Данноурском мешке, и воины что из Восточных, что из Западных земель превозносят его, говоря, что ни у ханьцев, ни в нашей стране не было ещё такого военачальника, он же, лелея дерзкий свой умысел, ласкает каждого и не обходит вниманием даже самого захудалого из самураев, и все они в один голос восхищённо толкуют между собой: «Вот доподлинный господин для самураев! Положить за него жизнь нисколько не жаль, всё равно что бросить горсть пыли!»
Потому и сердце у меня не на месте, как подумаю я, что вы впустите его без оглядки в Камакуру. Конечно, сроки ваши определены счастливой кармой, и никто тут ничего изменить не может. Но что будет с потомками вашими? Да и о вашей собственной жизни озаботиться не мешает.
Так говорил Кадзивара. Когда он закончил, Правитель произнёс:
– Вряд ли всё то, что сказал здесь Кадзивара, является ложью. Однако брать меры, выслушав одну лишь сторону, было бы осквернением порядка. Поскольку Куро Ёсицунэ прибыл, пусть завтра явится сюда. Мы поставим его против Кадзивары и послушаем, что он ответит.
Услышав это, даймё и сёмё сказали друг другу:
– Если будет так, как решил сейчас Правитель, то Судья Ёсицунэ скорее всего оправдается, поскольку он, конечно же, не совершил ничего дурного. Тут дело в том, что в своё время он повздорил с Кадзиварой из-за весел «сакаро», а потом, когда ещё не кончилась между ними досада, схватились они в Данноуре из-за того, кому вести передовые войска, и уже натянули было тетивы своих луков. Теперь Кадзивара со злости возводит на него напраслину, и непонятно, что из всего этого получится.
Между тем Кадзивара, услыхав повеление поставить его с Ёсицунэ лицом к лицу, в замешательстве воротился к себе домой в Амано и послал Правителю «клятвенное письмо», в котором поклялся перед богами и буддами, что ни в чём не солгал. «Ну, раз так…» – произнёс Правитель и повелел доставить пленного Мунэмори к себе в Камакуру, а Судье Ёсицунэ повелел оставаться в Косигоэ.
Узнав об этом, Судья Ёсицунэ подумал: «Заветным желанием моим было смыть позор с имени наших предков и успокоить их гневные души, но старался я также, сколько мог, угодить и брату моему Ёритомо. Ожидал я верной награды, но не удостоился даже встречи с ним, и вся моя преданность ему ныне ничего не значит. А все наговоры подлеца Кадзивары! Жаль, надо было его без лишних слов прирезать ещё там, на западе, а я его опрометчиво пощадил и вот теперь заполучил такого врага!» Так сожалел он, однако делать было нечего.
А в Камакуре Правитель призвал к себе Кавагоэ Таро Сигэёри и сказал ему:
– Куро Ёсицунэ, полагаясь на благорасположение государя-монаха, замыслил смуту. Поспеши же в Косигоэ, пока он не поднял самураев из западных провинций!
Кавагоэ произнёс на это:
– Ни в каком деле не иду я против ваших повелений. Однако, как вы изволите знать, Судья Ёсицунэ женат на моей дочери, и мне будет тяжело поднять на него руку. Благоволите приказать кому-нибудь другому.
С этими словами он поднялся и вышел.
Правитель, сочтя возражение основательным, настаивать не стал, а призвал к себе Хатакэяму Сигэтаду и сказал ему:
– Я приказал Кавагоэ, но он сослался на то, что-де родственник, и уклонился. Между тем мы не вправе смотреть сквозь пальцы, как Куро Ёсицунэ готовит смуту. Я намерен послать к нему тебя. Помни верность предков своих. Коли свершишь, как надо, пожалую тебе провинции Идзу и Суруга.
Господин же Хатакэяма, будучи человеком весьма прямодушным, ответил:
– Хотя и не годится идти против ваших повелений, однако известно вам, что сказал в своём обете Великий бодхисатва Хатиман: «За свою страну прежде иных стран, за своих людей прежде иных людей». Чужак не идёт ни в какое сравнение с родной плотью и кровью. Кадзивара – человек, который однажды оказал вам услугу, только и всего. По его навету вы гневаетесь, а вы за долголетнюю преданность, а вы за братские узы пожаловали бы земли Кюсю или призвали бы к себе и пожаловали бы в награду провинции Идзу и Суруга, кои мне хотели отдать, а ещё лучше поставили бы наместником в Киото, дабы была у вас охрана с тыла!
И, высказав это без смущения и страха, он удалился. Счёл ли Правитель его слова основательными, но не сказал более ничего. Прослышав об этом, Судья Ёсицунэ написал несколько «клятвенных писем» с заверениями в чистоте помыслов, но ответа не получил, и тогда он отправил в Камакуру послание по всей форме.
Послание из Косигоэ
Управляющему канцелярией Правителя превосходительному Оэ Хиромото.
Я, Минамото Ёсицунэ, почтительно препровождаю Вам это послание, а содержит оно следующее:
Будучи избран одним из главных военачальников Правителя, я как посланец по указу государя ниспроверг врага династии, а как наследник боевой славы многих поколений предков моих смыл позор с их доброго имени. Меня надлежало наградить, но, противу моих ожиданий, из-за свирепой клеветы великие подвиги мои остались без последствий. Я ни в чём не повинен, но меня осыпают упрёками, и я лишь плачу кровавыми слезами.
Всей душой стремлюсь я объясниться, ведь сказал же Конфуций: «От хорошего лекарства горько во рту, но оно помогает излечиться; правдивые слова с трудом входят в уши, но они помогают делу». И вот Вы не можете разобрать, что в наветах на меня правда, а что ложь, а меня не пускают в Камакуру, и я не имею возможности изложить свои настоящие мысли, и дни мои влачатся в Косигоэ впустую. Коль скоро не могу я предстать перед Правителем, уж не прервалась ли братская связь между нами, определённая в прежних рождениях?
Или, может быть, это возмездие мне за провинности в прошлой жизни? В таком случае, если только не возродится мой покойный отец, то кто ещё откроет мне, неразумному, истоки печалей моих? Чьи сердца состраждут мне в беде моей? Скажут: снова он витийствует, он ропщет и жалуется, но вот: был я пожалован от родителей жизнью, однако лишь самое малое время прошло, а отец уже в мире ином, и сделался я сиротой, и материнские руки унесли меня в земли Ямато, в захолустье уезда Уда, на пастбище Драконьих Ворот. С тех самых пор не знал я ни дня покоя. Я только мог сколь угодно тщить свою бесполезную жизнь, но появляться в Киото мне было нельзя, и я скрывался по разным глухим местам, проживал там и сям в отдалённых провинциях и служил всяким тамошним жителям, простолюдинам и мужикам.
Но вдруг судьба обернулась счастьем, и меня послали в столицу походом на Тайра. Первым делом я покарал Кисо Ёсинаку, а затем, чтобы повергнуть в прах дом Тайра, мне приходилось гнать коня через скалистые горы, уходящие вершинами в небо, я шёл на верную гибель, чтобы разгромить врага, я бросал вызов бурям, бушующим на безбрежном море, и был готов бестрепетно пойти ко дну, чтобы труп мой стал добычей акул. Доспехи и шлем были моей постелью, война была единственным помыслом, и всё для того, чтобы успокоить терзаемые обидой души предков моих и исполнить заветную мечту всей жизни, а иного дела для меня не было.
Что же, я стал столичным судьёю пятого ранга, так разве это не к вящей славе нашего дома, разве это не редкое отличие в наше время, и что может с ним сравниться? И тем не менее я пребываю в глубокой скорби, и сетую я безмерно. И если не к защите богов и будд, то к кому ещё я бы мог обратиться со своею печалью? Вот почему я брал бумажные талисманы из Кумано и других разных храмов и, призвав в свидетели больших и малых богов Японии, а также будд преисподней, писал на обороте «клятвенные письма», в которых заверял в чистоте своих помыслов. Что нужды! Прощения от Правителя я так и не удостоился.
Наша страна – страна богов. Боги отвергают неправедных. А более мне надеяться не на кого. Поэтому от всей души взываю я к Вашему безграничному милосердию. Выберите удобный час и, втайне обеспокоив Правителя, доведите до высокого слуха, что за мной никаких провинностей нет. И если будет мне даровано прощение, тогда «да осенит Ваш дом избыток радости от накопившихся добрых деяний», а процветание Ваше да распространится на Ваших отдалённых потомков! Чело моё разгладится от мимолётных огорчений, и я обрету наконец спокойствие в этой жизни.
Нет слов, чтобы выразить все мои чувства, поэтому остальное опускаю.
Почтительнейше и с благоговением
Минамото ЁсицунэВторой год Гэнряку, пятого месяца, … дня
Так было написано в послании. Когда его зачитывали, то все плакали – от Правителя и до находившихся в высоком присутствии дам. И на время Ёсицунэ был оставлен в покое.
Так прошло лето, а когда осень была в разгаре, Судья Ёсицунэ отправился в столицу. Его отменно приняли у государя-монаха. Было благосклонно сказано: «Лучшего наместника для Киото, чем Ёсицунэ, не найти», и всё сделалось по этим словам. Но вот и осень прошла, и началась зима, а злоба Кадзивары не иссякала, он клеветал с прежним усердием, и Правитель вновь склонился к тому, что Кадзивара, наверное, прав.
