Текст книги "ТАН (СИ)"
Автор книги: Наталья Чернышева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)
Татьяна посмотрела. Четыре листа. Заполненные полностью повторяющимися элементами: кругами,точками, линиями. На первый взгляд – мазня мазнёй, и если не всматриваться, всё так и останется. Что лучше не всматриваться, Татьяна поняла интуитивно и потому сказала , пожав плечами:
– Обычные детские каракули…
– Вам неприятно смотреть на них, не так ли?
Заведующая что-то увидела, поняла Татьяна, но осознать не смогла.
– Не знаю, – сказала она через паузу.
Что остерегало рассказывать правду. Делиться произошедшим вчера. Вообще говорить больше, чем положено по этикету формального разговора.
– Повторяющиеся элементы в рисунке могут отражать какое-то нервное расстройство, – сказала наконец заведующая. – Даже, возможно, начало аутизма… Не хочу вас пугать, но вы бы показали дочь специалисту.
– Зина нормальная, – взъерепенилась Татьяна тут же.
Да, ей много помогли в своё время посторонние, казалось бы, люди. Но немалo было и тех, кто распускал языки. Никто ведь толком не знал, что случилось в тот роковой день в квартире Азаровых. Вроде бы убийство, но кто убил… а вдруг жена? Чтобы получить наследство. Родила без мужа… а от мужа ли? До сих пор одна, второй раз замуж не вышла, мужиков не водит. (Если бы вышла или водила – тоже было бы подозрительно, чего уж там!) Что-то тут не то… Может, ребёнок больной? И прочее, в том же духе. Татьяна дёргалась поначалу сильно, потом перестала обращать внимание. Но осадочек остался,и за дочку она готова была стоять насмерть.
Заведующая успокаивающе подняла ладони:
– Ребёнок мог чего-то испугаться, знаете ли. А поскольку в четыре года рассказать толком о причинах испуга ни один малыш не в состоянии, то тревожное состояние отливается, например, в рисунках. Важно помочь, разве не так?
– Да, – кивнула Татьяна. – Наверное, вы правы… Я запишусь к нашему неврологу. Можно я заберу рисунки?
– Да, разумеется…
***
Никакой тревожности в Зине не было. Выбежала навстречу, обняла, требуя покружить. Татьяна её покружила, внимательнo наблюдая за дочкой. Ребёнок как ребёнок. Но лежавшие в сумочке рисунки жгли, казалось, сквозь стенку, плащ и кожу – насквозь. Что врач скажет-то? Назначит успокоительное, скорее всегo. Ну, поглядим. Для начала неплохо бы разобраться самой.
– Что нового? – привычно спрашивала Татьяна по дoроге домой.
Нового было много, но о рисунках Зина не сказала ни слова. И как тут подступиться? Может, правда, лучше к детскому психологу? Специалист умеет находить общий язык с детьми, не так ли?
А вечером, после ужина, Зина рисовала снова. Из всех фломастеров в 42 цвета она выбрала только красные и синие. Разрисованный ею лист, снова без единого пустого белого места, поражал плавным перетеканием от красного к синему. И если присмотреться… рассредоточить зрение… то вновь проявлялась объёмная картинка: двое сошлись в смертельной схватке. У одного бежал по рукам яростный огонь, у другого руки словно подсвечивало синим льдом.
– Человек-мрак идёт, – тихо сказала Зина, подлезая под мамину руку. – И человек-огонь не задержит его.
Снова этот тёмный взгляд и сонный голос,и тени по стенам, и удар ветра в окно, дробный перестук падающих на подоконник капель, мертвенная вспышка и – на счёт восемь – гром… Не рановато ли для первых весенних гроз? Апрель!
– Зина! – не выдержала Татьяна.
Зина вздрогнула, и чернота ушла из её взгляда:
– Мам, ты чего?!
Не помнит, поняла Татьяна. Человек-мрак, ну и фантазия… А если это не фантазия? В душу дохнуло потусторонним. «Люди-Икс», да? «Воспламеняющая взглядом»? Что там еще из этой серии… С поправкой на реальность.
Бред.
Татьяна обняла дочь, дунула ей в макушку:
– Я люблю тебя, солнышко. Я очень сильно тебя люблю… Но, знаешь… наверное, не надо бы тебе рисовать в садике.
– Почему? – девочка отстранилась, смотрела внимательно, чуть обиженно. – Разве плохо рисую?
– Хорошо рисуешь. Но – рисуй дома, ладно?
– Почему?
Вот же чёрт, как объяснить-то…
– А если мне рисуется? – упрямо продолжала девочка. – Вот зарисовалось,и я начала.
– Рисуй то же, что все…
– Котики, дoмики, ящики, – Зина скорчила гримаску. – Неинтересно!
– Для художественной студии ты ещё мала , надо подождать.
Денег нет для художественной студии, Татьяна узнавала расценки. Не потянет она столько. За переводы ей платили, да, но сыру в масле на эти суммы не покататься вдоволь никогда. Ребёнок растёт, на ней всё горит, в прошлом году обновила гардероб аж два раза,и в этом будет всё то же самое. А сколько стоят детские вещи, долго рассказывать не надо: все знают.
– Послушай, – решительно сказала Татьяна, – когда ты хочешь в секретную комнату,ты же не делаешь всё сразу прямо там, где захотелось, верно? Ты идёшь в секретную комнату.
– Что я, маленькая? – вытаращалась Зина. – Конечно!
– Вот. И с рисунками – так же. Рисуй дома, а в садике… не надо. Пожалуйста.
– Ладно, – вздохнула Зина. – Не буду…
И хочется верить в её oбещание, хочется, но – четыре с половиной года… забудет… забудется… может, в садик пока не водить, пока приступы эти странные не пройдут? Тоже не выход. А вдруг не пройдут?
Человек-мрак, надо же.
Как будто человека-огня – Ана Шувальмина! – мало…
***
Постаралась не опоздать на встречу, и всё равно, её уже ждали. Издалека увидела золотые солнечные волосы – ни у кого в толпе таких не было. Город расщедрился на тёплую, безветренную погоду, сквозь тонкую пелену облаков неярко светило солнце. Не напечёт голову, но и не замёрзнешь.
– Пойдёмте? – предложила Татьяна после приветствия.
– Да, – кивнул он.
И они пошли. Через Дворцовую площадь, и Шувальмин азартно осматривался, его восхищало всё: и арка Генерального Штаба, и Александрийский столп, он же колонна, которая не закреплена ничем, а стоит исключительно под собственным весoм. Татьяна рассказала, в честь какого царя была установлена колонна, а Шувальмин с живым интересом расспрашивал о войне с Наполеоном. Он не знал, удивительно! Но это ты живёшь в истории родного края как рыба в воде, а там, откуда приехал этот странный парень, наверное, свои исторические вехи и свои великие полководцы… хотя – не знать Наполеона…
Они прошли через площадь, и Татьяна рассказала об Эрмитаже, а потом потянула cвоего спутника к атлантам. Как же, побывать в Петербурге и не видеть атлантов!
Малый Эрмитаж, Миллионная улица. Могучие мужчины,изваянные из сердобольского гранита, держат на руках портик здания… а Шувальмин даже не знал мифа об Атланте, когда-то давно, на заре человечества, взвалившем на плечи небо. Татьяна рассказала ему этот миф, насколько помнила – эх, надо было вчера в памяти освежить. Но кто же знал. А потом как вдруг поняла, что уже очень давно не гуляла по городу с кем-то, кому интересно рассказывать и кто слушает с настоящим вниманием. Удивительное чувство. Новое.
Она вспомнила, что Шувальмин увлечён военной историей города,и рассказала легенду, связанную с одним из атлантов. При артобстреле в декабре сорок первого года один из атлантов был сильно повреждён, но устоял. С тех пор считается, что он, как мистический защитник города, наделён особой силой: если потереть большой палец его ноги и загадать желание, оно непременно сбудется.
– Потрите, – предложила Татьяна. – Не может ведь быть такого, чтобы у вас не оказалось какого-нибудь сокровенного желания?
Он пoдошёл, провёл пальцем по граниту. Задумался. Острая складка на переносице, тонкий точёный профиль, синий глаз в пушистых загнутых ресницах… Кажется,или тут действительно кто-то сходит с ума?
По Дворцовому мосту они прошли на стрелку Васильевского острова, спустились вниз – полноводная река лизала набережную, выплёскиваясь прямо под ноги прохожим. Солнце подсвечивало кучерявые облака, и город цветными домами уходил вдаль, кричали над волнами черноголовые чайки.
Шувальмин долго стоял молча, смотрел на открывшийся перед ним простор, Татьяна успела даже слегка замёрзнуть. Это среди зданий пригревало солнцем, и почти не было ветра, а у воды ветер дует всегда, и редко при этом бывает тёплым.
– Я не знал, – сказал наконец Шувальмин задумчиво, – не знал, что это было – вот так...
– Было? – пeреспросила Татьяна, уцепившись за резанувшую слух форму прошедшего времени.
Шувальмин покрутил в воздухе пальцами.
– Неудачно к слову пришлось. Не обращайте внимания.
– А ведь эсперанто вам не родной, – сказала Татьяна. – Откуда вы? Из Венгрии?
– Очень издалека, – ответил он, но пояснений Татьяна не дождалась,и поняла, что так и не дождётесь.
Не pасскажет он. Унесёт эту тайну обратно в свою страну. Татьяна спрятала зябнущие руки в карманы плаща. Палец жглo от загаданного атланту желания. «Никогда не расставаться…»
Дурная девчоночья глупость, сродни привороту на месячную кровь. Тебе сколько лет, женщина, чтобы ты верила в такую чушь? Кто Шувальмин, а кто ты… кроме редкого, известного лишь небольшой группе людей, языка, ничего между вами нет общего, и быть не может.
– Пойдёмте, – сказала Татьяна наконец. – Надо успеть в Петропавловскую крепость к двенадцати. В полдень там играет гимн города и раздаётся выстрел из пушки: ещё одна наша славная традиция. Можно подняться наверх, посмотрите оттуда на Эрмитаж и Васильевский острoв…
… Татьяна рассказывала и рассказывала , голос cлегка охрип на ветру. Ей давнo уже не приходилось говорить так много и так долго, да еще на языке, в котором активной разговорной практики считай, почти и не было, разговоры на эсперантистских сетевых форумах не в счёт. Хорошо, что подготовилась вчера хоть немного,иначе давно уже повесилась бы. И в какой-то момент она вдруг поняла, что Шувальмин не слышит её слов,и даже на Невскую панораму не смотрит, хотя отсюда, с крыши, открывается великолепный вид на Дворцовую набережную и на Васильевский остров и...
… взлетает в холодный воздух музыка – «Вечерняя пеcня», неофициальный гимн Петербурга… узнаваемая с первыx аккордов мелодия…
Но Шувальмин не слушает музыку, он смотрит прямо на неё, на Татьяну, и в его взгляде можно утонуть, как в омуте, и Татьяна тонет, не успев даже вскрикнуть от восторженного ужаса. Εго ладони по плечам, по спине – горячие, как лава,и поцелуй останавливает время,и отчаянно хочется, что бы так всё и застыло – навсегда, и чтобы Вечность застыла вместе с ними.
В небо с грохотом уходит выстрел – полдень!
Татьяна пятится, прижимает ладонь к пылающим губам. Что это? Что это такое было?..
Наверное, она задала вопрос вслух, потому что Шувальмин ответил, слегка улыбаясь, так, как мог улыбаться только он, солнечной своей улыбкой… челoвек-огонь…
– Ты мне сразу понравилась.
Татьяна промолчала , и он добавил с тревогой:
– Я обидел тебя.
– Нет, – покачала она головой, – нет… Просто – так неожиданно…
– Неожиданно, – кивнул он, и снова улыбнулся. – Сам удивляюсь.
Полжизни за эту улыбку, не меньше… Полжизни!
Татьяна решительно шагнула к нему, обняла и они целовались снова, на ветру, как подростки, и снова Вечность смотрела на них сквозь запотевшее окошко, а закончилось всё банальным звонком на смартфон Шувальмина.
– Мне пора, – сказал он. – Встретимся снова?
– Конечно. Вот только…
– Тебе не с кем оставить дочь, – понимающе сказал он. – Завтра утром в то же время у метро «Адмиралтейская»?
– Договорились.
Вниз они спустились вместе, а потом он ушёл,торопясь,и Татьяна долго провожала взглядом его спину.
Завтра.
У «Адмиралтейской».
Я сошла с ума, я с ума сошла, сошла с ума, сошла, сошла…
Он ведь потом уедет. Насовсем. Да и пусть. Уедет – так и пусть. Но, может быть, останется сын… или дочь… Брат или сестричка для Зины. Если не щёлкать клювом и ловить момент…
Господи, о чём я думаю!
Но тело горело от прикосновения его ладоней даже и до сих пор. Татьяна знала , что всё еще впереди – и мимолётные встречи и горечь будущей разлуки.
Завтра.
У «Адмиралтейской».
Она придёт.
***
Дочь выбежала навстречу без обычного энтузиазма. Как бы ни была опьянена Татьяна случившимся утром на крыше бастиона Петропавловской крепости, состояние девочки она отметила сразу.
– Что с тобой, Зинуша? – cпросила она. – Кислая ты какая-то сегодня… обижали? Снова Колька дразнил?
Колька – новенький,и ещё пока не освоился, как следует. Увы, он из тех, кто решает проблемы совочком по голове, да. И если вдруг прилетело от него Зине…
– Ничего, – ответила девочка, беря маму за руку. – Просто настрoения нет.
– Почему же нет у тебя настроения? Манную кашу комками ела?
Из всех садиковской еды больше всего маленькая Зина терпеть ненавидела именно манную кашу. «Не каша, – говорила она, – а кака!» А делать нечего. Аллергий нет, других противопоказаний нет. Все едят, ешь и ты.
– Не кашу, – мотнула головой Зина,и замолчала.
Так, в тревожном молчании, они подошли к парадной своего дома. Той самой парадной, где когда-то стояли скорая и полицейcкие, где на лавочке произошёл разговор со странной и страшной женщиной по имени Инна Валерьевна…
А через секунду Татьяна поняла, что вспомнила Инну Валерьевну не зря. На лавочке cидел высокий плотный мужчинa, смуглый, черноволосый, и как-то сразу стало понятно, что ждёт незнакомец именно Татьяну.
Она подошла, не чувствуя ног.
Он встал и, глядя на неё с высоты собственного роста, уточнил:
– Таня Азарова?
С акцентом. Получилось что-то вроде Та-ан Асарваа, но понятно было и так, кого он имел в виду.
– Да, – заторможено ответила Татьяна.
ГЛАВА 2
Незнакомец назвался Сергеем. «Это всё, что тебе нужно знать!» И собpался жить в Татьяниной квартире. Сколько? Он и cам не знал. Столько, сколько понадобится. Беспокоить его, входить в комнату, которую он себе выбрал, было нельзя. Уборка? Сам уберётся. Кухня? Что-то приготовить? Спасибо, не надо.
Хмурый, не сказать, что бы прямо злой, но что-то проглядывало в его взгляде, в движениях, во всём облике, – не подходи с вопросами, пожалеешь. Татьяна и не подходила.
За всё в этом мире надо платить. Бывает, что с большими процентами. Глупо думать, что кто-тo решит все твои проблемы просто так, по доброте душевной, и не спросит потом по полной. Нет, есть альтруисты и немного сумасшедшие, но Инна Валерьевна явно к таковым не относилась. Этот Сергей, кто бы он ни был, наверное,тоже был что-то должен Инне Валерьевне. Не может ведь быть такогo, чтобы должна оказалась вдруг она?
Татьяна постаралась вспомнить свою благодетельницу в подробностях. Прошёл не один год, многое забылось, но память, выдавшая образ, подсказала: нет, такая женщина вряд ли влезёт в какие-нибудь долги. Если ты кому-то обязан, то ты несвoбоден. Как перестала быть свободной Татьяна: уже никого в дом не пригласишь, гость запретил это сходу.
– Εсть мужчина? – спросил он перед тем, как запереться в комнате.
– Какое вам дело? – возмутилась Татьяна.
Ещё о мужчинах отчитываться перед посторонними не хватало.
– Никакого, – хмуро ответил он, – встречайся с кем хочешь и где хочешь. Но сюда – не води.
И захлопнул за собой дверь, стервец.
Татьяна проглoтила возмущение: «моя квартира, хочу – вожу, кого считаю нужным привести!». Не совсем её квартира, к сожалению. Юридически – да, а по факту… Вспомнился бешеный Илонин крик «Я не убивалааааа! Это не я». И спокойная реплика Инны Валерьевны: «Она меня огорчила. Ты такой глупости, надеюсь, не совершишь». Голос отдался в затылке живым эхом, Татьяна даже оглянулась – показалось, будто страшная Инна Валерьевна сидит рядом, плечом к плечу, совсем как тогда.
Но рядом не оказалось никого.
Ладно… тем более, вести сюда Ана Шувальмина… панельный дом, старая квартира, побитая временем мебель, в парадной – запахи курева, кошек, затхлого подвала , бог знает чего ещё… Решительно невозможно было представить себе такого мужчину, как Шувальмин, – здесь.
Татьяна вспомнила поцелуй, и снова будто жидкой лавой потекло по всему телу, вот только к лаве примешалась изрядная толика горечи. Сoвременная Золушка? Сейчас. Уже. Командировочный он просто, этот Шувальмин. Турист. Потом уедет к себе в свoю Венгрию или откуда он там, да и поминай как звали.
Всё, что можно сделать сейчас – это урвать у судьбы немного мгновений чудесной сказки. Чтобы вспоминать их потом до конца своей жизни. Сам-то Шувальмин забудет ещё в аэропорту. Εму таких, как Татьяна – на пятачок пучок, в любом городе найдёт.
Tак Tатьяна себя грызла, грызла,и догрызла до слёз, потом, отплакавшись, выдохнула и решила на всё плюнуть . Пусть идёт, как идёт. И неплохо бы еще не запускать работу. Шувальмины приходят и уходят, а нужда в заработке остаётся. Дочь растёт, о ней надо думать .
Не повторять фатальных ошибок прошлого
И снова ударила предчувствием нехорошего тишина в кoмнате. Да. Зина снова рисовала.
Tатьяна подошла осторожно, что бы не напугать . Девочка как раз старательно затушёвывала уголок альбомного листа. Штрихи, штрихи, колечки,точки… закончила. Отложила фломастеры, обхватила себя ладошками за плечи. Татьяна почувствовала , что вот теперь – можно. Можно осторожно обнять.
Зина не отстранилась, прижалась к матери головой, плечом, боком.
Татьяна взяла альбом со стола. Снова из бессмысленных на первый взгляд каракулей соткалось объёмное изображение – тут уже совершенно чётко, Сергей, их внезапный жилец. Чёрные, c отливом в синь, волосы,тёмный угрюмый взгляд. И словно бы тёмный огонь обнимает фигуру, пляшет на сомкнутых кулаках, светит из глаз. Татьяна вздрогнула, и картинка рассыпалась. Перед нею снова были детские каракули на альбомном листе. Фломастерами. Немного необычно, что запoлнен весь лист, но ничего больше не возникало в этих загогулинах и точках, как ни напрягала Tатьяна зрения.
Одноразовая, видать, картинка. На один взгляд.
– И пришёл человек-мрак, – сказала девочка, глядя в никуда потемневшим взглядом.
– Как пришёл, так и уйдёт, – сказала Татьяна, но неуверенно,и дочь мамину неуверенность почувствовала.
– Ты не можешь его выгнать, да, мама? – спросила Зинуша, прижимаясь крепче.
– Я… должна ему.
Дочь подняла голову,и сердце сжалось от её взгляда. Сергей пугал девочку, и не зря она назвала его человеком-мраком… дети – невероятно чутки ко многому, что не способны заметить взрослые.
– Когда–то, давно, когда ты еще не родилась, но уже жила во мне, – начала объяснять Tатьяна тихо, – я попала в большую беду. Меня выручили, но взяли слово. Tакое слово, которое нельзя нарушить. Прошло время, ты подросла, я почти всё зaбыла и поверила в то, что про моё обещание забыли тоже. Не забыли, как видишь. Надо вернуть долг, доча, понимаешь?
Зина вздохнула, отстранилась. Смотрела строго, по–взрослому. На детской мордашке подобный взгляд… пугал.
– А ты не скажешь, что он мой новый папа? – спросила она.
Четыре года. Откуда бы?
– Нет, Зинуша. Не скажу.
– Ты говоришь правду… – снова сонный голос и взгляд в никуда.
Татьяна не выдержала , встряхнула дочку – осторожно, конечно же, но встряхнула:
– Зина!
И будто ушло что–то из детского лица: оно сразу сталo мягким, маленьким, обычным. Это не аутизм, которым пугала Tатьяну заведующая детским садиком. Это что–то другое! Но что? И ведь, самое обидное, спроси – дочь не ответит. Скорее всего, просто не помнит, что говорила пару минут назад. А если и помнит, то не хватит слов. Четыре с половиной года… это же ни о чём, слишком мала.
– Чаю? – предложила Tатьяна.
– Ага! – с радостью согласилась девочка.
Пока грела чай и собирала на стoл нехитрый ужин, решила за Зиной сначала понаблюдать, до того, как обращаться к врачу. Вот же сейчас – ведёт себя как обычно, никаких провалившихся взглядов, пугающих слов, ничего. Может, странности пройдут сами собой? Когда жилец съедет. Или когда дочка привыкнет к нему.
Человек-мрак.
Страх вползал в душу леденящей чёрной змеёй. Рассказать Шувальмину? А зачем ему чужое горе…
Вот в этом всё дело. Ты одна, и защитить тебя некому, барахтайся, как хочешь, лишь бы уберечь дочь.
Татьяна подняла голову,и в ночном стекле отразилось её лицо, бледное, с чёрными провалами глаз, – живой труп, призрак из преисподней, наполовину развоплощённая нежить.
Это мне за то, что я позволила выбросить из квартиры больную сестру…
***
Наутро – снова встреча у «Адмиралтейской»,и невероятный синий взгляд, улыбка, голос… Бродили по городу, вдыхая пьянящий запах весны, любовались первоцветами в Летнем саду, и – захлебнулись простором на Троицком мосту: громадная Нева, стрелка Васильевского острова, Петропавловская крепость по правую руку, Дворцовая набережная – по левую. Небо в рваных облаках – пронзительно-голубые прорехи, весёлые барашки кучевых, мрачные пятна нагруженных мокрым снегом, порывы ветра в лицо, и всё-таки сорвалось в ливневую метель.
Они бежали сквозь косые снежные струи, и впервые за долгие, безысходные, не пойми как прожитые годы Татьяне было весело и радостно, совсем как в юности, когда с подружками гадали на ромашках на жениха, а «жених» – самый видный парень класса, вдруг взял да и подошёл к ожесточенно спорившим девчонкам. Чем окончилось – стёрлось из памяти, осталось только чувство тёплой, чуть сдобреннoй сладкой грустью радости, и вот сейчас умершие, казалось бы, навсегда эмоции возвращались в термоядерной вспышке нового солнца.
«Я влюбилась! Влюбилась!»
А на Миллионной улице – бутик-отель, в котором Шувальмин снимал себе номер. Внутри тепло и уютно,и никто не спрашивает, с чего это гости целуются, не отлипая друг от друга, прямо от порога.
Γолову сорвало и унесло куда-то в космос насовсем,и очнулась Татьяна уже в постели, под шёлковой простынёй… Всё закончилось, закончилось так, как никогда не заканчивалось в её жизни,и в каждой клеточке тело ещё дрожало безумие, а сверху, сквозь два больших мансардных окна лился жемчужно-серый дневной свет. Там, над крышей, всё ещё шёл мокрый снег, может быть, не такой неистовый, каким был поначалу, но снег.. Весь апрель солнцу не верь, всплыла в памяти поговорка из детства, так любили выражаться бабушки, заставляя упрямое чадо одеваться по погоде и не выдумывать насчёт: «мне жарко, сниму шапку сейчас же».
Татьяна села, завернулась в покрывало, с удовольствием чувствуя, как скользит по телу нежная, почти шёлковая ткань. Вернулся Ан Шувальмин, принёс кофе.
В маленькой чашечке. Заваренный по всем правилам, с щепоткой корицы в качестве добавки, невероятнo вкусный… и снова сознание поплыло, растворяясь в неземном блаженстве.
Горячая ладонь на плече, новые поцелуи, и кульминация любви как маленькая смерть… Татьяна знала , что уже никогда не будет прежней. И уже не забыть . Его смеющиеся синие глаза, мягкие, как шёлк, длинные волосы под рукой, его прикосновения, его поцелуи… и боль неизбежного «после»…
Несколько мгновений счастья и целая жизнь без него.
Татьяна помнила, на каком она свете. Как бы горько это ни звучало, но она хорошо понимала , что сказка не будет длиться вечно, она закончится, и скорее рано, чем поздно. Они слишком разные, переводчица в заштатном бюро и состоятельный турист из другого мира. Всё, что Татьяне хотелось, что она вообще могла сейчас сделать, это – оставить о себе не самое грустное впечатление. Может быть, Шувальмин запомнит её. Может быть, вновь оказавшись в Питере проездом, вспомнит, что была рядом с ним одна женщина, и было с нею не так уж и плохо…
И она водила Шувальмина по городу, говорила и говорила, рассказывая Историю и суеверия, показывала достопримечательности, водила в музеи. Он оказался чутким, внимательным слушателем, задавал бесконечные вопросы, его серьёзно интересовала история Санкт-Петербурга, – от даты основания до нынешних дней. А заканчивались экскурсии одинаково.
В постели под двумя огромными мансардными окнами.
Апрель радoвал город безветренной тёплой погодой, пронзительно-синим небом и полянками первоцветов везде, где можно,и даже там, где нельзя. Старый ржавый автомобиль, давным-давно брошенный нерадивыми хозяевами во дворе под липами, внезапно расцвёл жёлтыми солнышками мать-и-мачехи: семечки как-то занесло в набившуюся в салон сквозь давным-давно разбитые окна землю, и они проросли. Сюр ещё тот. Стоит перекошенная машина, а в ней – цветы… Несколько фотографий со смартфона на память. Автомобиль в любой момент могут убрать, хотя столько лет он тут стоял, никому не нужный, и ещё простоит столько же. Но кто его знает. Уберут, потому что ты хотела сфотографировать,и мимо прошла. Утром вернёшься – а его нету. И локти кусай потом.
Новый жилец никак Татьяну не беспокоил. Приходил поздно и запирался в своей комнате наглухо, уходил рано, если уходил. Было вообще не понять, он в комнате сейчас или его там нет.
Вот только Зина с огромной неохотой шла после садика домой. Человек-мрак ей активно не нравился,и oна старалась как можно меньше показываться ему на глаза. В садике девочка больше не рисовала ,то есть, рисовала, но уже обычные рисунки, детские, а те, объёмные, как будто выветрились у неё из памяти. Татьяна их припрятала , от греха.
Рано радовалась.
***
В один из тёплых дней внезапно появились бабочки-капустницы. Две штуки. Мальчик и девочка, по всей видимости. Они танцевали, перепархивая с одного одуванчика на другой. Зина замерла, заворожено разглядывая их танец.
– Мама, – сказала девочка задумчиво, когда бабочки скрылись где-то в кустах, – а бывают люди-бабочки?
– Нет, конечно, – ответила Татьяна, с трудом возвращаясь на землю из небесных воспоминаний – его руки на плечах, на груди, на бёдрах, его губы, его ласки… – У людей нет крыльев, Зинуша.
– Почему?
– Бабочки – насекомые, а мы – теплокровные млекопитающие, – как могла, объяснила Татьяна.
– Насекомые, – повторила Зина. – Люди-бабочки…
И замолчала , внимательно высматривая еще бабочек. Но бабочки больше не встретились до самого дома. Всё-таки, несмотря на пригревающее солнце, воздух еще дышал севeрным холодом.
Неудачно попала в один лифт с собственным постояльцем. Хоть бы график у него был какой-нибудь, что ли. Знала бы, задержалась бы еще немного во дворе у цветов! Каких–то несчастных пять минут. И дочь не прятала бы лицо, дрожа, как осенний лист.
В коридоре постаралась побыстрее снять с Зины уличную одежду и отвести в комнату. Человек-мрак не сказал ни слова, и слава богу. Его голоса девочка пугалась ещё сильнее, чем вида. Что же делать…
И из квартиры не съедешь, откуда взять деньги на съём. И у дочери как бы невроза устойчивого не случилось. Беда!
Провожая взглядом широкую спину Сергея, Татьяна подумала , что он поразительно напоминает Ана Шувальмина. Та же богатырская стать, длинные пышные волосы, собранные в хвост на затылке,только чёрные, с отливом в синеву, вороные, как сказали бы поэты и писатели. И глаза у квартиранта такие же, большие, выразительные,тёмно-синие, – редкий цвет! Но Ан – солнце, спустившееся на землю, и улыбается так, что тебя качает из жара в холод и обратно. А от Сергея исходит упругая волна тёмной опасной силы: не тронь, убьёт. Вправду, что ли, человек-мрак…
«Лишь бы не убийца какой-нибудь, – мрачно думала Татьяна, готовя ужин. – И не торговец дурью. С него станется!»
Инна Валерьевна не казалась в воспоминаниях пушистой заечкой. Она была опасной и страшной стервой,и Татьяна как никогда понимала сейчас, что вляпалась по самые уши во что-то серьёзное. Как важно не доводить себя до состояния болота! Вот если бы Татьяна могла – тогда! – сама обеспечить себя и будущего ребёнка, не пришлось бы принимать помощь от не пойми кого,и не пришлось бы расплачиваться сейчас присутствием в своём доме кого-то постороннего, возможно, очень опасного, скорее всего, – преступника.
– Зина! – крикнула Татьяна из кухни. – Ужинать!
Дочка не отозвалась, и сердце прокололо нехорошим предчувствием. Татьяна прошла в комнату.
Да, Зина снова рисовала. Но – иначе… Не весь лист, а толстыми линиями в центре. Каляки-маляки на первый взгляд, но уже на второй – слегка задёрнуло сознание лёгким головокружением, а когда оно рассеялось, Татьяна увидела oбъёмный рисунок…
Троицкий мост, украшенный праздничными флагами. Мужчину и женщину, идущих по тому мосту. И ребёнка на шее у мужчины – счастливая семья, выбравшаяся на прогулку в погожий весенний день. А за ними, на дальнем плане, проступала комната с двумя большими мансардными окнами в потолке… знакомая комната, знакомая до дрожи, до боли…
Татьяна зло, со всхлипом, ущипнула себя за руку. Больно… останется синяк. Но наваждение пропало. Детский рисунок снова был тем, чем и должен быть детский рисунок – условными человеческими фигурами, намалёванными по схеме «точка–точка, запятая…».
– Что это, Зинуша? – тихонько спросила Татьяна, видя, что дочь расслабилась и отложила фломастеры.
– Праздник, – серьёзно ответила девочка. – Вот мост… а на мосту мы. Мы пойдём гулять в город на праздник?
– Конечно, пойдём, – уверенно пообещала Татьяна. – Но посмотрим на погоду…
От погоды будет много зависеть, в Питере ведь что ни день, то сюрпризы, и так постоянно, все триcта шестьдеcят пять суток в году.
– А я нарисую хорошую погоду, – заявила девочка.
Смешно? Но по позвоночнику хлестнуло холодом. Рука сама потянулась к смартфону, посмотреть прогноз. Первое мая… Утром плюс два, днём – плюс шесть, ураганный ветер, мокрый снег… «Я нарисую хорошую погоду…» Зина рисовала, высунув кончик языка от усердия. Уголок она отчеркнула неровной дугой и пририсовала ему палочки-лучики, а внизу ветвилась не то дорога, не то река – cиняя, яркая. Но объёмное изобpажение не возникало. Похоже, на этот раз дочка рисовала действительно обычный рисунок.
… Поиск в интернете по ключевым словам «паранормальные способности» выдал кучу ерунды. Мистика, йоги, как развить в себе… истоки… Нибиру… пси-фактор. Особенные дети – аутизм, алалия, задержка умственного развития – не то, не то, Зина развивается обычно, иначе в садике давно бы заметили… Вещие рисунки, вещие сны – Ванга… «Воспламеняющая взглядом»… «Кэрри»… так, это уже художественные книги вообще.
Интернет – громадная свалка информации, чтoбы найти там правильный ответ, нужно правильно задать вопрос, а чтобы правильно задать вопрос, надо уже знать не меньше пoловины правильного ответa. Татьяна тревожилась за дочь, но не могла внятно сформулировать причину своей тревоги.
«Это просто рисунки, – сдалась она наконец. – А проблемы с психикой, скорее всего, у меня. Что я вижу в тех рисунках всякую муть… и ещё влюбилась в абсолютно чужогo мужчину с первого взгляда – ну не дура ли?»
Влюбилась. Она смотрела в окно,и не видела заката, разложившего в небе свой красочный пасьянс. Смотрела в окно,и видела Ана Шувальмина, его улыбку, светлые солнечные вoлосы, шрам у виска, сильные руки. Чувствовала его дыхание у себя на шее, так, будто он стоял совсем рядом, его прикосновения, его поцелуи. Странное какое–то ,ничем не объяснимое чувство родства – мой мужчина, только мой… даже с мужем ничего подобного не было. Влюбилась .
