Текст книги "Двум смертям не бывать"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 11

Рамон сидел на шкуре у камина. Делать ничего не хотелось, думать тоже. Только сейчас он понял, насколько устал за последние месяцы. Дорога, подготовка к походу – погреб и сейчас был набит едой, которую можно было просто сгрести в мешки – и месяц кормить дюжину мужчин. Найти и привести в порядок лошадей, чтобы слушались хозяев беспрекословно, причем не только поводьев, но и шенкелей. Ввести в свет Эдгара, как бы тот ни сопротивлялся. И множество повседневных мелочей, неизбежно появляющихся у человека, имеющего право и смелость решать не только за себя.

В кои-то веки можно было никуда не спешить и ничего не делать. Разве что время от времени подкладывать поленья в огонь. Убитых отпели и похоронили, как подобает. Пробитые кольчуги отдали в починку – господин вооружает своих людей, а, значит, доспех еще понадобится. Хлодий спал в отведенной комнатушке. Когда пришло время слезать с коня, мальчик просто рухнул на руки отцу и лишился чувств – даром, что за всю дорогу не пикнул. Вызванный лекарь подтвердил, что опасаться за его жизнь нечего. Конечно, все в руках господа, и нужно следить, чтобы не началась лихорадка – но пока поводов беспокоиться не было. Кость цела, это главное – а мясо нарастет. Эдгар понравился Сигирику, и это было хорошо. Самого священника Рамон недолюбливал – но надо признать, если уж тому кто глянулся, постоит горой невзирая ни на что. Так что когда Эдгар вернется из Белона, будет кому его встретить. Герцог объявил недельный траур по погибшим и утонувшим – в то, что кто-то еще доплывет уже никто не верил. А с той армией, что осталась, много не навоюешь, так что наступательного похода не будет. И это тоже было хорошо, хоть и не пристали настоящему рыцарю подобные мысли.

Вернувшись домой, он проспал едва ли не сутки. Говорят, город радовался, невзирая на траур – но на улицу Рамон еще не выходил. Не было желания. Хотелось напиться, он даже приказал принести вина. Кувшин и кубки и сейчас стояли на столе, но уже налив, рыцарь передумал. Навидался тех, кто пил сперва на радостях, потом от горя, в праздник и без, просто, за компанию. На глазах превращаясь из справного воина в трясущуюся развалину не знающую ничего, кроме хмельного. А кто и вовсе подох, захлебнувшись собственной блевотиной. Может, он и не успеет спиться за оставшееся время – но проверять не хотелось.

– Господин. – Осторожно постучал дворецкий. – К тебе пришли.

– Скажи, что я пьян… или умер. – Проворчал Рамон. – Никого видеть не хочу. Хотя постой… не брат и не герцог?

– Нет. Госпожа Лия.

– Принесла нелегкая… Пускай.

Почему-то прогнать девочку язык не поворачивался. Ладно, посмотрит на него и сама сбежит.

– Здравствуй. – Лия перевела взгляд с закрытых наглухо ставень на поднявшегося Рамона. – Что-то случилось?

– Нет. Просто настроение неважное. – Признался тот.

– Если ты хочешь побыть один, я уйду.

– Брось. Если бы все было так плохо, просто велел бы никого не пускать. Не стой в проходе.

Девушка шагнула внутрь, притворила за собой дверь.

– Садись – Рамон указал на кресло.

– А можно на пол, к камину? – она неуверенно улыбнулась. Девочке явно было не по себе. Неужели он настолько страшен сегодня? Или что-то произошло – но что?

– Можно. Ставни открыть? Или свечи?

– Оставь как есть. Мне нравится.

– Что-то случилось?

– Нет… Наверное, нет. Ты пил? Налей мне, пожалуйста.

– Собирался, потом передумал. Но с тобой выпью. – Рамон протянул гостье вино, сел рядом. – Рассказывай.

– В том и дело, что нечего рассказывать. – Вздохнула она, обхватив ладошками кубок. – Просто… все радуются, а я… не знаю… Я подумала, что кроме тебя не с кем поговорить – ты ведь тоже не любишь войну.

– Я рыцарь. – Рамон пригубил вина. – Я живу войной.

– Да… наверное. Но ты не поешь о былых битвах и не хвастаешься подвигами.

– Было бы чем хвастаться. – Проворчал он. Да что же с девочкой такое? – У тебя убили кого-то вчера?

– Нет… – Девушка поставила уже пустой кубок, снова взяла его, покрутила в руках. – Прости… сама не знаю, зачем пришла. Пойду, наверное.

– Сиди. Не хочешь говорить – не надо. Я сегодня тоже не лучший собеседник.

– Что стряслось? – теперь встревожилась она.

– Ничего. – Рамон пожал плечами. – Устал, только и всего. Пройдет.

Дурацкий вечер и дурацкий разговор. Нет, точно надо было напиться, а сейчас поздно. Но и отпустить девочку просто так… Не нравилось ему, как Лия смотрит в огонь, теребя в руках кубок – будь на ее месте мужчина, Рамон начал бы всерьез опасаться за серебро. Но исповедник из него, если прямо говорить, аховый. Эдгара бы сюда – тот бы мигом почувствовал душу, которую пора спасать и сел на любимого конька, даром что обычно людей боится. Хороший пастор из него выйдет со временем, зря Бертовин ворчит. Рамон снова покосился на девушку. Правду говоря, он спокойно посидел бы рядом и в тишине – с Лией вообще хорошо было молчать. Молчать и знать, что никто не хочет от тебя потока ненужных слов призванных лишь заполнить тишину и помочь убежать от размышлений. Он бы и сейчас так поступил – если бы не что-то слишком уж напоминающее отчаяние в ее взгляде.

– Когда ваши встали осадой у стен, – Сказала она, наконец. – В городе стали говорить о том, что чужеземцы вырежут всех мужчин, а женщин… тоже всех.

– А что, случилось по-другому? – невесело усмехнулся Рамон.

– Не всех. И меня ж ты не тронул.

– Был бы на твоем месте… скажем, Нисим – мог и убить. – Может, правда сейчас и не нужна никому, но врать не хотелось.

– Нисим защищал дом. И отец, и старший брат… А я решила, что они трусы, думающие только о себе и стащила нож. – Лия улыбнулась. – Я же выросла на сагах… Герои, погибшие на пороге дома, но так и не сдавшиеся. – Ее голос упал до шепота. – А потом я узнала, кто открыл ворота.

Да уж, девочке не позавидуешь. Рамон привык гордиться предками. Как бы ему жилось со знанием, что отец – предатель? Рыцарю нравился Амикам, он вообще любил эту семью, как свою, и слово «предатель» удивительно не подходило – но как ни крути, другого не было. Не ему судить, конечно, и вообще, упаси господь от подобного выбора… умирающий от голода город, сбежавший наместник – это вообще было недоступно пониманию, как можно бросить вверенных тебе людей? И семья на руках. Сам Рамон предпочел бы драться до конца – но у него никогда не было детей.

– Давно, года два назад. Одно время я его ненавидела, как ненавидела вас… – Она вскинулась. – Не тебя, нет, ты мне нравился… нравишься. Ты походил на любопытного путешественника, а не на завоевателя… твой брат, кстати, такой же… Или я сама себе это придумала, не знаю… словом, тебя ненавидеть не получалось, а остальных…

Господи, но неужели девочка настолько одинока, что ей больше не к кому с этим прийти? А с другой стороны – к кому? Он сам со многими бы рискнул быть настолько откровенным?

– Налей еще. – Она протянула кубок. Рамон поднялся, принес кувшин. Пояснил:

– Чтобы десять раз не ходить.

– Не бойся, я не напьюсь. – Она попыталась улыбнуться. Получилось не очень.

– По мне, так можешь хоть в стельку.

– Нет. Это слишком просто. – Она глотнула, отставила вино в сторону. – Время шло, я привыкла. А недавно… когда пришла весть о том, что сюда идет армия, я вдруг очень четко поняла, что мою семью они не пощадят. Освободители. В лучшем случае перебьют только тех, кто открыто переметнулся к вам. В худшем – точно так же вырежут полгорода. Чего церемониться с мужчинами, которые прислуживают врагу, и женщинами, делящими ложе с чужаками? И я поняла, что не знаю, кому желаю победы.

Лия обхватила руками плечики – маленький несчастный воробышек. Смотреть на это было невыносимо. Рамон придвинулся ближе, обнял. Утешитель из него не лучше, чем исповедник, но какой уж есть.

– Я запуталась.

Девушка уткнулась лицом в его грудь и слова получались нечеткими. От этого, или от того, что она вот-вот расплачется? Рамон подумал, что видел, как она плачет, только однажды – тогда, в самом начале.

– Я запуталась – повторила она и все-таки заплакала. – Я не знаю, где свои, а где чужие.

– И пришла с этим к чужаку. – Усмехнулся Рамон.

– Ну… да. – Лия подняла лицо, улыбнулась сквозь слезы в ответ на улыбку. – Совсем глупая, правда?

– Неправда. – Он провел ладонью по рассыпавшимся кудрям. Первый, кто сравнил девичьи волосы с шелковым покрывалом был поэтом, остальные – олухами. Да, и он сам тоже. Господи, что за чушь в голову лезет!

– Неправда. – Повторил Рамон. – Маленькая храбрая девочка.

– Я…

– Храбрая, не спорь. – Он коснулся пальцем губ. – Быть честным с собой – все равно, что встать нагишом перед чернью. Страшно. Куда проще когда решают за тебя, чьи цвета носить, и кого убивать. Решают, как надо.

– Я не знаю, как надо.

– Разберешься.

Лия снова спрятала лицо на груди. Оба молчали, но тишина перестала тяготить.

– Ты не чужак. – Прошептала она.

Рамон улыбнулся, устроил девушку поудобнее на коленях, прижал покрепче. Наверное, надо было что-то сказать, но красиво говорить он тоже никогда не умел, и только и оставалось, что баюкать в объятьях и ждать, пока она перестанет всхлипывать. Время сворачивалось вокруг, сплеталось с тишиной, застывало вокруг двоих мягким коконом, полным тепла и покоя. Рамон не знал, сколько это длилось – то ли миг, то ли вечность. Наконец, Лия подняла голову.

– Спасибо.

Он снова улыбнулся, в последний раз погладил шелковистые кудри.

– Вина налить?

– Там еще было. – Лия высвободилась, взяла кубок. – Наверное, я все-таки пойду, а то поздно будет.

– Оставайся, если хочешь.

– Нет, отец будет беспокоиться, я не сказала, куда пошла. Он вообще слишком сильно обо мне беспокоится… наверное, потому что мама умерла, когда рожала меня.

– Тогда пойдем. – Рамон поднялся, протянул руку. – Провожу.

Он так и не выпустил маленькую ладошку до самого дома девушки.

– Зайдешь? – спросила она у ворот.

Рамон покачал головой.

– Как-нибудь в другой раз.

Лия кивнула. Порывисто обняла, чмокнула в щеку.

– Ты хороший. Спасибо.

И исчезла за воротами.

Сумерки укрывали город фиолетовым покрывалом. Всю дорогу обратно Рамон пытался избавиться от ощущения шелковых волос под ладонями и легкого дыханья, щекочущего шею. И улыбался, сам не понимая чему.

Сквозь закрытые ставни библиотеки пробивался свет. Рыцарь нахмурился. Из его людей грамотным были лишь Бертовин и Хлодий – но оба так и не смог понять, чего ради можно часами просиживать над толстенными фолиантами. Велика радость – спина устанет, да глаза заболят. Значит, Эдгар, больше некому. Почему на ночь глядя?

– Что случилось? – спросил Рамон вместо приветствия. Сегодня что-то слишком часто приходится спрашивать, что случилось. Удался вечер, ничего не скажешь.

– Я уезжаю. Завтра, с утра.

– Уже?

Хотя какое там «уже», больше месяца прошло. По правде говоря, Рамон ждал этого раньше, куда раньше – потому и так торопился всюду успеть, так что едва не загнал и брата, и себя.

– Утром узнал, зашел к тебе, сказали – спишь.

– Велел бы разбудить, велика важность.

Эдгар смущенно улыбнулся. Мол, ты же меня знаешь. «Знаю» – так же, улыбкой ответил Рамон. Вслух спросил:

– Голодный?

– Нет.

– Тогда пойдем вниз, посидим. Здесь неудобно.

В библиотеке и вправду было неудобно разговаривать – стол, стул да книжные полки. места только для одного. По дороге Рамон приказал долить вина и сменить посуду.

– Пришел вроде поговорить, а не знаю, что сказать. – Нарушил молчание Эдгар. Разве что попрощаться.

– Погоди прощаться, еще завтра провожу. Едете с рассветом?

– Нет, с нами Дагобер едет, он сказал к полудню.

Рамон усмехнулся – маркиза на рассвете даже гром небесный не разбудит. Особенно после хорошей гулянки.

– Его-то что в Белон понесло?

– Вроде как меня представить… опять же переговорить, видимо, есть о чем.

Ну разве что так. Веселый, похоже Эдгару предстоит путь. Дагобер пока не сравнит вина во всех придорожных харчевнях, не успокоится. А пьяного маркиза непременно потянет на разговоры. И непонятно что лучше – начнет ли он задушевные беседы с представителями Белонского короля, нарочито вычеркивая из разговора Эдгара или сочтет того достойным внимания и будет заливаться соловьем всю дорогу. Хрен редьки не слаще.

– Вещи собрал?

Ну что за ерунду он несет? Не дитя малое, в конце-то концов.

– Было бы что собирать.

Странно как оно выходит – вроде бы столько всего сказать хочется, а слов нет, и даже те, что остались – пустые и ненужные.

– Ты там поосторожней, ладно?

Не то, снова не то. Скажи кому – на смех поднимут, квохчет над взрослым мужиком, точно мамка.

– Хорошо, буду поосторожней. Тепло одеваться не обещаю, но ходить по девкам и пьянствовать в дурной компании точно не буду.

Рамон усмехнулся:

– Уел. Выпьешь? – охнул, вспомнив. – Прости. Сейчас прикажу, чтобы воды принесли, или…

– Не мельтеши. – Эдгар вспомнил, что когда-то услышал от брата именно это. Странно, тогда он сам смущался и переживал, не зная, как его встретят и что дальше. А сейчас внутри была спокойная уверенность, хотя вроде бы ничего не изменилось – впереди по-прежнему незнакомая страна и чужие люди. Может быть просто изменился он сам?

– Налей нам обоим, что ли.

И в самом деле изменился. Три дня назад – господи, всего лишь три дня! – выхлебав полфляги он не только не заснул по дороге, но и не испытывал ни малейших признаков похмелья. Хотя разве дело только в этом?

– Не заснешь?

Эдгар пожал плечами:

– К полудню проснусь в любом случае.

– И то верно. – Рамон протянул брату наполненный кубок, сел перед камином. По правде говоря, лето здесь было куда теплее, чем дома. Но трудно было отвыкнуть о того, что камень стен прогревается, и не нужно топить по ночам, прогоняя накопившуюся за века холодную сырость, что гуляла в замке. Да и не хотелось отвыкать – изжариться никто не изжарится, а смотреть на огонь рыцарь всегда любил. Сидеть у камина, слушать треск поленьев и думать о чем-нибудь хорошем… например, о зеленоглазой девчонке с каштановыми кудрями… Тьфу ты, нашел время!

– Вернешься только со свадьбой?

– Да.

– Долго…

Эдгар глотнул вина.

– Сигирик сказал мне, что требуется от принцессы. Правду говоря, за отведенный срок эти знания можно вдолбить даже в совершенно девственный разум, а я все же надеюсь, что в Белоне девушек тоже учат наравне с юношами.

– Учат. Чем знатнее девица, тем лучше она образована.

– Что ж, будет интересно. Куда приятнее иметь дело с человеком, который уже умеет усваивать знания.

– Ага, оценил умных женщин. – Хмыкнул Рамон.

– Если совсем честно – я так до конца и не привык, что с женщиной можно говорить как с равным по уму.

– В Белоне привыкнешь.

– Наверное… Встретишь, когда вернусь?

– Если буду жив.

– Я буду молиться, чтобы получилось.

Рамон улыбнулся. Эдгар прислонился лбом к кубку – слишком хотелось завыть при виде этой улыбки. Но жалости брат не простит. «Брат…» Сколько лет Эдгар был уверен, что никогда не решится сказать это вслух. Где уж ему, ублюдку, пытаться встать на одну доску… спасибо и на том, что подобрали, да выучили. Рамон не снизошел, а принял как равного, и это казалось немыслимой, незаслуженной щедростью. А потом он приводил Эдгара в дома, в которых его одного не пустили бы и за ворота, всем видом говоря «любишь меня – полюби и его». Так что в конце концов его приняли в свете – и это тоже казалось немыслимым. Но случилось.

– Знаешь, а я к тебе… прирос. – Сказал Рамон. – Отпускать не хочется. Дурак.

– Я должен.

– Знаю. Просто… Говорю же – дурак.

– Не надоело на себя наговаривать?

– Больше не буду. – Улыбнулся Рамон, и улыбка эта была совсем не похожа на предыдущую.

Потом они говорили о пустяках, прихлебывая вино. Один из тех разговоров, который потом никак не получается вспомнить, потому что слова на самом деле не значили ничего. Потом Эдгара все же сморило. Проснувшись посреди ночи он обнаружил догорающий камин, свернутый плащ под головой и одеяло сверху. И мирно сопящего брата рядом. Эдгар улыбнулся и снова уснул – теперь уже до утра.

Здравствуй.

Сегодня я впервые почувствовал себя человеком, а не просто маменькиным сынком. Не знаю, может придет завтра и все начнется сначала. Но это завтра. А пока я почти счастлив.

Впрочем по порядку.

Я долго собирался съездить к соседу – тому, у которого я был оруженосцем когда-то. Спросить, не знает ли он, где в округе можно найти приличного оружейника и сколько примерно может стоить подгонка кольчуги – помнишь, я жаловался, что вырос из доспеха? Настолько отвык выбираться из дома, что даже такая мелочь казалась едва ли не путешествием. Словом, собрался с духом, приказал седлать коня, а конюх возьми и спроси разрешила ли госпожа.

Не знаю, что на меня нашло. Наверное, то самое фамильное бешенство, что заставило когда-то предка выйти на шатуна с одним ножом после того, как медведь не явился на суд… Порой мне кажется, что предки жили в каком-то особом мире, где все животные и даже растения были наделены разумом… впрочем, я отвлекся. Словом, не знаю, что на меня нашло – но я взял конюха за грудки и объяснил, что свернуть ему шею я смогу и без разрешения госпожи. И что я так и поступлю, если он еще раз усомнится, кто в доме хозяин.

Я не сказал матери, куда еду и надолго ли, так что когда вернулся, сцена была готова и декорации расставлены – не хватало только злодея, сиречь меня. Но я был изрядно навеселе – скажу тебе, яблочное вино у барона великолепное, а сыры с его лугов – еще лучше… Словом, я был пьян, весел и безжалостен. Посоветовал маменьке прекратить представление – ее слезы давно не вызывают ничего, кроме желания стукнуть чем-нибудь потяжелее, чтобы избавить, наконец, хрупкую женщину от треволнений этого жестокого мира. Маменька лишилась чувств.

Знаешь, я правду не знаю, что на меня нашло. Еще больше меня пугает то, что в тот момент я был совершенно искренен, так же как и когда грозился свернуть шею конюху. Наверное, я просто до смерти устал подчиняться.

Кстати поездка оказалась удачной – оказалось, что барон недавно переманил к себе оружейника. Так что завтра повезу кольчугу. Обещал сделать за две недели и согласился взять в оплату перстень. Пришлось соврать, что твой отъезд сожрал все наличные деньги. Ты ведь простишь меня за это?

Не знаю, как я встречусь с маменькой за ужином. Пойду, напьюсь, что ли. Но кольчугу я увезу. Иначе – к чему все это было? Прошу у господа сил настоять на своем и разума не перегнуть палку. Но я хочу, наконец, понять, что такое быть мужчиной, а не жить под мамкиной юбкой. Жаль, что не уехал с тобой, сейчас все было бы по другому. Что ж, сам виноват – сам и буду расхлебывать.

Рихмер.

Глава 12

Неделю после отъезда брата Рамон просидел что медведь в берлоге – носа никуда не высовывая. Вызов к герцогу оказался совершенно неожиданным. Вроде в городе не происходило ничего совсем уж из ряда вон – сплетни его люди приносили исправно, почесать языком солдаты любят не меньше чем женщины. Да и правду говоря, как еще у них развлечения, кроме выпивки, сплетен и баб? Словом, случись что, он бы знал – но ничего не происходило. Город затих, точно так же приходя в себя после страшного боя, ведь не было дома, где не потеряли бы если не родича, то друга.

Герцог принял его наедине, и Рамон в который раз про себя подивился оказанной чести. А может, просто господин до сих пор видел в нем оруженосца, потому и не церемонился. Указал на стоящую у стены лавку, сам, как это уже не раз бывало, опустился на ступеньки тронного возвышения.

– Примешь лен. – Начал он с места в карьер. – Через день проедешь с моим человеком, расставите межевые вехи.

Признаться, Рамон давно ждал чего-то подобного. С той армией, что осталась, много не навоюешь. Оставлять людей на службе тоже выходило накладно – ведь собравший армию сюзерен обязан был платить своим вассалам, если их служба продолжалась дольше сорока дней – а времени прошло куда больше и наверняка содержание армии влетало герцогу в немалые суммы. Оставалось либо распустить людей по домам, оставив себе лишь город и ближайшие окрестности, либо раздать земли, сняв с себя и содержание армии, и заботу о защите владений. Теперь оборона лена станет заботой самого ленника.

Рамон отогнал недостойную мысль о том, что возвращенные Эдгару деньги сейчас бы ох как пригодились. Впрочем… Матушке придется вернуть наследство, иначе он обнародует эту историю. До крайности дело не дойдет – мать побоится потерять репутацию добродетельной вдовы. Он полагал, что просто гневное письмо ничего не даст, матушка если упрется, так хоть кол на голове теши, а скандала не хотелось. Но, пожалуй, выбора не остается. Оброк с лена когда еще соберешь, да и драть с крестьян три шкуры себе дороже – не взбунтуются так разбегутся. Где их потом, в Кадане что ли разыскивать? А земли в Кадане много, куда больше, чем на родине, причем, говорят, на западе полно земель считай ничьих, леса непролазные, это тебе не дом, где с обжитого места снимешься – по миру пойдешь. Конечно, просто так крестьянин с земли не уйдет, хозяйство опять же, но если людей до края довести, они на все способны. Так что оброк небольшая подмога, а денег нужно будет много. Войско нанимать, прислугу в замок, который еще отстроить нужно и обставить – впрочем, бог с ним, с «обставить», успеть бы выстроить, да обжить, да с хозяйством разобраться так, чтобы наследник жил – не тужил. Постой…

– Лен наследный? – поинтересовался Рамон.

– Конечно.

– Прямых наследников у меня нет. – Дома земля переходила к старшему на тот момент мужчине рода, но здесь от сеньората прока не будет. – Право ожидания отдай Хлодию.

– Вот как? – Герцог поднял бровь. – Объясни. Он же мальчишка. И простолюдин.

– Получит лен – перестанет им быть. – Хмыкнул Рамон. – Наши предки так же начинали. Смотри: сыновей у меня нет. Если оставлять землю детям Авдерика – прока не будет, тебе ведь нужно, чтобы их обороняли, и чтобы было кого призвать, что случись. А случится наверняка, война не закончена и, сдается мне, долго еще не закончится. Я думал об Эдгаре – но он ничего не смыслит ни в том, как управлять замком, ни в военных делах, да и вообще мечтает лишь об одном – вернуться в столицу к своей науке.

– А оруженосец, значит, смыслит.

– Отец оруженосца смыслит – считай, всем знаниям о том, как управлять замком я ему обязан.

– Мальчик будет царствовать, но не править?

– Поначалу именно так. – Кивнул Рамон. – Ну и я подучу, сколько успею. Времени мало, но Бертовин после меня справится. А там парень выслужит рыцарство…

– Думаешь, выслужит?

– Уверен. Если ты специально не упрешься.

Герцог усмехнулся:

– Я, может, и не сильно хороший сюзерен, но палки в колеса достойному юноше вставлять не буду. Заслужит – станет рыцарем. Кстати, слышал – дома король собирается объявить, что теперь для посвящения особые заслуги не нужны. И без того многие знатные юноши увиливают от рыцарского звания.

– Почему? – искренне удивился Рамон.

– Не желают принимать на себя сопутствующие званию обязательства. – Скривился Авгульф. – Подумать только, до чего молодежь опустилась…

– Скажи еще «вот мы в их время»…

Герцог расхохотался.

– Действительно. Вернемся к нашему юноше. Если он окажется достоин, получит рыцарское звание. Женится на девице из какого-нибудь обедневшего рода – и потомки унаследуют лен уже как люди благородного происхождения. Хотя коситься все равно будут долго.

– Пусть косятся. А благородная кровь у них с Бертовином и без того.

– Ну да. – Герцог фыркнул. – Вы же незаконнорожденных тоже считаете потомками своего рода.

Он помолчал, обдумывая.

– Хорошо, пусть так. Значит, лен твой. Право ожидания у Хлодия… придется тебе искать другого оруженосца. Можешь идти.

Вернувшись, Рамон позвал Бертовина.

– Скажи, у тебя уже есть на примете кто-то, кто заменит наших?

– Да не то, чтобы… – покачал головой Бертовин. – Сам же знаешь, если люди хороши, они господина уберегут. Так что среди тех, кто сейчас свободен, большей частью молодняк недоученный. Оно, конечно, прямо сейчас наверняка воевать не пойдем, а ну как понадобится? И куда с такими?

– Приводи. Воевать не пойдем, а людей нужно будет много. Чтобы копье восполнить и на гарнизон замка хватило.

– Лен пожаловали, значит. – догадался Бертовин. – Хорошо, приведу, посмотришь. Будет хоть, чем заняться, а то от безделья рехнуться впору.

– Не рехнешься. Дел будет невпроворот, это я тебе обещаю. Еще: на этот лен есть право ожидания. Так что когда я буду мертв, люди присягнут новому владельцу замка. А ты останешься ему помочь.

– Это приказ?

– Нет.

– Тогда почему ты так уверен, что я останусь помогать новому господину? Дома тоже дел будет невпроворот – из господ только бабы да дети. Да и копье я собирался увезти.

– Спорим? – ухмыльнулся рыцарь.

– Спорить не стану. – Бертовин потер переносицу. – Объясни.

Рамон поднялся.

– Пойдем к Хлодию. Его это тоже касается.

– Его-то каким боком?

– Увидишь.

Когда они вошли в комнату, Хлодий торопливо сел, приглаживая встрепанные со сна волосы. Он много спал, как и полагается выздоравливающему. Рана заживала, юноша мог уже уверенно сидеть и все порывался подняться на ноги, но Рамон, посоветовавшись с лекарем, запретил. Торопиться, по его мнению, было совершенно некуда.

После обмена приветствиями, рыцарь устроился на лавке, Бертовин прислонился к косяку, скрестив руки на груди.

– Так все же, в чем дело? – спросил он.

Рамон перевел взгляд с одного на другого. Попытался сделать серьезный вид – не вышло, улыбка неудержимо расплывалась по лицу, точно в предвкушении удачной шутки. Когда он выбирал, кому оставить землю то меньше всего думал о том, чтобы кого-то облагодетельствовать или, тем паче, удивить. Но отделаться от мысли о том, какое выражение лица будет у обоих, не получалось. И он не обманулся в ожиданиях.

– Посмеялся, и будет. – Проворчал, наконец, Бертовин. – Теперь давай серьезно.

– Я совершенно серьезен.

– И ты полагаешь, ваши, благородные, это проглотят?

– Куда денутся. – Он посмотрел на Хлодия, который, похоже, лишился дара речи. – Лен обещан. Проявишь себя доблестным воином – будешь рыцарем. Тогда твои дети будут считаться благородного происхождения и когда им придет время наследовать, ни одна собака тявкнуть не посмеет.

– Я… – мальчишка пошел разноцветными пятнами. – Я постараюсь.

– Да уж постарайся. Я с того света тебя не достану, но у отца, вон, – он кивнул в сторону Бертовина, – если что не заржавеет уши надрать, и не посмотрит на звание.

– Не заржавеет. – Подтвердил Бертовин. – Хоть бы спасибо сказал, остолоп.

Рамон жестом остановил открывшего было рот оруженосца.

– Службой отблагодаришь. До сих пор поводов упрекнуть у меня не было – надеюсь, и теперь не появятся.

– Не появятся, господин.

– Хорошо. – Рыцарь вышел, поманив за собой Бертовина.

– Просто так сказать не мог, без выкрутасов? – поинтересовался тот, когда дверь за спиной закрылась.

– Извини, не удержался. – Улыбнулся Рамон. И тут же бросился поднимать упавшего было на колени воспитателя.

– Уймись. Если начать считаться, кто кому больше должен, то не уверен, что результат будет в мою пользу. Так что уймись. Теперь о деле. Пошли ко мне.

– Между нами. – Продолжил он, устроившись у камина. – Для мальчика это скорее задел на будущее, нежели заслуженная честь. Он хорош, очень хорош но…

– Но пока этого ничем не заслужил, понимаю.

– Хорошо, что понимаешь, Хлодию только не сболтни. Уверенность ему понадобится, и еще как. Рана эта некстати, по-хорошему его бы с нами взять, посмотрел бы, да попробовал сам место для замка выбрать – а там бы обсудили, почему так, а не этак.

– Кто мешает потом объяснить?

Рамон покачал головой.

– Потом не то, на готовое. Надо, чтобы сам пораскинул мозгами. А мы бы поправили, если что.

Взять бы парня с собой, в самом-то деле. Но в повозке он не поедет, а верхом, даже если и усидит – в чем Рамон сомневался – не ровен час, рана воспалится. Останется парень без ноги, и тогда и с перспективой рыцарства, и с леном ему придется распроститься. Герцогу нужны воины, а не калеки. Рамон оставил эту мысль и продолжил:

– Завтра, когда приведешь людей разговаривать… Подумай, как сделать так, чтобы Хлодий мог слышать и мотать на ус.

– Хорошо.

– Тогда ступай. Остальное завтра.

Завтра скорее всего весь день уйдет на разговоры, даст бог, найдется подходящий человек, хотя бы один. Бертовин отбирал людей очень придирчиво, да и сам Рамон по части строгости ему не уступал. Вечер уйдет на то, чтобы расспросить Хлодия, что из дневных разговоров тот запомнил и какие выводы сделал. Хотя по-первости наверняка ничего не поймет – ну да ладно, время есть. Немного, но есть, а мальчик смышлен. Следующий день они потратят на осмотр владений. Два часа верхом туда, да два обратно, это не считая, сколько займет провести межу, да оглядеть все хорошенько. Весь день, скорее всего, и уйдет. А что после того – видно будет. Что ж, как он и обещал Бертовину, дел окажется по горло.

А сегодня, пожалуй, можно и побездельничать. Амикам, помнится, говорил, что его дом открыт в любое время, правда, Рамон старался не злоупотреблять подобной любезностью, вламываясь совсем уж без предупреждения. Он отправил мальчишку с запиской, и велел седлать коня. В конце концов, есть Лия. И даже если ее отец занят настолько, что не может принять гостя, она-то наверняка свободна – ну какие дела, право слово, могут быть у юной девушки? А погода нынче чудная – в самый раз для верховой прогулки.

Амикам действительно оказался занят. Настолько, что уделив гостю едва ли четверть часа, откланялся, оставив на попечение дочери.

Лия проводила взглядом отца.

– Он сегодня не в духе, извини.

– Что-то случилось?

– Налоги. Вчера узнал – сегодня весь день считает и ругается, мол, десятину туда, десятину сюда, да налог власти, этак и вовсе без штанов останешься. – Она улыбнулась.

– «Туда» – это церкви. – Догадался Рамон. – а «сюда»?

Налог герцогу побежденные платили едва ли не с самых первых дней после падения города.

– Нашим храмам.

– Зачем? – Рамон удивился. Смысл платить обслуге идолов, за которыми не стоит никакой силы, ускользал от его понимания. За церковью власть, даже если оставить в стороне вопрос веры, а какова власть храмов?

– А тебе не приходило в голову, что мы все еще чтим наших богов?

Рыцарь хотел было съязвить: не заслуживают почитания боги, не защитившие свой народ. И прикусил язык. Это Эдгара можно было дразнить, зная, что тот не обидится. Пикировки доставляли удовольствие обоим, и их отчаянно не хватало сейчас, когда брат уехал. Но девочка может расстроиться – а ей и без того несладко, особенно если вспомнить последний разговор. Ох, а сам-то хорош – за всю неделю не удосужился спросить, как она, да и сейчас бы не пришел, если бы прогуляться не захотелось. А сейчас вроде как и спрашивать неловко – опомнился, называется. Он пригляделся к Лие, выискивая следы того смятения, что видел тогда. Но сейчас она выглядела и вела себя как обычно, а что там в душе – поди догадайся. Рамон мысленно обругал себя последними словами. Поймал вопрошающий взгляд девушки и вспомнил, что не ответил.