Текст книги "Куда он денется с подводной лодки"

Автор книги: Наталья Труш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Кыс-кыс... – услышал Илья.

Галки взлетели, бросив добычу, а чудище раскосое отозвалось на «кыс-кыс» нежнейшим «мяу!», развернулось, задрало хвост и побежало к дому.

– Кошка, – сказал себе Баринов.

И подумал: «Бывают же такие страшные. Прям как его хозяйка». И тут же устыдился своих мыслей. Хозяйку-то он толком не видел. Ну «пятая точка» у нее унылая, но это ж ни о чем не говорит.

– Может, она человек хороший! – вслух подумал Баринов и вернулся к своей писанине.

* * *

Государственные испытания лодка проходила в Севастополе. В одну из суббот на борту проходила генеральная уборка. Матросики по лодочной трансляции из большой любви к своему старпому по фамилии Скворцов беспрерывно крутили любимую песню из репертуара жутко популярной тогда «Машины времени». В песне той припев такой, постоянно повторяющийся по сто раз: «Что за глупый скворец, что за глупый скворец, что за глупый скворец».

Сам старпом делал вид, что это его не касается, – вместе с офицерами экипажа покуривал под навесом. Его присутствие ужасно раздражало офицерский состав: улети, наконец, этот «скворец» куда подальше, они бы быстренько снарядили гонца за пивом. Благо автовокзал, у которого на приколе бочка с любимым напитком, вот он, считай, под боком. Но «скворец» был глупым, а если уж совсем правильно, хитрым. Сам не ам и другому не дам.

Поэтому офицеры могли только тихо мстить за испорченный выходной, дружно насвистывая полюбившийся всем мотивчик.

И вот в момент, когда всем уже нестерпимо захотелось послать «глупого скворца» – и того, который из динамика рвался, и того, который мозг насиловал у молодых офицеров, – на все известные буквы русского алфавита, на причал с визгом влетел автобус с надписью «Кино». Ну прям кино! Кто б рассказал – не поверилось бы!

Из автобуса вылезла целая куча гражданского народа с киноаппаратурой, а также с начальником штаба и какими-то тремя «клоунами» в офицерской форме. Были они явно ряжеными, так как в такую жарищу вояки были одеты в наглухо застегнутые кителя и теплые зимние куртки-«канадки». А вот лица у них были знакомые.

– Ё-мое! – присвистнул кто-то тихонько. – Это ж артист... как его... Ну, мужики! «Эскадрон гусар летучих»! Ростоцкий! Андрей Ростоцкий! Точно!

Точно! Баринов актера узнал. Два других – тоже знакомые по кино, только фамилии от волнения из головы вылетели.

Новости разносятся быстро. Тут же стало известно, что на лодке будет сниматься сцена нового фильма про подводников. С Ростоцким в главной роли.

Фильм о подводниках, которые служат на Севере, а снимается в Севастополе, да еще и в самый зной. Ну да на то оно и кино!

Наблюдать за процессом было очень любопытно.

– Дубль первый! – гаркнул ассистент.

Командир спускается на пирс, оборачивается к рубке лодки, ожидая увидеть своих героев...

...а вместо них на передний план вылезает голый по пояс матрос-сигнальщик с папиросой в зубах и начинает заигрывать с одной из ассистенток...

Дубль сорван. Режиссер рвет и мечет и ассистентку и сигнальщика готов затоптать.

Дубль два. Все встали по местам, грим актерам слегка поправили.

– Мотор!!!

По этому слову пришло все вокруг в нужное по сценарию движение. Кэп вышел на причал, Андрей Ростоцкий со штурманом выползали на мостик и в диалог свой вступили. Режиссер руки от удовольствия потер, мол, процесс пошел, ура!

Тот, кто придумал фразу «кино и немцы», был абсолютно прав. На сей раз сцену сломал кок. Он выплыл на пирс прямо из-за рубки. Из одежды у него были только собственная буйная растительность на широкой груди и фиолетовый бланш под глазом – это подруга с ним отношения выясняла на тему «изменял – не изменял».

Кок был так озабочен своим душевным состоянием, что ни режиссера, ни оператора в упор не видел. Правда, может, еще подружкино ранение тому виной. Все-таки глаз – нежная часть организма. Так оно было или просто задумался слегка, но кок, в руках у которого была кандейка с камбузными отходами, тяжело прошуровал по съемочной площадке и вежливо попросил артистов посторониться.

Режиссера едва кондратий рылеев не хватил, а кэп, настоящий, а не киношный, испытал при этом глубокое моральное удовлетворение. Кино, как говорится, кином, а служба на боевом корабле продолжается.

Кое-как три дубля все-таки сняли, и режиссер отпустил всех на перерыв. Актеры разбрелись кто куда, а главный герой, которого играл Ростоцкий, пожаловал в курилку, под навес. И, на свою беду, слегка расслабился. Все пуговицы на новеньком кителе расстегнул и рухнул на лавочку. Глаза от усталости прикрыл. Отдыхает. А в это время на пирс влетела служебная «Волга» местного комбрига по фамилии Царев. Вот про кого кино надо снимать. Уникум! Девяносто девять процентов слов в его лексиконе были не для нежных ушей, потому как абсолютно непечатные. И это если его никто не раздраконил!

То, что Царев увидел на пирсе, взбесило его. Мало того что толпа каких-то гражданских лиц и девок практически в неглиже, так еще и лейтенант-засранец в курилке дрыхнет на скамеечке чуть не в исподнем!

В общем, схватил Царев «лейтенанта» Ростоцкого за грудки, трясет его, как грушу, орет такое, что не только перед киношными дамами неудобно, у мужиков уши в трубочку свернулись.

Пока разобрались, пока Царев пар выпустил, актер Ростоцкий понял, как ему дальше играть без всяких режиссерских намеков. И еще хорошо осознал, кто есть лейтенант на флоте.

* * *

Однажды глухой ночью в берлогу Баринову позвонили очень настойчиво. Он не сразу проснулся от звонка, только перевернулся на другой бок. Отдаленный звонок был каким-то ненастоящим. Но тот, кто звонил, был упорным, Баринов все же проснулся и нехотя выбрался из-под одеяла.

К ночным звонкам подводники в общем-то были привычны. Ночью приходили по делу, например, мог пожаловать оповеститель и вызвать на лодку. А мог сосед по еще более серьезному делу нагрянуть – с бутылкой и анекдотом на ночь глядя. И ничего! Запускали ночного гостя, накрывали стол чем Бог послал, уговаривали родимую под яичницу и соленый огурец. А то среди ночи могла постучаться соседка за солью. И это не анекдот. Просто муж с моря вернулся, а у нее, как назло, соль кончилась. Конечно, мужик голодный после похода и без соли бы до утра дожил, но соседке непременно надо было радостью с друзьями поделиться. Поэтому соль – это только предлог. Главное – радость! И никому в голову не приходило рявкнуть: мол, разуй глаза – три часа ночи!

Не спрашивая, как положено: «Кто там?» – Баринов распахнул дверь и увидел на пороге соседа своего Юрку и штурманенка Леху. Баринов почесал нос – к пьянке, стало быть, – поправил на себе парадно-выходные трусы и жестом показал – входите.

– Саныч, мы не одни, – заикаясь, сказал сосед.

Баринов в это время на кухне приложился к трехлитровой банке с водой. Отпил чуть не половину, крякнул, вытер рот и сказал, махнув рукой:

– Да какого хрена спрашиваешь? Пусть все заходят...

– Не, ты не понял, Илюха... Мы... это... В общем, с коровой мы!

Баринов покосился на гостей – вроде трезвые. И тут увидел, что между мужиками, оттягивая им руки, провисла огромная коровья нога.

– Орлы! Откуда такое богатство? – Баринова бы совсем не удивило, если б под покровом ночи к нему пришли гости с бутылкой. Но с закуской!.. Да еще с такой!

Мужики наперебой начали рассказывать, что накануне Леху поставили дежурным по береговому камбузу, хотя штурманов обычно эта повинность минует. Обидевшись на всю эскадру и испытывая здоровое чувство голода, свойственное молодому организму, Леха призвал в помощь своего друга Юрку – бариновского соседа, и вдвоем они провернули блестящую комбинацию по изъятию коровьей ноги с продовольственного склада базы.

Весь день она пролежала в раздевалке, завернутая в телогрейку, и слегка оттаяла – из-под телогрейки натекла кровяная лужица, которую друзья воровато затерли, когда забирали конфискат.

Затем встал вопрос, куда с этой ногой идти. У Лехи своей квартиры не было, а у Юрика жена дома, она по своей бабьей жадности просто экспроприировала бы ляжку буренки.

– Саныч, а так мясца охота, ты не представляешь. – Леха красноречиво чиркнул себя по кадыку. При этом за пазухой у него понятно звякнуло. – Я шашлык последний раз ел в одна тысяча... блин! Аж забыл, в каком это году было?!

Баринов тогда холостяковал, и друзья, что называется, удачно зашли. Да с таким-то закусоном они в любом доме были бы почетными гостями! Мяса в магазинах днем с огнем было не сыскать. Только куры, жутко воняющие рыбой. Поэтому выпереть ночных гостей у Баринова не хватило сил, да и желания не было, хоть и знал, что нога украдена и следы надо заметать по-быстрому, не дай бог, кто узнает, что моряки воруют и ворованное едят по ночам.

Приняв граммов по двести на грудь, друзья азартно взялись за приготовление «пистчи» – так Юрик назвал предстоящую трапезу. Решено было ногу распилить – в таком виде она в холодильник не влезла бы. Леха вооружился ножовкой, и работа пошла. Первые сочные кусочки аккуратно, чтобы не разбудить соседей, отбили деревянным молотком и кинули на раскаленную сковородку. Приняли еще по сотке. Закусили недожаренным, с кровью, мясцом. В общем, через час на всю лестничную клетку потянуло вкуснющим, с лучком и перчиком, жареным мясом.

Не успели съесть по второму кусочку и пропустить по маленькой, как в дверь позвонили. Баринов на цыпочках подошел и заглянул в замочную скважину. На лестничной площадке, закутавшись в пуховый платок, переминалась с ноги на ногу соседка Танька, за спиной которой маячил ее верный муж Антоша Сазонов – высоченный и худой, как глист.

«Ну и нюх!» – удивился Баринов. Потом сделал вид, что притопал из комнаты, шумно зевнул под дверью и притворно спросил:

– Кто там?

– Дед Пихто! – весело ответила Танька и нетерпеливо стукнула голой пяткой в дверь Баринова. – Илья! Открывай давай, хватит делать вид, что спишь! Гости у тебя. И мы со своим, между прочим.

Илья показал Юрику и Лехе жестом, мол, сворачивайте на хрен эту скотобойню, а то загремим под фанфары, и открыл дверь.

Сазоновы ввалились и сразу потопали на кухню, где разгрузили на стол принесенную с собой закусь – банку маринованных огурцов, вазочку с вареньем и пол-литру, в которой на один нюх коту плескалась какая-то сомнительная жидкость коричневатого цвета.

– Вот! – Танька победно жахнула бутылкой по столу. – Настойка на золотом корне, чистый спирт!

– Чистого не бывает! – пискнул Леха. И зря. Лучше б молчал! Сазоновы посмотрели на него, и ужас исказил их лица. Леха держал в руках окровавленную ножовку и сам был по самые уши в крови. Ногу он спихнул за обеденный стол, а вытереть следы крови не успел.

Баринов придержал заваливающегося на бок Антошу и цыкнул на завывающую волком Таньку:

– Тихо! Щаз жрать будем!

Я не буду! – Таньку трясло мелкой россыпью. – Я человечину не буду.

– Дура! Кто тебе сказал, что это человечина?! Ты чего городишь? – яростно зашипел на нее Баринов. – Леха, достань ты на фиг эту ногу, а то помрут сейчас оба.

Леха чертыхнулся и полез за стол, где была спрятана нога. Он ворчал при этом:

– То спрячь, то достань!

Когда он грохнул ногой по столешнице, Сазоновы пришли в себя.

– Ой, а мы услышали – гости у тебя, Илюха. А нам не спится. А тут еще мясом запахло, – защебетала пришедшая в себя бледно-зеленая Танька. – Я Сазону говорю: пошли в гости, вон у соседа уже и мясом запахло. Собрали чего – и к тебе. Атут... этот... Ну, чисто убийца!

– Дура ты, Таня, – спокойно и рассудительно сказал Юрик. – Ты что, насне знаешь, что ли?

– Вас-то знаю, да вот только кто мог подумать, что тут столько мяса?! Мы думали, Илюха курицу жарит... Где взяли-то?

– Где взяли, там уж нету. – Юрик аккуратно перевернул кусочки мяса на сковороде. – Наливайте вашу настойку.

Танька засуетилась, накапала пахучей жидкости по рюмкам. Выпили. Мужики скривились. Хрен знает что! Гости аккуратно поедали мясо, а Юрик с сомнением рассматривал свою рюмку.

– Тань, это что за корвалол у тебя?

– Да это я настоечку сварганила, коленки от ревматизма мазать...

– Ты уверена, что это пить можно? – с сомнением спросил Баринов и тоже понюхал рюмку.

– Не боись! Оно как снаружи, так и изнутри полезно, – подал голос пришедший в себя после шока Антоша Сазонов.

Две сковородочки мяса умяли за милую душу всей компанией. И уже были все изрядно навеселе и говорили чуть громче, чем можно ночью, когда по батарее осторожно постучали.

– Черемисов проснулся, – сказал Баринов и отстучал по батарее ответ.

Через пять минут в прихожей у Баринова бубнил мичман Черемисов – огромная куча с оттопыренными ушами, в трениках с вытянувшимися коленками и в тельняшке, под которой пряталось тугое, как барабан, пузо. На пузе ночной гость держал огромную бутылку с мутным содержимым.

– О-о, – простонала Татьяна, глядя на мичмана и его взнос в посиделку. – Мужики, вы ж упьетесь!

– Че тут пить? – резонно заметил Черемисов. – А под хорошую закуску так и вовсе нечего делать!

И он шумно понюхал напитанный ароматом жареного мяса воздух.

Еще через час квартира Баринова не вмещала всех соседей. Последней под утро пожаловала жена соседа Юрика. Обнаружив благоверного в компании, она разоралась, но быстро успокоилась, когда ее приткнули за стол, на котором дымилась очередная тарелка с мясом.

В общем-то, что Баринов со товарищи хотели по-честному поделить на троих, было благополучно съедено к утру. А в качестве воспоминания о сытной пирушке остался только увесистый мосол, который Баринов, отворив окно, забросил, как бумеранг, в ближайший овраг на радость местным псам.

* * *

С утра у Баринова на электроплитке с одним «блином» томилась в кастрюле косточка, заваривая крутой бульон. Он уже навострился так готовить. Делал сначала заготовку для супа, потом заправлял его всем, чем нужно, переливал в старенький чугунок и заталкивал подальше в печь. Да еще вместо крышки накрывал чугунок специальной лепешкой из теста: муку замешивал на воде с солью, раскатывал деревянной скалкой и, как тряпку, натягивал на чугунок. «Крышка» подсыхала, пропекалась, и лучшего хлеба к обеду было не найти.

«Продуктовая» тема для подводников всегда была любимой. Когда по нескольку месяцев живешь без свежего воздуха и солнышка, поневоле к еде начинаешь относиться особенно трепетно – хоть какое-то развлечение!

Как-то лодка долго болталась в абсолютно безлюдном районе. И когда экипаж начал облизываться, глядя на вполне съедобного жирненького помощника, на лодку пришло радио о том, что в определенном квадрате ее ждет гражданский теплоход «Сванетия» с запасом продуктов на борту.

«Сванетия» оказалась не танкером и не плавбазой, а небольшим суденышком, подойти к которому на океанской зыби было крайне сложно.

Баринов с компаньонами разработали гениальный план, который и представили командиру. Согласно этому плану он сам, Илья Александрович Баринов, его групман Боба и минер Карасин, которого сильно повысили до помощника, вызвались втроем отправиться на «Сванетию».

Кэпа долго убеждать не пришлось, и он дал добро на командировку. С теплохода к борту лодки подоспел спасательный баркас, на котором делегация отправилась в гости.

Понятно, что не только о масле для компрессора и продуктах для камбуза переживали «командировочные». После стольких месяцев автономки даже просто посмотреть на новые лица было удовольствием «номер раз», а если учесть, что судно гражданское и на нем вполне могут быть дамы, тут и говорить не о чем. Ну хоть одним глазиком взглянуть!

После жуткого перехода от борта к борту, во время которого все трое просто измучились от морской болезни, подводники наконец-то поднялись на борт «Сванетии».

* * *

«Сказать, что там нам были рады, значит не сказать ничего. Нас буквально в секунду растащили по компаниям. Я лично попал к местному «деду» – так на гражданских теплоходах называется стармех.

«Дед» оказался настоящим дедом. Этакий старый морской волк. Пригласил меня к ужину, отведать того, что Бог послал.

Ну, скажу я вам, и послал же им Создатель! Давненько я не видел такого роскошного стола. В центре – запотевший литр «Смирновской»!!! Я в те времена про такую водку даже не слышал. Домашние огурчики, помидорчики, грибочки разных сортов, лук свежий, выращенный «дедом», рыбка в разном виде разных сортов.

Я чуть слюной не захлебнулся, но вспомнил, что сначала – дело, и заикнулся про масло для компрессора. «Дед» распорядился, и мой Боба с канистрами исчез. А бумаги мои для отчета он с негодованием отверг. «Я так соскучился по русской роже и так счастлив видеть тебя здесь, что забудь о делах! Давай-ка, сынок, пообедаем, а потом, по русскому обычаю, – в баньку! Я уже все приготовил...»

Когда я после нескольких тостов и плотной закуски очнулся и попытался прояснить, где мой Боба, «дед» отмахнулся: мол, не парься, и Боба твой при месте, поди, уж сыт, пьян и нос в табаке. И, злоупотребив еще раз (или не раз?), «дед» засобирал меня в баню.

Для меня это был бальзам на раны после нескольких месяцев мытья соленой водой. Прошу пардона у дам, но организм мой давно просолился до состояния заготовленного на зиму огурца. Ни один дизелист никогда от бани не откажется, а уж от такой гостевой – и тем более.

Я в благодарностях рассыпался, а «дед» в усы посмеялся и про «сюрприз» что-то зачесал. Да какие еще сюрпризы, если и так уже все кучеряво?!

Э-э, нет, недооценил я сванетинского «деда». Я еще подумал, какого черта он-то со мной попариться за компанию не хочет?! А как в баню завалился, так и понял все. Как «дед» предупреждал, в панику я впадать не стал, обнаружив в парной... улыбающуюся местную буфетчицу. Я в чем, простите, мать родила влетел в парную, а она там... вениками машет, полок к процессу готовит.

«Смирновская» в организме загуляла так, что плюнул я на свою неприличную наготу с высокой башни и с поля боя не убежал. «Шиш вам, Алла Константиновна, – подумал я. – Не обижайтесь, но советский моряк отступать не привык. Да и измена не велика, если учесть, что механик Илья Александрович Баринов от супружеского тела отлучен давно и надолго».

В общем, баня, бабы и водка – все в комплекте было. И неизвестно, чем бы все окончилось, так как кареглазая штучка Зина после бани выступила за продолжение банкета на два лица.

В чувство меня привело появление матроса, который нагрянул в самый неподходящий момент и объявил, что, судя по крикам на лодке, командир сейчас предпримет торпедную атаку и потопит «Сванетию», если три офицера не будут немедленно возвращены на борт боевого корабля.

О-о! Это на кэпа было очень похоже, матросик не врал.

Как потом выяснилось, ни я лично, ни мои товарищи, которым тоже от гостеприимства гражданских хватило удовольствий, не были против такого сладкого плена. Буфетчица Зина вовсю строила мне глазки и обещала взглядом еще бóльшие удовольствия. Это она первая озвучила мысль, которая нам троим закралась в голову: они нам просто завидуют!«Они» – это члены нашего экипажа, будь они трижды неладны!

В общем, прощайте, Зинаида, рад бы в рай, да грехи не пускают. Мы нетвердой поступью спустились в баркас, на котором сутки назад (во как! сутки, оказывается!) приехали в гости, и скоро нас встречал на борту родной лодочки весь исстрадавшийся экипаж:.

По нашим рожам было видно, что время для нас прошло с пользой. И если бы не гостинцы, которые мы доставили с теплохода, нами бы просто закусили!

Мы с Бобой, кроме гостинцев, привезли несколько канистр масла и бочонок домашнего вина, чем изрядно всех порадовали.

А вот помощника едва не прибили: вслед за его могучим телом на борт разгрузили ящики с капустой и сухофруктами. Капитан, посмотрев на все это, тем же баркасом отвалил на «Сванетию», откуда вернулся в хорошем настроении, поглядывая, как мартовский кот.

Я заподозрил Зинулю в измене и взревновал не на шутку, но не будешь же выяснять такие пикантные моменты у командира?!..»

* * *

Когда долгий день завалился вместе с осенним солнцем за дальний лес, Баринов оторвал свой онемевший от долгого сидения зад от жесткого стула. Подушка, подложенная под спину, упала на пол. Он потянулся за ней и чуть не сломался в спине.

– Мама дорогая! – сказал Баринов себе самому, схватившись за поясницу. – Вот она, писательская доля.

Он включил свет – яркая лампочка, забранная в плетенный из соломки абажур, вспыхнула под потолком. Перебрал исписанные листочки, сложил в аккуратную стопочку. Писалось ему легко и просто. Он не заморачивался над какими-то красивостями, просто писал как было. Дневник в прошедшем времени.

«Есть на подводной лодке такой специалист, заменить которого никем нельзя. Если командира может заменить старпом, помощника – минер, то доктора заменить не может никто. А ежели припрет – тем более. А припереть может кого угодно. Болезнь – она в званиях и погонах не разбирается.

Наш судовой эскулап Андрюша Соловьев – лучший из докторов, которых мне доводилось встречать на своем веку...

Дело было летом, на базе подводных лодок в Севастополе. Экипаж: готовился к сдаче первых курсовых задач. Впервые мы должны были доказать, что мы боевой экипаж:, а не сборная по бальным танцам. По этому поводу был объявлен оргпериод, а это значит – никакого схода на берег. Никто по этому поводу не роптал. Так как роптать бесполезно. И только каждый втайне от других мечтал хоть о глоточке холодного пива!

Доктор не исключение. Тоже сидит на лодке, на берег ни-ни. И тут ему приходит в голову гениальная мысль – сделать анализ воды в цистернах. Опять же – забота об экипаже и общей санитарии. Это его святая обязанность.

В общем, набрал он из каждой цистерны по бутылке воды и на доклад к командиру: мол, так и так, надо срочно в СЭС с водой, анализ положено раз в полгода делать. Дескать, и рад бы, но... обязанность такая докторова...

Кэп серьезность мероприятия оценил, слово «дезинтерия» из уст врача для него прозвучало как приговор. Представил, видать, экипаж, лежащий вповалку в бреду с коликами в животах, и очередь в гальюн, и доктора благословил, несмотря на правила оргпериода.

Доктор водички нацедил, переоделся и в город смылся. Вечером явился отдохнувший и похорошевший, с красивым блеском в глазах.

На следующий день ему понадобилось сделать контрольный анализ, и он снова благополучно ушел под этим предлогом с лодки. Мы стали догадываться, что ни в какую СЭС наш Андрэ не ходит, просто за углом избавляется от бутылок с водой – и все.

На наши провокации док не велся. Просто командовал заливать цистерны новой питьевой водой, снова брал ее на анализ и уходил в неизвестном направлении. Мы уже ему открытым текстом предлагали залить в его бутылки воды сразу из-под крана, на что Андрюха отвечал с яростью: «Нет!» – и уверял всех, что здоровье экипажа ему дороже всяких липовых показателей.

А мы сгорали от зависти, и чувство мести жгло наши сердца. Мы ждали, что час расплаты все-таки настанет.

Уходя в свой очередной поход с водой, гремя, как бомж, стеклянной посудой – пузырьками с водой «на анализ», Андрюха отловил моего трюмного и приказал к его приходу выкрасить в белый «докторский» цвет только что изготовленный по его заказу сейф для медикаментов.

Как только доктор скрылся с горизонта, я взял это трюмное тело за грудки и строго спросил: «Ты чей холоп, сынок, будешь? Мой или доктора?»

Ответ прозвучал однозначно в мою пользу. Тогда я приказал покрасить сейф в черный цвет, а чтобы всем было понятно, чей шкафчик, сверху эмблему приказал прилепить – рюмку со змеей.

Получился такой авангард, если я что-то смыслю в живописи, что Малевичу с его черным квадратом оставалось только завистливо вздыхать. А чтобы доктора паралич сразу не разбил, мы то произведение трюмного искусства простыней закрыли, как памятник. И ждем-с!

Все собрались к приходу доктора: кто догадывался о его манипуляциях с питьевой водой, кто наивно полагал, что так и надо. Наконец голубь наш прилетел. Трюмный в целях личной безопасности встал подальше от «шедевра».

Трогательный момент «открытия» – и доктор с воплем прислонился к стенке. Потом, правда, смеялся и совсем не обиделся. Он вообще правильный док был, Андрюха, юмор флотский ценил. И как врач – спец был, каких поискать...»

* * *

«Эх, Андрюшу бы сейчас сюда, – подумал Баринов невольно, потирая ноющую на погоду спину. – Он бы враз все поправил. Не зря ему на погоны рюмку со змеей пристроили...»

Впрочем, рюмку принять Баринову и так никто не мешал. Он выбрался из-за стола. На затекших ногах добрался до «закромов родины» – кухонного шкафчика, в котором еще неделю назад обнаружил трехлитровую банку крепкой и густой сливовой наливки. В темноте шкафа банку при переезде бывшие хозяева не приметили, а Баринов, обследуя все укромные уголки, сразу же обнаружил. Попробовал аккуратно. Одобрил: хороша наливочка!

Он набулькал в стопочку из толстого голубоватого стекла живительной жидкости и вернулся к столу. За окном увидел соседку, которая выметала с крыльца опавшие листья. Жаль, толком не разглядеть. Может, и не совсем баба-яга. Может, тогда Баринов пригласил бы ее на огонек, и они выпили бы по рюмке сливяночки и разговорились. И может быть, даже понравились бы друг другу. А там – чем черт не шутит, может, и любовь какая закрутилась бы. А что? Они не старые, можно и о семье подумать...

На этом месте Баринов встряхнулся, быстренько вспомнил все, что со словом «семья» у него связано, и, как в том анекдоте, громко сказал:

– И пошла бы ты куда подальше со своим утюгом!

Глава 4

Первые белые мухи полетели с серого неба в самом начале октября, до Покрова. Инга поняла, что надо ехать домой за теплыми вещами. Собственно, для дачи этой деревенской у нее все было, а вот, что называется, в люди выйти...

Выехала рано утром. Свою красненькую «мазду» оставила в самом конце их странной улицы за ручьем. К дому проезда не было, только извилистая тропка по берегу. Инга долго ломала голову, как быть с машиной. Потом пообщалась с соседями, у которых автолавка – большой фургон и старенький «каблук» стояли прямо у дома на большой площадке под навесом. Дорога от шоссе буквально упиралась в их участок.

Соседи без проблем выделили Инге местечко рядом со своим автопарком, и даже предложили за отдельную плату соорудить навес над «маздой».

– Если зимовать будете, навес нужен, – со знанием дела втолковывал основательный хозяин автолавки Петрович. – А мы не только крышу соорудим. Мы сей год будем сеткой по периметру закрывать стоянку, так что в любую погоду ваша машинка сухая будет.

Цена за такой импровизированный гараж была просто смехотворная, и Инга согласилась не раздумывая. Она готова была даже доплачивать Петровичу за охрану, но он ухмыльнулся в свои пушистые усы и махнул рукой:

– От кого тут охранять?! Да и собака у нас. Захочет кто подойти близко, такой лай поднимет... Не, за навесик денег возьму, а за охрану, вон, Тобику из города какого-нибудь лакомства привезете, и все!

Так и порешили. Навесик над Ингиной машиной появился уже через день, а Тобику она привезла целый мешок собачьих деликатесов.

Машинка шустро бежала по шоссе, которое в этот ранний час было достаточно пустынным. И Инга, убаюканная теплом и приятной музыкой, не заметила, как добралась до города, встретившего ее вечными пробками. На двух полосах машины толкались в пяти рядах. Скорее от этого не получалось, а вот нервы не выдерживали у многих.

В одном месте, на Шкапина, где были разрушены старые дома, самые хитрые перли по тротуару, который был пуст. Но вскоре и там образовался затор. Подъехав ближе, Инга расхохоталась от души: по тротуару, помахивая сумочкой, ровно посередине шла стройная девушка. За ней еле-еле тащился милицейский газик. Водитель яростно давил на сигнал, старенький газон выдавал хриплым басом: «Побер-р-регись!», а девушка, не оборачиваясь, помахивала ему правой рукой в сторону проезжей части: мол, ваша дорога там, господа, а тут – моя!

Посигналив упрямой девице, водитель бело-голубого газика стал медленно сползать на тротуар. К счастью, Инга уже проскочила этот участок, а то бы еще пришлось ждать, пока умники с тротуара выкатятся на дорогу. «Молодец деваха!» – подумала Инга и выскочила на набережную.

Дальше все пошло пошустрее, но, как Инга ни торопилась, к своему дому подъехала в одиннадцатом часу. Она опять высчитала, что Стас в этот день на работе, и хотела спокойно собрать свои вещи.

Но муж оказался дома. Она складывала в стопочку одежду в гардеробной, когда услышала шаги на лестнице, выглянула в холл и увидела Стаса. Он был в темно-синих домашних байковых брюках и такой же рубашке с подвернутыми рукавами, в мягких шлепках на босу ногу. Шея у супруга была повязана шарфом, и Инга поняла: ее дражайший где-то простудился. Горло у Стаса всегда было слабым местом. Стоило глотнуть холодной воды или постоять на ветру, как он терял голос и хрипел неделю.

Увидев Ингу, Воронин улыбнулся, хотел что-то сказать громко, но закашлялся. Махнул рукой и просипел:

– Привет, супруга!

– Привет, – ответила Инга. – Не напрягайся. Раз уж встретились, говорю тебе еще раз: у тебя совсем немного времени, чтобы решить квартирный вопрос. Пока я тяну и ничего не говорю ни брату, ни сыну, но терпение у меня не безразмерное.

Стас слушал жену, склонив голову набок. «Черт возьми! А как же она похорошела за то время, что мы не виделись!» – подумал он, разглядывая Ингу. Худенькая, вернее, стройненькая, в любимых голубых джинсах, в сапожках на высоченном каблуке. Талия как у девчонки. Грудь! Черт возьми! Да он никогда не замечал, что у нее такая потрясающая грудь! А волосы!

Инга, обнаружив бывшего супруга, плюнула на порядок в чемодане и начала бестолково складывать туда совсем не то, что планировала. Она беспорядочно металась по гардеробной, заранее зная, что привезет совсем не то, что хотелось. «Ладно, еще раз приеду, – думала про себя. – И надо же было вот так попасть...»

А Стас смотрел на нее и чувствовал, что совсем не хочет, чтобы она уходила. И лихорадочно придумывал, как ее задержать.

– Кофе будешь? – прохрипел он.

– Не буду. И тебе не советую. Не способствует выздоровлению.

Инга достала из шкафа большой пакет с легкой песцовой шубкой. Муж с удивлением посмотрел на нее.

– Ты, никак, зимовать где-то собралась? – прохрипел и закашлялся. – Хватит дурить. Поигрались, пора и честь знать!

– Это ты о чести? – Инга брезгливо обошла его стороной.

От него не укрылось именно это – брезгливость, которую она испытывала по отношению к нему.

– Ты к словам не цепляйся, – снова захрипел Воронин. – Инь, давай закончим этот спектакль.

Стас перехватил Ингу. Хотел, как это было раньше, заключить ее в кольцо рук, а получилось грубо, потому что она этого совсем не хотела. Инга стала вырываться, и Стас вдруг почувствовал дикое желание подчинить ее, показать, кто в доме хозяин. Он свалил Ингу на диванчик в прихожей, и она ощутила, как его руки скользнули под свитер.