Текст книги "Дмитрий Донской. Пересвет. Русь против Орды"

Автор книги: Наталья Павлищева

Соавторы: Виктор Поротников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 57 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

Хотя если б и доносилось, то никто бы не разобрал среди всего гвалта и грохота. В самом полку людям было невыносимо слышать звуки боя и не вмешиваться. Руки сжимали рукояти мечей, трещали стиснутые зубы… Там гибнут свои же друзья, а они тут стоят, сильные, не уставшие, с оружием в руках и чего-то ждут!

Сидящие на деревьях наблюдатели сообщали нерадостные вести:

– Передовой полк смят…

– Княжий стяг порублен! И князь тоже!

Им возражали:

– Князь одеждой с Михайлой Бренком поменялся! То Бренко погиб. Жив князь!

Немного погодя:

– Большой полк почти порублен. Ордынцы всюду.

– Правый полк стоит ни с места!

Эта была первая хорошая весть за все время. Но ее перебила другая, уже плохая:

– Левый полк сминают! Откуда-то новые ордынцы взялись!

– Ага! – обрадовался Боброк. – Мамай свой резерв ввел.

Кто-то из воинов не выдержал, тронул коня, собираясь выехать из дубравы. Его осадил грубый окрик Боброка:

– Назад! Стоять! Стоять, сучьи дети, пока не скажу!!!

Владимир сидел в седле белый как снег, глаза горели, ничего не видел, а слышал только то, что доносилось с поля и от наблюдателей сверху. При каждом их слове вздрагивал. Боброк понял, что сам князь Владимир уже давно бросил бы в бой Запасной полк и положил его, как все остальные.

И еще раз за день пришлось Семену помочь великому князю. На Дмитрия Ивановича наседали сразу несколько человек. Просто сотник Телик заметил, что одного из простых воинов как-то уж слишком стараются защитить все русские, кто оказывается рядом. И тут ордынца осенило: князь не тот, кого посекли у стяга, а вот этот! Он не сидит, как Мамай, на пригорке и не смотрит на бой издали, он бьется как простой воин. Потому и не растерялись остальные, увидев гибель человека в княжеском шеломе.

Несмотря на уважение, которое Телик вдруг почувствовал к этому чужому князю, он понимал, что за голову такого противника будет щедро награжден. А потому, никому ничего не говоря, просто крикнул своим, чтобы помогли справиться с этим неугомонным. Но справиться не удалось, с разных сторон налетели еще двое и отбили того воина у Телика с товарищами. Падая с проломленной головой, он успел подумать, что не ошибся, это и есть главный урус…

Семен, уложив очень уж настырного ордынца, увидел, что князь тоже лежит. Но крови нигде не было, руки-ноги целы… Видно, оглушен сильно. Вон как латы измяты! Сколько же раз по ним мечом попадали, что так изуродовали? Крепко прикладывались к Дмитрию Ивановичу.

Оставлять князя просто лежащим на земле он не мог, не теряя времени, Семен потащил Дмитрия Ивановича прочь к кустам на краю поля, благо хоть было недалеко. По пути уговаривал то ли его, то ли себя:

– Ты потерпи, Дмитрий Иванович, потерпи пока. Вот побьем басурманов и поможем тебе. Ты, главное, не помри раньше времени…

Пристроив князя под поваленной березой, Семен попробовал расстегнуть его латы, но не успел, их в покое не оставили, еще один из ордынцев попытался напасть. Пробормотав: «Да сколько ж вас тут?!», Семен вынужден был снова вступить в бой. Его брань далеко разнеслась по округе, парень материл Мамая, всех его ордынцев и того, кто помешал помочь князю. И вдруг перед глазами у Семена все перевернулось, земля, истоптанная тысячами ног и копыт, почему-то приблизилась, а небо оказалось сбоку… Он только успел пожалеть, что никому не сказал, где Дмитрий Иванович. Чей-то изрубленный щит был последним, что увидел Семен, дальше все скрыла кроваво-красная мгла, а звуки боя превратились в сплошной однообразный гул, который то усиливался, то удалялся… Вот и все… – эта мысль была почему-то очень спокойной и даже светлой.

Мамай мог быть доволен: несмотря на сумасшедшее сопротивление русских, их стали окружать и теснить от Дона к Непрядве. У любого противника есть слабое место, нужно только увидеть его и правильно использовать. Темник увидел – это стык между конными и пешими по его правому флангу. Как только слабое место нащупали, туда перенесли основной удар.

И ничего, что Дмитрий поставил за этим слабым местом резервные силы, их тоже стали теснить. Вообще, ордынцы все больше охватывали русские полки, загоняя к берегу Непрядвы и Нижнего Дубяка.

Мамай радовался, бой переместился так далеко, что даже ему не очень хорошо видно. Казалось, до разгрома остается совсем чуть. И тут… Темник даже встал, впиваясь глазами в бушующее пространство. Что это?! Откуда голоса?!

– Воевода, не пора ли? – Голос Владимира Андреевича даже хрипл от волнения. И то, другие полки уже сколько жизней на поле положили, давно бьются, а они все стоят и стоят!

Боброк прислушался, потом окликнул сидевшего на верхушке дерева наблюдателя:

– Что там?

Тот прокричал вниз:

– Наши отступают, ордынцы прут!

– Повернулись спиной?

– Не-ет! Пока боком…

– Рано! – жестко объявил Боброк, заодно подумав, что сидеть бы парню осторожней, не ровен час слетит с верхушки-то, покалечится зазря.

Все вокруг напряженно ждали. Еще раз скосив глаза на верх дерева, воевода увидел, что оно начинает раскачиваться. Вдруг вспомнились слова давешнего мальчишки. Ветер! Ветер начинает дуть в спину ордынцев, как и обещал малец! Боброк перевел взгляд на солнце, оно почти коснулось верхушек дальних деревьев.

А сверху донеслось:

– Повернули! Спиной поворачиваются!

Воевода медленно и со вкусом вытащил меч из ножен. Остальные разом взметнулись в седла. Но Боброк все равно чего-то ждал. Чего?

Подняв голову на наблюдающего, он строго велел:

– Слезай, не то ветром сдует!

Парень не посмел ослушаться, стал спускаться. Владимир Андреевич с тревогой наблюдал за раскачивающимся все сильнее деревом. Явно крепчал ветер, а потому сидеть на верхушке было опасно, но до того ли сейчас?

А воевода неожиданно скомандовал:

– Кричать как можно громче! Слышали меня?

Воины недоуменно смотрели на бывалого воина: татарам до их крика ли?

Боброк поднялся в стременах и коротко бросил, как мечом отрубил:

– Вперед! Вперед, сучьи дети!

Засадный полк вынесся в спину ордынцам с криками: «Хур-ра-а!..» Показалось или ветер дул сзади, словно подгоняя наступающий русский полк и во много раз усиливая их крик? Владимир Андреевич успел почему-то подумать, что воевода правильно требовал кричать как можно громче! Больше раздумывать времени не было.

Совершенно не ожидавшие появления еще каких-то русских, да с криком, усиленным ветром, ордынцы на миг опешили. Этого вполне хватило, чтобы опомниться русским. Поддержав своими голосами Засадный полк, они бросились на противника с утроенной силой. Над полем снова разнеслось многократное «Ур-р-ра-а!..».

Мамай с ужасом наблюдал, как из дубравы появляется невесть откуда взявшийся новый конный полк и несется на его остолбеневшие от ужаса тумены. Нападение и последующее бегство ордынцев было столь стремительным, что темник даже не успел сообразить, что сделать, чтобы остановить своих воинов. Ордынцев все равно больше, но это уже не было войском, беспорядочно удирающая в панике толпа могла своей волной снести любые выставленные на пути заградительные кордоны.

Ордынцы в ужасе бежали, даже сами не зная почему, мчались, опрокидывая все, что попадалось под ноги, затаптывая раненых, разгоняя коней и стада собственного обоза, переворачивая кибитки и шатры!..

Пережив мгновенное замешательство из-за ужаса от вида своего удирающего войска, Мамай и сам бросился со всех ног подальше от проклятого для него поля. Его заботило даже не то, что догонят русские, а чтобы не снесли свои.

Конечно, прежде всего ордынцев гнал Засадный полк, еще полный сил и обозленный. Летели, кося налево и направо спины убегающего врага. Застоявшиеся и жаждущие крови, воины Владимира Андреевича и Боброка теперь отводили душу! Позади осталось не только само Куликово поле, но и Смолка и еще многие речушки и овраги, полянки и даже перелески. Войско Мамая гнали до самой Красивой Мечи!

Еще не вернулась погоня, как выжившие или стоявшие во время боя в лагере начали обходить поле, разыскивая раненных. Смотреть на то, что творилось на вчера еще спокойном поле, было страшно. Столько убитых, столько крови, столько ужаса не видел никто.

Два больших войска бились на небольшом участке, теснота во время боя была немыслимой, а потому каждый упавший оказывался погребенным под другими такими же. Вернувшийся из погони Владимир Андреевич приказал относить в одну сторону поля раненых, а в другую погибших. Но главное – искать великого князя Дмитрия Ивановича.

Вот как раз его и не могли найти. В каждом рослом дружиннике видели князя, но все оказывалось не то. Принялись расспрашивать видоков. Юрка Сапожник сказал, что видел, как под князем убили лошадь в третьем часу. Потом донесли, что и вторая лошадь под Дмитрием Ивановичем пала, а сам он бился пешим. И еще рассказывали, и еще…

Но никто не видел, куда же делся князь. А на поле уже надвигались сумерки…

Нашли уже и Михаила Бренка, и Миколу Вельяминова, и обоих Акинфовичей Михаила и Ивана, и неугомонного Семена Мелика, которого столько раз гнали и не могли догнать мамаевские разъезды, и отца и сына князей Белозерских… Душа болела на всех глядючи. Но каждый раз с облегчением вздыхали: не тот!

Когда задели упавшую на него лошадь, Семен застонал. Окажись ратник чуть подальше, не услышал бы, но вот повезло, нагнулся, прислушался и потащил, теперь уже самого Семена. От боли тот застонал сильнее.

– Потерпи, милок, потерпи. Зато живой остался в этом ужасе.

И тут Семена пронзило от воспоминания, попытался хриплым голосом объяснить, где положил князя Дмитрия:

– Князь… князь…

– Да кончилась битва, не знаем, где князь.

– Я его положил… – а дальше сказать не успел, снова впал в забытье. Но ратники оказались сообразительными, потащили скорее к Владимиру Андреевичу, который стоял с поднятым стягом посреди поля.

– Владимир Андреевич, вот он что-то про князя бает!

Принесли воды, плеснули в лицо Семену, тот снова очнулся, снова стал говорить про Дмитрия Ивановича.

Владимир Андреевич склонился над парнем. Лицо залито кровью, поперек страшный шрам, но губы разлепил:

– Я Дмитрия Ивановича… под поваленной березой… там лежит… Он живой… оглушен сильно…

Десятки воинов метнулись обходить все поваленные березы, а Боброк склонился над Семеном:

– Э, паря, крепко тебя задело… А ну давай-ка я посмотрю…

Через некоторое время раздался радостный вопль:

– Здесь! Нашли!

Владимир бежал навстречу ратникам, спотыкаясь об убитых людей и лошадей, о завалы оружия и просто кочки.

– Митрий! Дмитрий Иванович! Ты жив ли?

Великий князь был жив, только уж очень сильно оглушен, его кольчуга выдержала, не позволила чужому оружию коснуться тела, но и сама вдавилась в него. От искореженных лат Дмитрия освободили с трудом. И сколько же было радости, когда он открыл глаза!

Снова крик над полем:

– Князь Дмитрий Иванович живой! Живой князь!

Семен, чуть очнувшийся от боли, слабо улыбнулся:

– Живой…

Добравшись с помощью ратников до знамени, Дмитрий пригляделся к Семену:

– Это он меня трижды за бой от смерти спас. Кто ты, чей?

– Я с Миколой Васильичем пришел.

Кто-то ответил:

– Микола Вельяминов погиб.

– Микола?! – ахнул Дмитрий.

– Много кто, князь.

– Звать-то тебя как?

– Семен…

– А по отчеству?

– Быковы мы… – непривычно было Семке отчество свое называть, да и не знал он. Деревня Быково, а как дальше? Бог весть, не боярин же, чтобы родовичей до десятого колена помнить.

– Выживешь, поставлю воеводой, Семен Быков. Считай, уже воевода. – Дмитрий обернулся к Боброку: – Не только сам бился знатно, но и людьми распоряжался с умом, я видел.

Дмитрий Михайлович кивнул:

– Коли выживет, поставим. Порубили его сильно.

Но все эти речи Семен уже не слышал, снова впал в забытье. Последней мыслью была радость, что князя нашли, и живым….

А Дмитрий Михайлович пересказывал великому князю то, чего он не мог видеть во время боя, и то, как удирали ордынцы.

– Думали, и не догоним! Бит Мамайка, Дмитрий, ох как бит! Надолго потеряет желание к нам соваться!

– А где Ягайло?

Владимир Андреевич усмехнулся:

– Сторожа донесла, что снялся с места.

– Куда?

– Да домой же, обратно в Литву! А Олег стоит, где стоял. Сдержал слово свое.

– Дмитрий Михайлович, вели ордынцев отдельно складывать, а русских отдельно. И пусть всю ночь с факелами ходят, к каждому прислушиваются, приглядываются. Такая сеча была, что под трупами может быть много раненых. Отсюда не пойдем, пока всех либо не увезем, либо не похороним. – Великий князь чувствовал, что рано обрадовался, искореженные латы все же отдавили что-то внутри. Опустился на быстро подложенное кем-то из слуг седло, поднял голову, чувствуя, что должен напомнить еще одно: – Надо отправить гонца в Москву, чтоб ведали, что наша взяла.

– Давно посланы, Дмитрий! Сразу как погнали Мамайку, так и отправили троих с запасными конями.

Князь кивнул и, уже почти проваливаясь не то в беспамятство, не то просто в сон, заплетающимся языком добавил:

– И за Мамайкой хорошо смотреть, чтоб не вернулся и не напал снова.

Владимир Андреевич с удовольствием расхохотался:

– Митя, да его наши до самой Красивой Мечи погнали! Где уж тут вернуться!

– Это хорошо… хорошо…

Всю ночь выжившие ходили по полю с факелами, переворачивая трупы, разыскивая тех, кого еще можно было спасти. Павших было решено сносить в сторону завтра, пока важнее разыскать живых. Таких набралось много. Перевязывали раны, останавливали кровь, спешно рядили подводы, чтобы везти домой. Дома и стены помогают, а потому первый обоз отправился уже поутру. Конечно, забрать всех погибших, чтобы похоронить дома, невозможно, потому пришлось многим остаться лежать между Доном и Непрядвой.

Для тех, кого решили увезти, спешно долбили дубовые колоды. Дробный стук множества топоров с раннего утра до позднего вечера раздавался над Доном. Кроме множества дубовых колод дубовая роща, в которой совсем недавно прятался Засадный полк, заметно поредела, потому как на поле решили поставить обетную церковь в память всех, кто сложил свои головы на поле Куликовом.

Целых восемь дней стояли русские полки, а вернее, то, что от них осталось, на Куликовом поле. Пока действительно не подобрали всех лежащих на земле, не ушли. Увезли и раненых, и убитых (хоронить в родной землице), закопали ордынцев (тоже ни к чему оставлять на потеху прожорливым воронам), старательно собрали оружие, и свое и ордынское (пригодится)… Боброк, глядя на старательно прочесанное поле, невесело усмехнулся:

– Гляди, Дмитрий Иванович, точно в дому прибрались.

Тот кивнул:

– Негоже своих воинов в чужой земле оставлять, дома похороним. Небось найдет земля Русская место для героев?

Отслужив первую службу в новом храме, наконец собрались в обратный путь. С грустью смотрели уходящие, прощаясь со своими товарищами, на бранное Куликово поле.

Домой

И вдруг по пути домой известие: рязанцы нападали на обозы с ранеными! У Дмитрия от гнева стало бледным лицо, сжались кулаки, зло прохрипел:

– Уничтожу Олега! Дождался тать нашей слабости?!

– Не гневи бога, князь! Олег со своими как стоял, так и стоит там, где Ягайлу стерег. А что его люди за его спиной делают, про то мог и не знать.

– Вечно у него не все как у людей!..

Олена возилась у печи. Много ли одинокой бабе надо? Раз в неделю хлеб посадить да горшок каши. Одинокая не всякий день и печь топит, чтобы дрова не расходовать. В избе холодно, а от этого даже чуть сыро. Мысли снова вернулись к русским полкам, ушедшим на битву с Мамаем. Как там этот красивый ратник? Выжил ли? В то, что найдет ее, если выжил, не верила.

И вдруг точно почуяла что-то, сердце вдруг остановилось! Прижав руки к груди, выронила на пол горшок с водой, но не заметила, опрометью бросилась вон из избы как была – раздетая, едва не простоволосая. Бежала к дороге, по которой войско шло к Дону. Почему? И сама не знала, сердце гнало ее.

Глядя вслед мчащейся Олене, заполошились и другие бабы:

– Ты куда? Чуешь что?!

Побросав все дела, кинулись за подругой.

Обоз с ранеными тащился медленно, все же дороги не было, так, просека, не больше, трясло страшно, а людям и без того больно и плохо. Охрана невелика, да и кто мог напасть на своей земле, да еще и на героев такой битвы?! Если попадались по пути рязанские деревни, то все от мала до велика сбегались послушать, как была бита мамаевская рать. Охрана обоза уже мозоли на языке набила, рассказывая о переправе, о тумане, о полках, так крепко сражавшихся, но главное, о Засадном полке, вовремя выскочившем и ударившем в спину ордынцам, а потом как гнали тех до самой Красивой Мечи!

Большинству было все равно, где эта самая Красивая Меча, и даже про Засадный полк не все понимали, но хорошо поняли, что бит был проклятый Мамай так, что едва свои ноги унес. Жалели, что не попал тать в плен, что не порвали его, подлого, меж двух берез, как в старину делали!

И уж кормили всех от пуза, и охранников, и раненых, приносили травы, помогали делать примочки, отвары, перевязывали, давали дальше на дорогу и полотен рваных для перевязки, и еды, всего…

Потому, когда путь вдруг заступили какие-то люди, охрана и не забеспокоилась, хотели только сказать, что негоже посреди дня останавливаться на постой, надо поспешить к Москве. Но вышедшие не собирались ни расспрашивать, ни чего-то давать. Они, наоборот, собирались… грабить! Охранники даже опешили. Пока опомнились, схватились за оружие, нападавшие принялись срывать с лежащих беспомощных людей все, что увидели ценного. Сталкивать их с подвод, бросать наземь…

– Ах вы ж тати проклятые! – разозлился один из охранников. – Нас ордынцы не побили, так вы, ржа рязанская, решили добить?!

Бой получился коротким, но не потому, что победили охранники и нападавшие, а потому, что… по полю к обозу мчались оголтелые бабы! Размахивая чем попало и отчаянно крича, женщины подскочили и принялись бить нападавших скалками, ухватами, просто руками. Опешившие разбойники отступили в кусты, из которых недавно вышли.

Одна из баб вела себя так вообще странно, она принялась вглядываться в лицо каждого лежавшего.

– Зря своего ищешь, рязанцев отдельно повезли. Здесь московские лежат.

– Мне московский и нужен.

– Давайте к нам в деревню, своих дождетесь… – предложила та, что постарше.

Предложение было разумным, потому повернули к деревне, а в сторону остального войска отправили известие, что рязанцы нападают на обозы с ранеными. В самой деревне убеждали ратников:

– То не наши были, они из-за реки, в деревне, что за бродом, живут. Мы приметили кто, после разберемся.

Олена все ходила, всматриваясь и всматриваясь. И вдруг… Семен застонал, прося пить. Если б не этот голос, раздавшийся из-под сплошной повязки на лице, ни за что не узнала бы, вернее, не увидела. Бросилась к парню:

– Сейчас, родной, сейчас!

Приподняв голову, осторожно поила, а он вдруг счастливо улыбнулся:

– Олена…

– Не забыл?!

– Как забудешь…

Очнулся Семен не скоро, он и в бою пострадал немало, и от татей тоже, а потому выживал тяжело. Олена уговорила оставить парня у себя, мол, выздоровеет, сам решит, куда ему деваться. Кто-то припомнил, что Семен говорил, мол, одинокий, так пусть остается, ежели в Москве никто не ждет.

В Москву прибыл первый обоз с ранеными. Встречали его без торжественного перезвона колоколов, без хоругвей и криков радости. Напротив, как-то вдруг испугались москвичи. И вдруг по городу прокатилось: первые герои прибыли! Мигом сбежалась вся Москва, разобрали своих и не своих по домам, расспрашивали, расспрашивали, пытали, не видел ли такого-то или такого-то? Не слышал ли об этом или этом?

Раненые, что могли, рассказывали, не скупясь на краски, а где и привирали, то им в вину ставить нельзя. Про битву Пересвета с Челубеем такого порассказали, что совсем непонятно было, кто кого и как поразил копьем. Иногда получалось, что богатырь Пересвет одним копьем и лошадь и всадника пробил.

Но счастливые москвичи верили любым россказням, хотелось надеяться, что это последняя битва с проклятыми, что уж теперь-то на Русской земле наступит мир.

Всех интересовало одно: скоро ли остальные возвратятся? Но пока шли обоз за обозом калечных и просто больных, а потом привезли еще погибших и пока велели не хоронить, мол, завтра князь с дружиной прибудет, тогда и всех вместе с честью земле предадут. Конечно, нашлись те, кто своих родичей все же забрал и поспешил похоронить рядом с дедовыми могилами.

Великая княгиня Евдокия уже знала, что Дмитрий жив, даже не ранен, только сильно пострадал от собственных доспехов, которые ему жизнь спасли. Знали, что Маша осталась вдовой, потому как погиб Микола. Заголосили на многих московских дворах. Рыдала Мария Дмитриевна, оплакивая любимого Миколу… рыдала вдова Тимофея Волуевича Феодосья… вдова сложившего голову за новое отечество Андрея Серкизовича, Мария… вдова Михаила внука Акинфова Аксинья… Тысячи других вдов и матерей, дочерей и сестер русских… Хоть и радостна была победа, но полнилась плачем земля Русская по погибшим на поле Куликовом.

На Москве не просто звон колоколов, они захлебывались собственными голосами. Все горожане от мала до велика высыпали встречать рать, которую полтора месяца назад провожали на смертный бой. Стены Кремля, казалось, рухнут от количества взобравшихся на них. Вглядывались вдаль, напрягались как могли, кто раньше заметит идущее войско?

И вдруг истошный крик:

– Идут!!!

Те, кто еще оставался внизу, мигом оказались на стенах. И обомлели… Конечно, понимали, что битва была тяжелой, что не все вернутся домой, но чтоб так…

На Куликовом поле больше всего погибло ратников Московского княжества, на их полки – Передовой и Большой – пришелся самый сильный удар Мамаевой конницы и генуэзской пехоты. Потому и полегло больше. Князь Дмитрий Иванович возвращал домой едва ли половину ушедших с ним из Москвы.

Опомнившись, москвичи бросились навстречу вернувшимся. Встреча у Андроникова монастыря была не просто теплой, уж куда горячей!

Марья Бондарева ходила среди телег с ранеными, заглядывая в лицо каждому, подходила к стоявшим пока в рядах воинам и, беспомощно разводя руками, что-то говорила. Боброк не выдержал, подъехал ближе:

– Сына найти не можешь, мать?

Та подняла на воеводу растерянные глаза:

– Не одного, шестерых…

– Сколько?!

– Шестеро соколиков на Дон ушли…

Боброк спрыгнул с лошади, низко склонился перед Марьей:

– Прости, мать, только невозможно никого уберечь было…

Но та словно не понимала, бормотала:

– А у сестры оба двое вернулись, и муж и сын.

Она села прямо в дорожную пыль и завыла, схватившись за голову:

– Ой, да зачем же я вас родила на погибель ва-ашу-у… Ой, да зачем же я вас холила-лелеяла…

К ней подошел Степан Бондарев, попытался поднять, укоряя:

– Марья, вставай! Пойдем домой! Никто нам с тобой не поможет… Воевода сам небось в лесу прятался, пока бой шел. А как полегли соколики наши, ордынцев побив, так и выехал посмотреть…

Договорить едва успел. Сам Боброк замер от такой несправедливости, а вот дружинник, что стоял рядом, вдруг схватил Бондарева за грудки:

– Ты говори, да не заговаривайся! Знаешь, каково стоять, видя, как твоих друзей убивают?! Но ежели бы мы не выдержали, то и не побили бы Мамайку!

Зашумели и другие воины, мол, Запасной полк все решил, если б не нанесли решающий удар, то перебили бы ордынцы русских!..

Здоровенный мужик попытался оттеснить безутешных мужа и жену от возмущенных воинов:

– Ты, воевода, на них не серчай, у них шестеро сыновей мор не взял, вокруг все вымерли, а их семья целехонькой осталась. А вот с Дона, вишь, никто не вернулся. Потому и говорят всякое.

Боброк чуть смущенно дернул головой:

– Погибших жаль, но все ж думать надо, что говорят. Всем на том поле Куликовом тяжело было, и тем, кто бился, и тем, кто в засаде сидел, и тем, кто в лагере кашеварил.

И правда, сильно поредели и боярские ряды тоже, видно, крепко те бились во главе своих полков. Погибли 12 белозерских князей, 40 московских бояр, 13 новгородских бояр-посадников, 50 бояр Нижнего Новгорода, 40 серпуховских, 20 переяславских, 25 костромских, 35 владимирских, 50 суздальских, 40 муромских, 33 ростовских, 20 дмитровских, 70 можайских, 60 звенигородских, 15 углицких, 20 галицких. А сотников или простых ратников и вовсе не счесть!

Горькая то была радость, когда стали подсчитывать всех, кто не вернулся, даже на мужские глаза навернулись слезы.

Великий князь поклонился прямо с коня:

– Простите меня, люди русские! Прости, люд московский! Не всех вернул домой, кого с собой увел. Да только не одна в том моя вина, уж больно битва была жестокой, некогда беречь. Не за себя одних стояли, за всю Русь! Но каждый погибший своей жизнью сотню других сберег.

Еще в Коломне князь повелел включить самых отличившихся и погибших на поле Куликовом в святцы для постоянного упоминания во время служб. В том числе в списке был и воевода Семен Быков, потому как ни среди живых, ни среди раненых его не нашли.

Кроме того, по просьбе Дмитрия Ивановича была установлена Дмитровская суббота. Не свой день рождения вспомнил князь, а тех, кто сложил свои головы в бою. С тех пор в Дмитровскую поминают русские всех погибших.