Текст книги "Копи царицы Савской"

Автор книги: Наталья Солнцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Доченька... тебе плохо?

Глава 17

Тусклый рассвет пробивался сквозь линялые шторы. К утру дождь стих. Редкие капли со стуком падали на подоконник.

Глория уснула на диване в квартире, снятой Лавровым на двое суток. Она наотрез отказалась ехать к себе или к родителям, и он не спорил. Сначала надо выяснить, что происходит, а потом решать, как с этим быть.

Она похудела, изменилась. Перед ним, по-детски сунув ладошку под щеку, лежала совсем другая женщина – бледная, со спутанными волосами, в свитере с чужого плеча. Она даже не позаботилась расчесаться, выйдя из душа, – просто вытерлась кое-как, натянула одежду, упала и провалилась в сон, хотя раньше уделяла много внимания своей внешности. Ее веки подрагивали, тихое дыхание прерывалось невнятными словами. Лавров прислушивался, но не мог разобрать смысла.

«Психологический шок, – констатировал он, объясняя себе вид и поведение Глории. – Она все еще не осознала ни своего спасения, ни того, что обретенная свобода несет новую опасность. Кто-то ведь расправился сначала с ее похитителями, потом с ее мужем...»

Он подошел и осторожно поправил сбившийся плед. Она тревожно шевельнулась, вздохнула во сне. Верить или не верить тому, что она рассказала? Он хотел верить, но его одолевали сомнения. Раз за разом он прокручивал в памяти ее историю. Чертовски подозрительную! Что вызывало подозрения, он затруднялся объяснить. Глория скрыла от него самое главное – он готов был поклясться в этом. С одной стороны, ее можно понять. Она никому не доверяет полностью. Должно быть, потом, когда он докажет ей свою преданность, она раскроет все карты, но пока...

– Гном... – пробормотала она, и Лавров напрягся, подался вперед, наклонился над ее изголовьем. – Гном...

Вчера она призналась, что накануне похищения получила письмо от бывшего поклонника и друга детства, погибшего Павла Нефедова. Отправившись на встречу с ним в деревню Прокудинку, попала в руки двух бандитов. Описание похитителей совпадали с приметами расстрелянных в «Паджеро» молодчиков, «толстого и тонкого», как окрестил их Лавров. Глория точно назвала марку внедорожника, чем еще больше укрепила его уверенность, что она говорит правду. Вернее, часть правды. Преступники якобы держали ее взаперти в подвале и кололи сильнодействующие препараты. Она почти все время спала. Иногда ей удавалось уловить обрывки их разговоров. Она догадалась, что похитители выполняют чей-то заказ... Их нанял человек, который скрывался под кличкой Гном – она поняла это из некоторых обмолвок своих тюремщиков. Вот и вся информация.

Лавров сказал, что ее машину нашли на Дмитровском шоссе. Глория удивилась. Она ехала по Волоколамскому... потому что Прокудинка находится на том направлении.

«Ваш муж тоже разбился на Волоколамском шоссе», – заметил Лавров.

Она опустила голову и задумалась. Потом спросила: «Это не случайно, ведь так?»

«Перед тем как Анатолий Валентиныч вскочил в машину и помчался сломя голову в сторону Волоколамска, ему кто-то позвонил. Возможно, он тоже ехал в Прокудинку?»

Глория обхватила себя руками, ее бил озноб.

«Н-не знаю... наверное! Вы хотите сказать, что ему тоже... позвонил Паша?»

«С того света не звонят, – ответил Лавров. – Если только ваш друг действительно умер...»

«Я была на его похоронах...»

«Ну, тогда я пас. А раньше что-либо подобное случалось?»

«Что именно?»

Несмотря на подавленность и пережитые ужасы, Глория демонстрировала завидное здравомыслие.

«Вы получали письма от Нефедова?»

«Нет, конечно! О чем вы говорите?»

«Ваш муж в последнее время не упоминал о нем? Не получал никаких сообщений от него?»

Глория поднесла руки к горлу и нервно сглотнула.

«Насколько мне известно, нет. Повторяю вам: Паша умер... он утонул пять лет назад... в Прокудинке...»

«Несчастный случай?»

Она кивнула.

«Значит, сам Нефедов никак не может быть заказчиком вашего похищения?»

«Нет».

«Вас связывала только детская дружба?»

«Вы имеете в виду, не было ли у нас близких отношений? – В глазах Глории сверкнул и потух темный огонь. – Вряд ли это относится к делу!»

«Позвольте мне судить, – рассердился Лавров. – Если вы мне не доверяете, то...»

«Загоняете меня в угол? Благородно, ничего не скажешь!»

Она огрызалась, и это понравилось Лаврову гораздо больше, чем безучастие и апатия.

«Допустим, Паша любил меня... Какое это имеет значение теперь? После его смерти годы минули, я вышла за Толика... А сейчас их обоих... нет в живых!»

«Да, простите...»

Лавров почувствовал себя жестоким мучителем, который причиняет ненужные страдания женщине, которая и так находится на грани срыва.

«Как вам удалось сбежать из подвала?»

«Все было словно в тумане... из-за лекарств, которые мне кололи... Я толком не помню! Кажется, эти мерзавцы куда-то пропали...»

«Кто? Похитители?»

«Ну да... они перестали приходить... у меня прояснилось в голове... и я попыталась открыть дверь подвала...»

«Каким образом?»

«Вы меня допрашиваете, будто я не жертва, а преступница! – вспылила Глория. – Сама себя заперла в подвале, морила голодом... кололась, а потом решила избавиться от мужа! Чтобы стать богатой веселой вдовушкой! Здорово я придумала, верно?»

Она пристально уставилась на Лаврова, и тот смутился. Похожие мысли вертелись в его уме, и Глория точно уловила их.

«Не делайте меня монстром! – буркнул он. – Ни в чем таком я вас не подозреваю...»

«Лжете!»

«Ладно, оставим это. Как вы открыли дверь?»

«Она оказалась незапертой! Что, не верите? По какой-то неведомой мне причине эти подонки смылись... а дверь закрыть забыли. Может, их кто-то спугнул. Может, мне не суждено было умереть в том чертовом подвале. В общем... дверь была всего лишь плотно пригнанной, а я думала, что она на замке. Я колотила в нее, вон, руки даже сбила. – Она показала ссадины. – Потом навалилась всем телом... и оказалась на лестнице... Можете думать что хотите!»

«А дальше?»

«Дальше... я нашла кое-какую одежду, выбралась во двор и... кажется, перелезла через забор... побежала куда глаза глядят... Ну не помню я подробностей! Знаете, как работает человеческий мозг после больших порций тормозящих медикаментов? Я врач, между прочим, могу объяснить...»

Лавров терпеливо выслушал ее объяснения. Его не покидало ощущение нелепого блефа, который разыгрывался перед ним. Но что он мог возразить? Глория обладала достаточным интеллектом и придумала достоверную историю, дабы ввести окружающих в заблуждение.

«Хорошо. Вы хотя бы помните, сколько дней провели в подвале?»

«Нет! Там не было окон, я потеряла счет времени...»

«Допустим. Что было после? Вы побежали в деревню за помощью?»

«Я побоялась... я решила спрятаться в лесу... долго бродила там, замерзла, проголодалась... потом услышала шум проезжающих машин, вышла на проселок... меня подобрала попутка. Шофер сжалился надо мной и подвез до ближайшей шоссейки... там я остановила грузовик, который ехал в Москву...»

Она говорила быстро и сбивчиво, бросая на Романа косые взгляды, словно испытывая его терпение. Сорвется он, набросится на нее с упреками и обвинениями или примет все ее басни за чистую монету? Он не сделал ни первого, ни второго. Упрекать Глорию было бессмысленно, обвинять – тем более. Но и принимать на веру все подряд он не собирался. Постепенно правда выплывет наружу, так или иначе...

«Посмотрите на эти снимки, вы кого-нибудь узнаете?»

Она слишком спокойно восприняла известие о том, что похитители убиты, и уверенно опознала их на фотографиях. Как будто ей уже кто-то сообщил об их печальной участи.

«Да... это они. Вот Гога... а этот, маленький, Игореха... Значит, вы их нашли?»

«Мертвыми...»

«Кто же их так?»

«Пока не ясно...»

Она перебирала снимки, делая заинтересованный вид. Лак на ее ногтях облупился, кожу рук кроме ссадин покрывали мелкие царапины. Похоже, она действительно бродила по лесу... продиралась через кусты. Царапины свежие, только-только начали подживать.

«Вы сможете найти дом, где вас держали?»

Глория отрицательно качнула головой. Она не знала, как называется та деревня. Возможно, то был поселок. Кажется, дом стоял на отшибе. Потому что она сразу попала в лес...

«Скудные сведения, из которых ничего не выжмешь!»

«Если меня туда привезут, я узнаю место... наверное... – сказала она. – Это имеет значение?»

Лавров молча пожал плечами и отправился в кухню готовить чай. Убогая обстановка, старая плита, закопченная посуда только подчеркивали разрыв между прошлыми и нынешними реалиями Глории. Жизнь порой подбрасывает такие сюрпризы, что диву даешься.

Он тщательно вымыл два стакана – ей и себе, – достал из сумки купленный в круглосуточном супермаркете чай в пакетиках, булку, масло и сыр. Нож оказался ржавым и тупым.

«Ничего, потерпит...» – пробормотал Лавров, заливая пакетики кипятком.

Снимать более комфортабельное жилье он счел рискованным. Жалкая хрущевка в спальном районе – как раз то что нужно. Денек стоит выждать, определиться с дальнейшими действиями. Понять хотя бы, что скрывает эта красивая и богатая вдова... Вряд ли разумно отсиживаться здесь до бесконечности – Глория захочет присутствовать на похоронах мужа и будет права.

Она попросила у него помощи и поддержки. И он согласился играть на ее стороне. Потому что испытывал к ней смутное влечение. Оно не походило ни на влюбленность, ни на страсть, которую вызывали в нем другие женщины. Глория оставалась для него загадкой... а он увлекался загадочными явлениями. Как-то Зебрович обмолвился, что его жена хорошо играет в шахматы и что ему ни разу не удавалось выиграть у нее партию. Возможно, Лавров захотел попробовать свои силы. Выиграть партиюозначало для него нечто несравненно большее, чем поединок за шахматной доской.

Он подсознательно мечтал о поединке с такой прелестной и умной соперницей, как Глория. И вот удача улыбнулась ему. Правда, улыбка эта была с привкусом смерти... Что ж, ему не привыкать.

Он уже знал, что милиция установила личность Игорехи и отыскала последнее место его обитания – дом в маленьком коттеджном поселке, где тот служил охранником. Не мешало бы свозить туда Глорию...

Когда он вернулся в комнату с чаем и бутербродами, она уже уснула. Лавров перекусил в одиночестве и расположился в ободранном кресле, глядя на ее милые черты, лишенные привычного надменного лоска и макияжа, со следами пережитых мытарств. Пожалуй, она не лжет в одном: ей здорово досталось. С чего он взял, что имеет основания упрекать ее в недоверии? Он бы на ее месте поступил так же – всех карт раскрывать нельзя ни перед кем...

Подмосковье. Деревня Прокудинка

Деревянные строения теснились на пологом холме, который спускался к речке. Дома местных жителей утопали в вишневых и яблоневых садах, а дачники на своих участках сажали в основном малину и смородину – вырубать вековые сосны и березы ради садов было жаль. Яблоки да ягоды можно купить на рынке, а вот целебный воздух не продается. Надо же где-то отдышаться после столичного смога...

Весна в Прокудинке начиналась с ледохода на извилистой речке Куде, от которой брала название сама тихая деревушка. Когда лед сходил, вербы на берегах покрывались светлой зеленью, а на полянках пестрели синие и желтые первоцветы.

Весной бабка Митрофаниха каждый погожий денек проводила в лесу – бродила с корзиной, выискивая лекарственные травы, которые потом высушивала и добавляла в свои «фирменные» снадобья. Летом-то от дачников отбоя не будет – все к ней станут бегать, кто с ангиной, кто с желудком, кто с суставами, кто с сердцем. И всем бабкины сборы принесут облегчение. И дачникам польза, и Митрофанихе ощутимая добавка к пенсии. Тем и живет она ненастную осень и морозную зиму. А едва проклюнется первая зелень – Митрофаниха уже в лесу, ищет весенние ростки, выкапывает корешки, собирает почки. Природная аптека – она с химией ни в какое сравнение не идет. Химия для человеческого организма – яд, а природа – бальзам животворящий.

Вон сколь годков Митрофаниха по земле ходит, внуков вырастила, правнуков... а все еще не сдается старости да хворям. А секрет у нее один: сила деревьев и трав, лесного меда, родниковой воды.

Сегодня с Митрофанихой в лес напросился заезжий постоялец. Свалился как снег на голову и давай бабку допытывать, не продается ли в деревне домик. Дескать, давно ищет подходящую дачку, чтобы не сильно шикарная была, но и не развалюха какая-нибудь.

– Развалюх у нас полно, милай... – прошамкала Митрофаниха. – А добрых домов раз-два и обчелся!

Искусственные зубы, которые дочка заставляла ее носить, старуху страшно раздражали, и она при любом удобном случае их снимала и прятала. Говор при отсутствии зубов получался неразборчивый, особенно с непривычки.

– Добрые-то дома нынче в цене, – посмеивался постоялец. – Не по карману мне будут. Я человек простой, небогатый. Денег в обрез... Несколько лет откладывал. Копил на дачку. Люблю по утрам петухов слушать, с удочкой в камышах сидеть...

– Рыбак, значить?

– Рыбак, грибник... травы хочу изучить, чтобы знать, какая от чего помогает. Здесь-то небось больницы нету.

– Больница в районе, сынок, – кивала Митрофаниха. – Далече! Пока доберешься, можешь дух испустить! Ты сам-то кто?

– Учитель, в школе работаю. Преподаю физику.

– А у нас школу закрыли, ироды! – пожаловалась бабка. – Учеников им мало. Теперя детвору на автобусе возють в Ивановку.

– И много у вас детворы?

– Откуда ей взяться, милай? Жилые дворы по пальцам перечтешь... а остальное все дачи, дачи... Ты скажи, что за мода такая пошла? Дома весь год пустые стоят, до самого лета... там и сырость, и всякая нечисть заводится.

– Какая нечисть?

– Пауки, мыши, крысы... Ты гляди, куда ступаешь-то! – спохватилась Митрофаниха. – Первоцвет смял, лечебное растение повредил!

На слое прелых листьев, сквозь который пробивались цветы, образовалась вмятина: след от сапога. Постоялец приехал в худой обуви, для лесу непригодной, и Митрофаниха дала ему резиновые сапоги, чтоб ног не промочил. Не то расхворается, возись потом с ним.

– Ой, простите, бабушка...

– Заболталась я с тобой! Вишь, в корзинке и донышко не прикрыто?..

– Так что, нету для меня домика? – огорченно вздохнул он. – Может, вы половину своего мне уступите по сходной цене? Я вам докучать не стану...

– Да ты что, сынок? Виданное ли дело, чтобы дом пополам делить? Куда я тебя пущу-то?

– Ну как же быть? Неужели никто дачу не продает? Сельсовета у вас нет, спросить толком не у кого...

– Сельсовет тоже в Ивановке! Чего ему тут делать, сельсовету?

Митрофаниха наклонилась и сорвала травинку, растерла между пальцами, понюхала.

– Эту брать рано... в сок еще не вошла...

– А я на одном доме видел надпись «Продается», – сказал постоялец. – Вы случайно хозяев не знаете?

– Тот дом плохой. Он уже года три как продается, – нехотя пояснила бабка. – Только не берет никто. И ты не бери!

– Почему же? Мне дом приглянулся...

– Беда там поселилась... злой дух лютует. Нашенские ту дачу стороной обходют, городские тоже прослышали и снимать отказываются. Так и стоит...

– Это все предрассудки! – засмеялся постоялец. – Дремучие суеверия! Я в подобные штуки не верю.

– Вот ты учитель, а глупый, – рассердилась Митрофаниха. – На том месте раньше, еще при царе, путешественник жил. Известный человек! Из господ. Ездил повсюду, книжки умные писал... потом устал от хлопот мирских, решил осесть в глуши. Только недолго ему пришлось жизни радоваться... впустил на постой лихих людишек, они его и порешили. Дьякон тутошний предупреждал его, чтобы идолов бесовских со стен убрал и сжег, а тот все посмеивался... вот как ты! А потом весельчака того нашли зарезанным, аки агнца жертвенного... в луже кровищи лежал, глаза навыкат... нипочем закрыть не могли. Так и в гроб положили! Дьякон покойника отпевать отказался, наотрез. Нет, и все! И похоронить велел по-тихому, не на погосте, а в лесу закопать... и могилу с землей сровнять, чтобы и следа не осталось. Не то на деревню мор нападет... падеж скота или еще чего похуже...

Она трижды мелко перекрестила беззубый рот.

– Что же то были за идолы?

– Бесовские! – с воодушевлением повторила старуха. – Черные! Из самой Африки привезенные! От тамошних колдунов!

– Да ну...

Постоялец смекнул, что речь, вероятно, идет об африканских масках, которые путешественник захватил с собой в качестве сувениров и опрометчиво развесил в доме. Африканские маски, несомненно, могли спровоцировать приступ агрессии у фанатично верующих людей, которые и расправились с хозяином. Потом страшное происшествие, имеющее, впрочем, вполне разумное объяснение, обросло слухами и домыслами...

– Вижу, что вы, антилигенты... – Митрофаниха едва выговорила трудное слово, – ...все меж собою схожи, как грибы на одном пеньке! Гляди, учитель, кабы и тебя злой дух не попутал...

– Помилуйте, бабушка, как же он меня может попутать?

– Так и другие до тебя думали... и где они теперя? На том свете, милай!

– Что вы имеете в виду?

– А то! Опосля жуткой смерти хозяина дом долго пустовал. Пока не заявился из столицы какой-то доктор, который и купил дом. Он был иноверцем... молился на чужом языке и не побоялся поселиться на проклятом месте. Фамилия у него смешная была... Муха. Так его и звали в деревне – доктор Муха! Все болезни он лечил ядовитыми лекарствами, которые сам приготавливал. Иногда даже господа за ним присылали бричку, и он ехал к роженицам или к чахоточным... приставлял к грудям деревянную трубочку... стукал, слушал...

– Неужели доктора тоже убили? – осторожно вклинился в бабкину болтовню учитель.

– Его молнией поразило! Ночью случилась невиданная гроза... бушевал ветер, деревья гнулись и ломались, как спички... коровы мычали в стойлах от страха, а собаки выли и срывались с цепей. Деревня проснулась от красного зарева – то горел дом доктора! Пламя мигом сожрало дом вместе с хозяином. Соседи видели, как молния ударила в березу, что росла у самого крыльца, с нее огонь перекинулся на крышу...

Постоялец представил себе этот гигантский костер, зажженный от небесного кресала, и невольно содрогнулся.

– Потом война с немцами пришла... деревню разорили дотла... Когда при колхозе-то новые дома строили, про доктора Муху запамятовали. Из всех местных одна наша семья – долгожители. Моя мать, почитай, до ста годков дотянула... и я не отстаю! – похвалилась Митрофаниха. – А соседи все перемерли: мужиков на войну забрали, а бабы надорвались от работы... Кому помнить-то?

– Значит, историю того дома только вы знаете?

– Выходит, так. На месте пожарища долго пустырь был. Потом кто-то сруб поставил и умер внезапно...

– Но сейчас у дачи есть хозяева?

– Есть... городские, как ты. Нефедовы! Им участок со срубом в наследство достался, от родни. Строили помаленьку, наведывались редко. Как-то зашли ко мне за натиранием от радикулита... я и скажи им про злого духа. Мол, батюшку не мешало бы пригласить, освятить хоромы-то... кабы беды не вышло. Они посмеялись надо мной, на том и кончилось.

Митрофаниха увлеклась воспоминаниями, сама растоптала несколько первоцветов. Откуда-то сверху доносился стук дятла. Старуха и ее спутник остановились у большого дуплистого дерева, задрали головы, разглядывая птицу. Рядом валялись трухлявые, напитанные влагой обломки ствола. Митрофаниха хотела присесть, но передумала. Сыро, простудиться можно.

Спутник ее между тем витал мыслями вокруг выставленного на продажу дома.

– Значит, злому духу надоело сидеть на одном месте, он и отступился. В другую деревню подался, – пошутил он.

Бабка поправила выпроставшиеся из-под платка седые волосы и с укоризной покачала головой.

– Э-эх, милай! Раньше стариков уважали... а нынче каждый сам себе указчик! Нефедовы тоже шутки шутили, пока нечистый у них сына не забрал... Когда Пашка-то ихний утоп, они больше в дом ни ногой. Продать вздумали...

Глава 18

Москва

Обсудив все возможные варианты, Лавров согласился с доводами Глории – о похищении распространяться не стоит. Тем более что виновники ее страданий мертвы и все нити, ведущие к ним, оборваны. Она предложила объяснить свое внезапное исчезновение нервным срывом.

– Родителям и знакомым я скажу, мол, ездила отдыхать. А телефоны отключила, чтобы меня не дергали по пустякам. И вообще, я не обязана отчитываться в своих поступках. Никому! Даже мужу. Допустим, я хотела проучить его... напугать, в конце концов... У меня скверный характер. Я капризная, избалованная женщина с дурацкими причудами!

«Может, так и было? – подумал Лавров. – Если бы не трупы, я бы поверил».

Она приняла его молчание за неодобрение.

– Скажете, Колбин обо мне другого мнения? А вы сами?

– Значит, мы не будем заявлять в милицию? – спросил он, не пускаясь в оправдания.

Совсем недавно она казалась ему существом вздорным и непредсказуемым, рядом с которым всегда будешь чувствовать себя как на вулкане. Последние сутки сблизили их, связали общей тайной, обоюдным умалчиванием. По сути, Глория сделала его своим сообщником. Он не понимал, какая роль ему уготована, но уже участвовал в ее авантюре...

– Нет. Какой в этом смысл? Исполнители убиты, искать заказчика никто не станет. Затея провальная!

Лавров признал ее правоту. Если преступники собирались шантажировать Зебровича, то последний теперь «вне зоны доступа». Иными словами, до него не добраться и денег не достать. Разве что через вдову. Однако вряд ли заказчик похищения осмелится повторить попытку. Во всяком случае не сейчас...

Начальник охраны подозревал, что боссу помогли разбиться, но, увы, никаких доказательств подобной версии не было. Призрачный мотоциклист, выехавший наперерез «мерсу» Зебровича, как будто испарился. Единственный свидетель отказывался давать показания, не будучи в них до конца уверен. «Может, мне и привиделось, – пожимал он плечами. – Я ничего не гарантирую! Никто ведь больше мои слова не подтверждает?»

Лавров не нашел возражений и оставил парня в покое. Гибель Зебровича признали несчастным случаем. Пьяный за рулем и не такое мог натворить. Хорошо, что других людей не угробил.

Колбин вдруг тоже перестал настаивать на продолжении расследования и с головой погрузился в дела. Тело компаньона лежало в холодильнике морга, пока его вдова приходила в себя, чтобы быть в состоянии присутствовать на печальной церемонии. Глория, казалось, борется с депрессией. Она вернулась в свою квартиру на Шаболовке. Сиреневые шторы, ореховая мебель, школьный глобус на письменном столе наводили на нее уныние. Все здесь напоминало ей о Толике... о том, что прошло и чему уже не быть...

Лавров настоял, чтобы в квартире дежурил охранник. Глория не протестовала. Ей было страшно засыпать и просыпаться в пустых комнатах, хранящих эхо голоса покойного мужа и его тень. Вот-вот он выйдет из ванной... или откроет дверцу бара, достанет свое любимое виски, плеснет в бокал и развалится в кресле у телевизора...

Колбин сутками не появлялся в офисе – мотался по области, улаживал проблемы с партнерами. Глорию он игнорировал. Он не верил... или делал вид, что не верит в ее похищение, тем паче в чудесное спасение. Он старательно избегал встреч с ней, переложив все заботы о вдове на плечи начальника охраны.

– Ты у нас спец, тебе и карты в руки! – заявил он Лаврову. – Давай, Рома, охраняй вдову лучше, чем ты охранял ее мужа. Она сама будет управлять компанией вместо Зебровича или как?

– Глория Артуровна пока об этом не думает...

– Ах, ну да! У нее горе!

Лавров невольно выступал и телохранителем, и «адвокатом» вдовы. В словах Колбина он усматривал сарказм и скрытую угрозу. По нескольку раз на день он звонил Глории и получал один и тот же ответ: «Я в порядке...»

На самом деле порядок с момента ее исчезновения сменился хаосом. И все старались восстановить хоть какую-нибудь стабильность. Как ни цинично это звучит, похороны Зебровича оказались той самой палочкой-выручалочкой, за которую ухватился Колбин, чтобы обрести почву под ногами. Он ездил, отдавал распоряжения, договаривался о месте на престижном кладбище, заказывал ресторан для пышных поминок...

Глория оставалась безучастной к гибели мужа. Она отказалась смотреть на тело, не высказывала никаких личных пожеланий, полностью положившись на Колбина, и все происходящее воспринимала как театр абсурда, мрачный и лишенный здравого смысла. Неизбежную процедуру захоронения придется пережить, и она готовилась к этому испытанию. Картина предыдущих похорон, когда она бросала комья земли на гроб Пашки Нефедова, все чаще вставала перед глазами...

Между смертью Павла и Толика существовала некая связь, которую Глория пыталась нащупать. Она не говорила об этом Лаврову, потому что боялась своих мыслей – чего доброго, он примет ее за чокнутую. После сильного стресса такое случается. По крайней мере, на первых порах человек может вести себя неадекватно. Психика – штука тонкая, и запас ее прочности у всех разный.

Глория нарочно умолчала о карлике и его подручном Санте – сначала следует выяснить, что это не бред и не игра расстроенного ума. Уж больно дико все выглядит. Она сама должна выяснить, насколько ее восприятия соответствуют действительности. В ее положении опасно давать повод для кривотолков. У них с Зебровичем нет детей, и у Колбина, если он преследует цель завладеть компанией и банковскими счетами покойного, появятся основания объявить ее невменяемой, недееспособной, а то и заключить в психушку. Кто знает, какие планы зреют в его яйцеобразной голове?

В том, что Глория не родила ребенка, не было ее вины. Зебрович страдал бесплодием и не придавал этому значения. Дети не являлись главной целью его жизни. А ради чего он жил, Глория так и не поняла. Ради чего вообще живут люди?

Она вспомнила неподвижное, окостеневшее тело уродца с лицом и повадками аристократа, и на ее глаза навернулись слезы. Любила ли она мужа, если не в силах его оплакивать? И какие чувства пробудил в ней карлик, если только он не плод ее воспаленного воображения? Как ей разобраться в себе?

Она твердо решила, что первым делом съездит в Прокудинку... побродит по деревне, сходит на речку, которая унесла жизнь Павла... поговорит с местными жителями... Может, Пашка изливал кому-нибудь душу, делился наболевшим? После чарки-другой водки язык развязывается даже у молчунов. Кто написал ей письмо от его имени? Почему именно от него?

Домашний телефон Глория хотела отключить, чтобы не слышать бесчисленных фальшивых соболезнований. Но Лавров поручил брать трубку охраннику. Тот отвечал всем одно и то же: Глория Артуровна подойти не может, он в точности передаст ей все сказанное...

Фамилии звонивших охранник вносил в список, который с каждым часом становился длиннее. Время от времени он показывал список Глории. Та пробегала по фамилиям равнодушным взглядом...

– Алина Нефедова! – вырвалось у нее, когда парень в очередной раз принес ей «лист соболезнований».

У нее совершенно вылетело из головы, что у Пашки была... вернее, есть родная сестра...

Подмосковье. Деревня Прокудинка. Начало XX века

Вдова Андре выставила дом на продажу, но покупателей не сыскалось. После кровавой резни и погрома, устроенного неизвестными, на дом легло клеймо проклятия. Тому немало поспособствовали дьякон и служанка покойного хозяина.

В 1905 году в деревню приехал немецкий доктор, якобы спасаясь от бушующих в Москве народных волнений. Он и приобрел у отчаявшейся вдовы злополучный дом. За бесценок. Вместо икон новый собственник повесил на стенах картины на библейские сюжеты и выцветшие ковры.

Местные жители называли его «доктор Муха» и обращались к иноверцу в самом крайнем случае, когда положение было безвыходным. Микстуры и капли, которые прописывал немец, имели горький вкус и резкий запах. Принимать сии странные зелья отваживались немногие. Доктор, казалось, совершенно не заботился о том, чтобы привлечь пациентов, и жил на средства, присылаемые из-за границы.

Среди картин, украшающих бревенчатую горницу – ту самую, где принял ужасную смерть бывший хозяин, – была одна, на которой художник изобразил живописные каменные руины посреди африканской саванны. Так что если дух покойного, как утверждали злые языки, все еще бродил по комнатам, то, несомненно, испытывал удовлетворение. Ведь именно там, между древних обломков, Андре и наткнулся на свое «сокровище»...

Доктор поначалу приставал к соседям с расспросами, при каких обстоятельствах погиб его предшественник и не послужило ли поводом тому ограбление, но потом успокоился и углубился в изучение книг, которые остались после Андре. Они пылились в чулане, заброшенные и забытые за ненадобностью. Немец вытаскивал их, отряхивал и с трепетом листал страницу за страницей. Книги были на разных языках, и доктор выбирал те, которые мог прочитать. Оказывается, среди прочих сомнительных наук его предшественник особенно увлекался каббалой.

Такое необычное пристрастие удивило нового хозяина дома, и он с усердием взялся штудировать каббалистические писания. Это занятие поглощало почти все его время. Если он и выходил со двора, то исключительно когда за ним посылали с просьбой приехать к тяжелобольному. Доктор страждущим не отказывал, но восторга явно не испытывал. Он хотел, чтобы его оставили в покое и позволили заниматься своим делом. Он ничего вокруг не замечал. Одержимость Андре, казалось, передалась немцу вместе с жилищем и книгами.

В доме напротив снимали на лето дачу две романтические курсистки. Они собирались стать сестрами милосердия и надеялись перенять у доктора кое-какие медицинские навыки. Но тот не спешил делиться знаниями. Курсистки приглашали его в гости на чай с вишневым вареньем, однако не получили согласия. Немец избегал встреч с ними и не шел на разговор. Девицы умирали от любопытства, записав чудаковатого соседа чуть ли не в чернокнижники.

– Вот увидишь, он алхимик, как Парацельс! И занимается магией! – нашептывала одна барышня другой. – Он нарочно уединился в деревне, чтобы ставить свои опыты. Обрати внимание, у него частенько ставни закрыты...

Необычайная таинственность доктора только разжигала интерес девушек. Летом в деревне царила невыносимая скука. Удивительно ли, что, спасаясь от однообразия и уныния, они решили во что бы то ни стало выяснить, какие опыты производит у себя в доме молчаливый немец?

Разумеется, девицы понимали, что подглядывать и подслушивать в высшей степени дурной тон... Однако женская любознательность всегда берет верх над воспитанием и моралью. Однажды вечером, когда небо затянули тучи и на деревню опустилась сырая ночная мгла, курсистки проскользнули в соседний двор через дырку в заборе и подкрались к дому доктора. Они едва сдерживали нервное хихиканье и подталкивали друг дружку локтями. В щели ставней пробивался желтый свет...

– Ничего не видать! – сообщила круглолицая барышня. – Высоко...