Текст книги "Король на площади"

Автор книги: Наталья Колесова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 27
В которой муслиновое платье впечатление производит

Он совсем забыл, что сегодня должен встретиться с Эммой: горькие, словно желчь, досада и злоба, похоже, разъедали не только душу и печень, но еще и память. Вернулся он ночью, весь день пришлось вертеться и решать накопившиеся дела и проблемы. Вспомнил об Эмме уже ближе к вечеру, выругался на подведшую память и на портрет – вот на кой тот ему сдался?! Хорошо, хоть умудрился утром наскоро смыть с себя грязь, лошадиный и собственный пот. Устремляясь к выходу, досадливо отмахнулся от вопросительно чирикнувшего Джока: не до тебя!

От охраны так легко отмахнуться не удалось – Эрик выдал своим людям четкие указания. Но охранники хотя бы держались в тени, на глаза не попадались, так что на них лишний раз и не огрызнешься.

Даже скорая ходьба и пронизывающий ветер ни капли его не успокоили – он и в мастерскую ворвался, словно в павший город, и начал с ходу рявкать на Эмму. Будь он сам на ее месте, начал бы либо орать в ответ, либо, оскорбившись, ушел. А художница стала его дразнить и издеваться. И чем больше насмешничала, тем быстрее он успокаивался: и впрямь, ведь это еще не окончательное поражение, просто лишь тактическая неудача! И такое бывает, что и бывалый моряк промокает…

А успокоившись, сразу начал засыпать – словно из него выдернули пружину гнева и разочарования, весь день державшую его на взводе. Чтобы не провалиться в сон окончательно, попросил Эмму что-нибудь рассказать. Та серьезным голосом затянула повествование про яблочный сидр, да про Грильду, да про Олафа – на этом имени он резко взбодрился: вот ведь гад настойчивый, еще и в гости приперся, надо все-таки как-то с ним разобраться!..

И он уснул окончательно и бесповоротно.

* * *

Странно, но и во сне Кароль не выглядел расслабленным: словно забота, занимавшая Человека С Птицей два последних года, и разочарование от сокрушительной неудачи отпечатались на его лице четким типографским оттиском. А ведь при первых встречах казалось, что этого человека ничто не занимает всерьез, до того он был смешлив и беззаботен.

Я неслышно подошла и присела напротив, подперев подбородок рукой с зажатыми в ней кистями. Рассматривала внимательно, серьезно, не отрываясь. С удовольствием. С точки зрения художницы, лицо интересное, с точки зрения влюбленной женщины – неодолимо притягательное. А суммой этих впечатлений было: смотрела бы на него да смотрела…

Я вздохнула – тихонько. Но то ли этот вздох, то ли мой пристальный взгляд все-таки его разбудили. Дрогнули губы, ресницы… Кароль мгновение смотрел на меня, не понимая, потом его взгляд окончательно сфокусировался и прояснился. Улыбнулся. Кароль сонно и глубоко вздохнул, протянул мне руку:

– Ах, Эмма…

Я приняла ее без раздумий.

* * *

Некоторое время он искренне считал все происходящее сном: подобное ему уже снилось, и не раз, с Эммой и с ним самим в главной роли. Но этот сон был самым лучшим, таким живым и правдоподобным…

Теплые пальцы в его руке. Повинуясь настойчивому притяжению, Эмма опускается к нему на колени: горячая, мягкая и волнующая тяжесть. Осторожная ладонь на его груди. Эмма, заглядывающая ему в глаза и первой касающаяся его губ. Уже знакомый аромат, смешанный с очень возбуждающим (о да, он и впрямь ненормален!) запахом красок, заменяющим ей самые соблазнительные духи. Он со вздохом поворачивает женщину так, чтобы ее груди коснулись его груди, и запускает пальцы в узел волос на затылке. На пол падают шпильки и самодельные заколки – карандаши и кисточки, которые художница втыкает в прическу для удобства; чтобы не терялись и всегда были под рукой. Эмма смеется, почти не размыкая губ с его губами, в серых близких глазах, обычно строгих или печальных, сейчас плывет нежная дымка.

Он с силой проводит рукой по ее спине, боку, бедру, прижимает к себе еще крепче. Такая мягкая, женственная, горячая. Моя… Обжигающая, тугая грудь под ладонью: Эмма вздрагивает, тихо вздыхает-стонет ему в губы. Ткань тонкой шемизетки легко подается, кожа – словно шелк, под пальцами сильнее и чаще бьется ее сердце…

Он пытается устроиться поудобнее, отвалиться на спинку кресла, чтобы не только ощущать, но и видеть все ее сладкое тело, да и свое уже нетерпеливо ноет в известном месте – и застывает от пронзившей спину резкой боли.

Он не вздрогнул, вовсе нет, лишь задержал дыхание, а потом длинно и очень осторожно выдохнул, но Эмма уже отпрянула, выпрямилась, а потом и вовсе соскользнула с его колен.

– Кароль, что… что такое?

Да уж. Это явно не сон. Потому что он вдруг почувствовал разом и свое отбитое в седле седалище, и ломоту в затекшей во время сна шее, и сломанное ребро, будь он неладно…

Хотя ему еще повезло.

А вот трем солдатам из его отряда – нет.

Финеару мало было просто ускользнуть. Ему еще надо было показать, что он знал об аресте! Поэтому королевский кузен и оставил в своем доме магическую мину-ловушку. Самого Кароля, еще только ступившего на первую ступеньку лестницы, просто отшвырнуло в сторону… ушибы и сломанное ребро не в счет. Но его люди – следопыт и двое солдат, разорванные и поломанные, как надоевшие капризному ребенку куклы, – этого он никогда не забудет…

– Ну-ка, – сказала Эмма, наблюдавшая за его лицом, – дай-ка мне посмотреть.

– Эмма, – досадливо морщась, начал он, но Эмма уже помогала ему сесть прямее (к своему стыду, сам бы он сделал это куда медленней и неуклюжей), уже выпростала и закатала рубашку у него на спине. Поглядела, подышала на его синяки и ссадины и сказала задумчиво:

– М-да… Ребра тоже сломаны?

– Одно. Но я знаю несколько удобных положений, при которых оно нам вовсе не помеша…

Эмма закрыла ему рот ладонью. Произнесла веско:

– Кароль. Не сегодня.

Глава 28
В которой выясняется, что портрет придется дописывать без оригинала

И возможно, даже не на этой неделе.

Кароль быстро поцеловал мою ладонь, я выдернула ее и отступила. Чудо, что его еще не привезли домой на щите со сломанным позвоночником! И ведь ни слова, что все-таки было столкновение…

– Что случилось?

Кароль, морщась, поправлял рубашку.

– Лошадь скинула.

Я кивнула и начала подбирать с пола выдернутые из волос кисточки.

– Угу. А кобылку-то, случаем, не Финеаром звали?

Кароль ухмыльнулся:

– Ну-у…

– А что, обязательно было ехать за ним самому? – Я сунулась под кресло, доставая закатившийся карандаш, и вылезла оттуда красная и злая. – Кароль, ты можешь хотя бы неделю посидеть спокойно, не встревая в очередную драку или не подвергаясь покушению? Хотя бы пока…

– Пока – что?

Оказывается, он шел за мной к мольберту. Обхватил меня и прижался всем телом, а губами – к уху. Я поежилась от удовольствия, но закончила твердо:

– …пока я не закончу твой портрет!

Кароль засмеялся и поцеловал меня в макушку, потом в шею. Я вывернулась, уперлась ему в грудь пучком подобранных инструментов.

– Кароль! Я зла!

Он вскинул руки.

– Я уже понял, раненый мужчина вызывает у тебя не сострадание, а только раздражение! Постараюсь на следующий сеанс прийти здоровым, чтобы он завершился удачнее! Для нас обоих.

Под его выразительным взглядом я поспешно поправила на груди шемизетку. На сегодня написание портрета и… все остальное явно закончено, да и за окном темнеет. Мы уже направились к выходу, как Кароль сказал неожиданно:

– А подари-ка мне какой-нибудь набросок!

– Да пожалуйста, выбирай, а зачем?

Кароль улыбнулся:

– Ну так… буду смотреть на себя и тебя вспоминать.

– Я пока еще никуда не делась, – опрометчиво сказала я, водружая на стол охапку Каролей всех мастей, ракурсов и качеств.

Кароль уставился, но вовсе не на наброски, а на меня. Произнес медленно:

– А ты что же, куда-то собираешься уехать?

– Н-нет… – а может, и придется собраться, и уже завтра! – Но, как известно, человек предполагает… а старухи судьбы всё прядут свою пряжу…

Кароль задумчиво кивнул и взялся за рисунки. Он перебирал их, разглядывал, вертя и откладывая. Бормотал: «Сколько же ты меня нарисовала, просто удивляюсь, что я тебе для позирования все еще нужен». Я молча наблюдала, уже догадываясь, какой именно набросок он выберет.

– Вот!

Да, тот самый. Я называла его про себя «Кароль над городом». Жалея, я с легкой досадой пожала плечами:

– Ну так забирай!

– У картины должно быть название.

– Это же еще не картина…

– Не суть. Давай, подпиши ее.

– И как ты хочешь, чтобы я ее назвала?

Кароль искренне удивился:

– «Сын сумерек», конечно! Помнишь, ты так меня называла в тот день?

Даже и не вспомнить, ведь столько событий с тех пор произошло… Я подписала и торжественно вручила Каролю набросок.

– Владей и наслаждайся!

Он принял его с той же торжественностью, убедился, что название на месте, и свернул лист. Помедлил и вновь развернул, окидывая рисунок внимательным взглядом, словно впервые увидел.

– Что такое? – спросила я, с любопытством наблюдая за его действиями. – Передумал? Так возьми себе другой, мне этот самой очень нравится.

– Мне тоже, – лаконично отозвался Кароль. – Идем. И знаешь, Эмма…

– Да?

Он молчал, наблюдая, как уже привычно я запираю дверь. Кстати, почему не сменили замки? Или считают, что это уже не к чему, потому что Финеар с сообщниками давно удрал за границу? Не дождавшись продолжения, я вопросительно вскинула глаза. Кароль задумчиво смотрел в землю, постукивая по ладони свернутым в рулон наброском. Сказал отрывисто:

– Я, пожалуй, больше не буду позировать. Ты же видела – спина у меня… да и дел полно. Или займемся этим позже, или… а ты ведь можешь дописывать портрет и без моего присутствия?

– Да, – сказала я, скрывая разочарование. – Уже могу. Но…

– Тогда до встречи!

Кароль развернулся ко мне спиной, шагнул в моросящий сумрак – и исчез, растворился в нем. И впрямь – сын сумерек!

Я постояла, подставив горящее лицо мелко секущему дождю, коротко вздохнула и побрела домой.

Одна.

Глава 29
В которой Эмму держат за руки

– Наконец-то вы нашли для меня время, чему я очень рад! – Линдгрин прикоснулся своим бокалом к моему, хрусталь тонко запел. Я тоже пригубила красного терпкого вина. Очень кстати – день хоть и был ясным и солнечным, но студеный ветер, набрасывавшийся из-за каждого угла, хлеставший до красноты лица, бессовестно пробиравшийся под юбки и плащи, намекал, что зима уже не за горами.

Я практически закончила портрет Кароля – без самого Кароля. Для последних мазков требовался свежий взгляд, поэтому, завесив полотно, я оставила его скучать в пустом доме и ушла на прогулку по Ристу.

На улице было холодно, на душе – тоже по-осеннему, потому что настоящий Кароль в свой дом больше не приходил. Да и на площади Человека С Птицей давненько не видели. Как в море канул: ни костей, ни вестей… Впрочем, путем осторожных расспросов я выяснила, что он может не появляться тут целыми месяцами; да, конечно, шпионские дела требуют много времени… Что успокаивало – значит, Кароль не обязательно угодил в следующую историю с травмами различной степени тяжести, – но вовсе не утешало.

Потому что я внезапно почувствовала себя брошенной. И, как большинство оставленных женщин, не понимала почему. Как объяснить, что только что пылавший страстью мужчина вдруг охладевает к тебе настолько, что невозмутимо поворачивается спиной и уходит, сообщив, что неизвестно когда с тобой увидится? И это нас, женский пол, еще упрекают в склонности к внезапным переменам настроения! Я несколько раз прогнала в памяти события последних встреч, вспоминая и обдумывая каждый взгляд, слово или поступок. Не была ли я слишком навязчива или, наоборот, слишком холодна? Холодна, о да-а-а… Или чересчур многое ему позволила, чем его разочаровала? Или дело вовсе не во мне, а Кароль просто внезапно вспомнил о каком-то важном и неотложном деле? Или…

И я поняла, что могу проводить целые сутки напролет в бесплодных и тягостных раздумьях, но это все равно ничего не решит и не изменит. Пусть Кароль заканчивает свои дела или просто уходит; ни мешаться под ногами, ни искать, ни просить о встрече я не стану. Просто буду дописывать портрет – пусть даже Кароль и к собственному портрету внезапно потерял всякий интерес… О, прекрати!

Встретив сегодня на улице Олафа, я обрадовалась ему так искренне и откровенно, что, кажется, даже смутила беднягу. А ведь я практически полностью забыла о его существовании…

Мы сидели в кондитерской на ратушной площади, лакомились пирожными, пили подогретое вино и густую каву и смотрели в окно на прохожих. Линдгрин рассказывал об удачных пополнениях своей коллекции. О том, что вскоре собирается вернуться во Фьянту, ибо уже сейчас холод пробирает его до мозга костей, что же тогда будет дальше, зимою? Настойчиво расспрашивал о моих планах. Тут я сказала правду: таковых не имею… А не хотите ли на зиму перебраться во Фьянту, почту за честь сопроводить вас? Навряд ли, но за предложение очень вам благодарна…

– Кстати! – вскричал Олаф. – Вы знаете, какое на днях произошло чудо?

– К вам явилась святая Роза, покровительница Фьянты? – вяло пошутила я.

– Нет, не она, но случилось практически то же самое! – Олаф заговорщицки подался ко мне через стол. – Его суровое величество король Силвер наконец оказал мне честь, осмотрев мою коллекцию!

– О! И как он… в смысле, что он сказал?

– Он не только сказал! Он еще и сделал! – Линдгрин просто сиял. – Он купил у меня «Танцовщиц» вашего сокурсника Пьетро Агнази! Тот самый триптих! И еще несколько картин Карнавальной серии. Я не буду озвучивать сумму, но король был очень, очень щедр! Просто невероятно!

– Искренне за вас рада, – сказала я.

– Я удивился, что он сумел оценить работы этого еще не слишком известного художника. Его величество ответил, что ему их рекомендовали.

Я начала улыбаться – это был словно привет, теплый привет от прежнего Кароля. Он все-таки не забыл!

– А каков он… в смысле, Силвер? На внешность, в разговоре? В обхождении?

– В отношении внешности весьма схож со своими портретами. Манеры… – Олаф помедлил, подбирая слова. – Ну, солдафоном я бы его не назвал. Был довольно любезен, задавал множество вопросов о Фьянте, интересовался моим мнением о современных художниках. – Он взглянул на меня полусмущенно-полулукаво. – Эмма, вы ведь не обидитесь?

– За что?

– Я посоветовал ему обратить внимание на то, что буквально у него под боком, в Ристе, живет выпускница Школы, очень интересная и, на мой взгляд, очень талантливая. Вы, Эмма.

Я выпрямилась от неожиданности. Я рекомендую Линдгрина, Линдгрин рекомендует меня… и ведь кому еще! Не знаешь, то ли плакать, то ли смеяться!

– Ох, Олаф…

– Его величество спросил ваше имя, где вы живете и откуда прибыли. Сказал, что, вероятно, сможет уделить вам время…

– Ох!

– Не надо так волноваться! – Олаф даже протянул через стол руку и ободряюще похлопал и сжал мою ладонь. – Ведь вы, на мой взгляд, великолепный художник-дама. Лучшая из тех, кого я знаю.

Я поглядела на него скептически.

– А много ли вы вообще знаете художниц?

– Трех. – Он улыбнулся в ответ на мой смех, но продолжал серьезно: – Эмма, я видел множество работ самых разных авторов и искренне могу заявить – у вас есть настоящий дар…

…про дар-то я уже знаю…

– …и теперь очень важно, чтобы на вас обратили внимание, чтобы ваш талант не остался неоцененным и не пропал в забвении! Вам есть что показать его величеству…

О да! Я едва сдержала нервный смех.

– Я бы даже порекомендовал вам заранее сделать подборку своих лучших картин. Вот над чем вы, например, сейчас работаете?

– Пишу портрет одного человека. Возможно, вы даже как-то встречали его на городских улицах. Человек С Птицей, не видели такого?

– Не припоминаю.

– Очень… интересная личность. Но что главное – очень интересное лицо. Так что, когда закончу, я обязательно покажу вам его портрет.

– Буду рад.

…Кстати, о портретах!

Вот он проходит мимо окна… Не сам портрет, в смысле.

Кароль.

Моя потерянная модель.

Кидает мимолетный взгляд за стекло, видит меня, замедляет шаг… Я машинально киваю ему, собираюсь помахать приветственно – и обнаруживаю, что мою ладонь все еще удерживают теплые пальцы Олафа. Кароль смотрит на наши сомкнутые руки, поднимает взгляд на моего собеседника, быстро отворачивается и уходит.

– Кароль!

Я выдергиваю ладонь из рук Линдгрина, соскакиваю и бросаюсь на улицу. Кароль идет вдоль по улице прочь – вроде бы по-прежнему неторопливо, но удаляется очень быстро.

– Кароль! – кричу я с крыльца. – Да Кароль же! Постой!

Не оборачивается. Сворачивает за угол и…

И нет его. Я ловлю на себе любопытные взгляды и соображаю, как выгляжу: с открытым ртом, растерянная, выскочившая из теплой кондитерской в одном платье…

– Что случилось? – спрашивает за моей спиной Линдгрин.

– Ничего, – отвечаю я смущенно. – Обозналась.

Неохотно возвращаюсь в кондитерскую.

Я не обозналась. Это был Кароль. Кароль, который настолько не хотел меня видеть и разговаривать, что предпочел «не заметить» и проигнорировать мои оклики. Предпочел уйти.

Если даже не удрать.

* * *

– Да, действительно, некая Эмма Торенц училась во Фьянте, – кисло отчитался полицмейстер – он всегда переживал из-за своих редких ошибок. – На последнем году учебы вышла замуж за своего сокурсника Пьетро Агнази, подающего большие надежды. Парень скончался от чахотки, художница потом вернулась к себе на родину.

– Быстро ты! Я думал, тебе понадобится несколько месяцев!

– Я воспользовался новейшим приобретением его королевского величества, – напыщенно сообщил Фандалуччи. – Называется телеграф. По нему я передал запрос и описание нашей дамы во Фьянту.

– Ну вот, видишь, и его идиотское величество тоже может приносить какую-то пользу, – рассеянно заметил он. – Что ты еще узнал?

– В свое время был большой скандал: когда Эмме Торенц заказали портрет некоей высокопоставленной особы… Я не смог пока выяснить, какой именно особы, но намекают на приближенных к герцогу. А то и на самого!

Он присвистнул, а потом расхохотался:

– Так вот кого Эмма имела в виду, когда сказала, что ей из-за портрета пришлось быстро убираться из города!

Герцог Фьянты, прославленный знаток и покровитель изящных искусств – куда там самому Силверу с его пару лет назад построенной Королевской галереей! – известен своим вспыльчивым нравом. Хоть и быстро отходит: сначала голову с плеч долой, а потом пожалеет и пожертвует денег на надгробный мраморный памятник…

– Ну так что же, – испытующе спросил полицмейстер. – Прекращаем расследование? Вроде все сходится. Хотя, конечно, почему твоим «доброжелателям» нельзя завербовать и художницу?

Он поморщился от слова «завербовать».

– Ой, Эрик…

Полицмейстер ждал продолжения, но его не последовало – друг рассеянно крутил в руках большой лист бумаги, словно вознамерился рассмотреть его то вверх ногами, то повернутым на правый, то на левый бок. А потом и вовсе подтолкнул ему по лакированной столешнице.

– Взгляни.

Эрик взглянул на рисунок. Удивился и, взяв его руками в перчатках, поднес к глазам поближе. Тщательно рассмотрел. Перевернул лист чистой стороной и на всякий случай внимательно изучил и ее.

– Неплохо. А где это ты?

Он предпочел увильнуть от ответа.

– И больше тебе нечего сказать?

– Тебе про что сказать: про бумагу или мелки… как там ее, пастель? Хочешь знать, где они сделаны и где куплены?

Он протянул руку и постучал пальцем по правому нижнему углу листа.

– Подпись, Эрик, подпись под названием!

– Ну художники, которые заканчивают всякие Школы и Академии, всегда подписывают свои рисунки… – Голос Эрика стихал, пока полицейский изучал подпись.

Он откинулся на спинку кресла, наблюдая за другом. Сказал ровно:

– Это не Торенц. Это не Агнази. Там нет ничего даже похожего.

Полицейский положил рисунок на стол, аккуратно расправляя загибающиеся концы.

– То есть…

– То есть ты продолжишь свое расследование – но уже в Северном княжестве. Отыщешь волчью семейку нашей художницы и назовешь мне ее фамилию. – Он растянул губы в улыбке. – Жаль, телеграфом тебе воспользоваться не удастся. В Вольфсбург его еще не протянули.

…Она ведь не только подписала рисунок неизвестным ему именем, но еще и позволила другому мужчине брать себя за руки!..

Полицмейстер кивнул, сворачивая рисунок и прикидывая сроки, за которые его агенты справятся с заданием. И мимолетно пожалел художницу – горе тому, кто пытается обмануть его друга!

Глава 30
В которой портрет закончен

Портрет был закончен.

Я сидела, сложив на коленях руки, и смотрела на портрет. Портрет смотрел на меня. Я знала, что, в какую бы я сторону ни шагнула, он так и будет следить за мной внимательными глазами – в зависимости от освещения то прозрачно-серыми, то глубоко-синими, как вода в обожаемой Каролем бухте. Можно было продолжать работать еще и дальше, улучшая и добиваясь окончательного совершенства. Можно было придать более глубокую перспективу фону за его спиной. Можно было…

Но я знала, что, если добавлю еще хоть черточку, хоть капельку, волшебство будет разрушено. Исчезнет.

Портрет был идеален – при всех своих недостатках и незавершенности. Потому что на портрете был Кароль настоящий.

Я медленно, устало собрала свои «причиндалы», как называет их Человек С Птицей. Не слишком приличное и уважительное название для дорогих беличьих и колонковых кистей, красок, которые требуется заказывать и ждать из Фьянты, да и для собственноручно изготовленных из растолченных драгоценных камней и минералов, перетертых с льняным маслом. Сложила плотные листы чистой бумаги вместе с набросками, которые малодушно решила забрать с собой: Каролю хватит собственного портрета и первого, самого любимого мною наброска, созданного из крутой смеси восхищения и неожиданно возникшего притяжения, почти желания.

Собрав тяжелые сумки и оставив до следующего возвращения мольберт, я приостановилась напротив портрета. Вряд ли я его еще когда-нибудь увижу… Вздохнула и быстро прикоснулась губами к подсохшей краске.

– Прощай.

Уходя, оглянулась на мою недолгую мастерскую: картина моря и неба в карандашно-тонкой раме эркера, мед и янтарь деревянного пола, белые стены, на которых так и не появились картины…

Произнесла негромко:

– И – да, Кароль. Я бы хотела жить в этом доме.

* * *

Эмма не оставила после себя ничего, кроме портрета. Он специально сделал круг по комнате, заглядывая даже под кушетку и кресла – по опыту знал, что женщины способны забывать самые неожиданные вещи в самых неожиданных местах. Нет. Ничего. Словно здесь была женщина-призрак. Или женщина-шпион. Правда, Эрик в последнее время что-то частенько заводит разговор о том, отчего же обязательно подосланная, мало ли какие могут быть у женщины секреты… Сказывается разлагающее влияние Грильды. Влюбленный мужчина глупеет.

Это он тоже знает по собственному опыту.

Эмма явно решила сюда не возвращаться. Или догадывалась, что он уже не пустит ее в свой дом. Нечего здесь делать всяким лгуньям, пусть даже у них такие чистые серые глаза и соблазнительное упругое тело…

Он встряхнулся и заставил себя прекратить наматывать круги по комнате. Остановился перед портретом, завешенным тканью от пыли и взглядов. Порассматривал складки холщовой драпировки; заранее скептически кривя губы (ну и что ты там эдакое изобразила?), сдернул занавеску…

И оторопело уставился на холст, покрытый беспорядочными и бессмысленными пестрыми мазками. Это что же, художница решила нарисовать его в модном современном стиле… как там говорил миленовский коллекционер? Авангардистском?

Потом он сообразил и отступил от картины на пару шагов.

С холста на него смотрел незнакомец.

Нет, общие черты, конечно, переданы верно, тут Эмма молодец. Но вот само лицо…

Это же не он!

Абсолютно.

Не отрывая глаз от портрета, он нащупал и опустился в кресло.

На его непросвещенный взгляд портрет нарисован в несколько необычной манере: лицо лишь наполовину освещено падающим из эркера солнечным светом, другая половина спрятана в глубокой тени… В сумерках. Может, именно из-за этого его собственные черты кажутся для него такими… чужими. Пугающе незнакомыми.

Он медленно откинулся на спинку кресла и, скрестив на груди руки, уставился на незнакомца на портрете. Тот отвечал ему не менее пристальным взглядом. Даже глаз, тот, что в тени, поблескивал синеватой льдинкой, из-за чего он чувствовал себя крайне неуютно. Это ведь просто нарисованная картина, а не отражение в зеркале, глядя на которое иногда хочется поправить себе не только волосы, но и физиономию! Как смогла, так и нарисовала. Что его возмущает?

Портрет улыбнулся ему.

Нет, конечно, усмешка на лице Кароля-с-картины присутствовала с самого начала. Но он готов был поклясться, что тот улыбнулся именно сейчас: насмешливо-ленивой улыбкой со стороны света, иронично-холодной из тени. Левая сторона посмеивалась над ним, правая издевалась. Но они обе его понимали. Потому что вместе и были им самим.

– Ну ты и… ублюдок, – негромко сказал он, адресуя это портрету и самому себе. Нет, разумеется, он знает, каков он, – да всякий это знает, если имеет мужество взглянуть на себя трезвым взглядом! Да, он коварен, злопамятен, властолюбив – весьма полезные для жизни качества, пусть и неприятные окружающим. Но ведь одновременно он предан своим друзьям, семье, союзникам. Даже честен с ними… в большинстве случаев. И к Эмме он всегда относился по-доброму, как к любому своему подопечному с площади.

За что ж Эмма его… так?

Полицмейстер застал его сидящим перед портретом: подавшимся вперед, кулаки под подбородком. Он даже вздрогнул от внезапно раздавшегося со стороны двери голоса:

– Сказал, только на минуту зайдет, а сам тут в гляделки с картиной играет!

Он со вздохом выпрямился.

– Все, уже иду.

Эрик обогнул мольберт и уставился на портрет.

– Это твоя Эмма нарисовала? Так что, она и вправду художница?

– Не ожидал? Ну и… как?

– Похож. Очень похож… Да просто вылитый ты!

Вот так. Он обернулся и хмуро взглянул на портрет. Тот ответил ему издевательской улыбкой: ну что, съел? Съел, согласился он. Уж Эрик-то знает его лучше, чем кто бы то ни было…

Исключая некую художницу.

Не слишком бережно он вновь обернул портрет тканью и, взяв под мышку, направился из дома вон. Эрик шагал рядом. Поглядывал искоса.

– Ну? – буркнул он, не выдержав.

– Не выходит из дома, – отрапортовал полицмейстер, словно только и ждал вопроса и безо всяких колебаний интерпретировал его так, как посчитал нужным. – По нашим сведениям, страдает осенней лихорадкой и ипохондрией.

И пусть. Страдания тела, по слухам, весьма очищают душу!

– Вы, главное, глаз с нее не спускайте. Если что – задерживайте, не раздумывая.

Эрик открыл было рот, но, поймав его косой взгляд, благоразумно и закрыл.