Текст книги "Дмитрий Донской. Пересвет. Русь против Орды"

Автор книги: Наталья Павлищева

Соавторы: Виктор Поротников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 57 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

На реке Непрядве, на поле Куликовом…

Московский князь Дмитрий Иванович вел свои полки к Дону, к тому месту, где в него впадает небольшая речка Непрядва. Приближалось 8 сентября 1380 года…

Ягайло должен крепко подумать, прежде чем на что-то решаться.

А ведь как заманчиво напасть на русские полки сзади, особенно после того, как их серьезно потреплет Мамай! Но как сказал Киприан? «Тогда от тебя отвернутся все русские!» Киприан точно блаженный, Дмитрий его и в темную сажал, и голым-босым прочь из Москвы гнал, а он все одно – болеет за Москву. Объясняет просто: Дмитрий не только московский князь, за ним ныне вся Русь стоит.

Ягайло однолеток с Дмитрием. И сродич с московским князем, сестра Елена-Евпраксия замужем за братом Дмитрия Владимиром. И в Твери тоже родичи через мать Ульянию, великая княгиня Евдокия племянница ей, а через нее и Тверь с нижегородскими князьями. Литва с русскими княжествами родством связана тесно, кого ни копни, всюду русские корни найдутся, то брат, то тесть, то зять, то свояк… Сам Ягайло наполовину русский, и земли, что под ним, тоже русские, это дядя Кейстут, тот на литовские метит…

Дмитрий Московский молодец, сумел многие русские княжества то ли объединить, то ли подмять под себя. И что, все против Мамая пойдут? Даже Олег Рязанский, который всегда в стороне держится? Киприан глянул строго:

– Олег и ныне в стороне держаться станет.

Как он сможет стоять в стороне, если через его земли Орда пойдет? Хотя сидел же в своей Рязани, пока московские рати на его земле на Воже бились, точно и не ведал, что под боком творится. Но Мамая много раз одинаково обмануть не удастся. Он больше русским не верит. Если над Дмитрием возьмет верх, то придет очередь того же Олега и самого Ягайлы.

Так что ж, он должен в угоду ордынскому темнику русских со спины бить? Мелькнула мысль: а если как Олег Рязанский? Нет, не сидеть в Киеве, а выйти, но не дойти. Или обойти ордынцев и ударить сзади не Дмитрия, а Мамая? Очень заманчиво, да только Мамай не один, это лишь часть Орды. В Сарае силу набрал Тохтамыш, осилит Дмитрий Мамая, завтра более сильный хан Тохтамыш на Русь пойдет.

По розмыслу им с Дмитрием договориться бы, тогда и Орда не страшна, но вот беда – в спину самого Ягайлы жарко дышит дядя Кейстут. И сын его Витовт своего часа ждет не дождется. Литовцы с Кейстутом не простят сговора с Москвой, сразу свою часть отделят. Нет, Ягайле ослабнуть и на миг нельзя, в него тут же вцепятся, и не Русь порвут, а Литву!

Тяжелые раздумья закончились решением по уговору с Мамаем выйти, а там как Бог даст.

Он знал, что Дмитрий прошел границей между его и Олеговыми землями, чтобы не задевать ни того, ни другого, и уже почти на Дону, а там дожидается самого Ягайлу Мамай. До Непрядвы, где уже и Дмитрий, и Мамай, всего день пути, а если спешить, то и того меньше. В самом литовском войске явный разброд, есть такие, что хоть сейчас назад поворачивай, бить в спину русским супротив ордынцев душа не лежит. Но много и тех, для кого полки князя Дмитрия не русские, а просто москали, которых надо примерно наказать за заносчивость и хорошо пограбить.

Трудный выбор у князя Ягайло, очень трудный. Для Дмитрия Ивановича трудна сама битва, если не выдюжит, то ни ему не быть, ни Руси, а для литовского князя труден выбор.

К стоящему перед шатром Ягайле подошел воевода:

– Олег Рязанский на пути стоит, разведка вызнала.

– На чьем пути?

– На нашем.

Брови Ягайлы поползли вверх:

– Биться изготовился?

– Нет, просто встал. Нас ли ждет?

– Нас… да только зачем?

– Вместе к Мамайке спешить. Русские небось уже у Дона встали. Завтра Мамай его вброд перейдет и ударит, а мы бы сзади поспешили, а?

– Так чего же Олег не подходит на помощь к Мамаю?

– А пес знает, что у него на уме. Олег Рязанский всегда норовит в стороне остаться.

– Его не кори, у него княжество так лежит, что то слева бьют, то справа, не успевает Рязань из пожарищ поднимать. Станешь тут каждому гусю пролетному кланяться, не то Мамаю с его войском. Нам-то что делать?

– Как что? – изумился Федор. – Спешно к Дону идти и сзади бить московские полки!

Ягайло долго смотрел вдаль на краснеющее закатное солнце, потом вдруг вздохнул:

– У тебя мать русская?

– Русская, – подивился воевода.

– И у меня тоже…

Глядя вслед скрывшемуся в шатре Ягайле, Федор почесал затылок:

– Русская-то русская, а как же сговор с Мамаем?

Утром князь отдал приказ: готовиться к выходу! Коней… перековать, оружие привести в порядок, латникам просмотреть все кольчуги, чтоб в порядке были!

Воевода ахнул:

– Да на это, Ягайло Ольгердович, и дня не хватит!

– Пусть делают, что сказал! Я не спешу.

И своего коня князь вдруг тоже повелел перековать. Слуга поразился:

– Ведь кован неделю назад!

– А ты снова перекуй!

К середине дня наметом примчался гонец: русские полки ночью тайно переправились через реку, поутру битва началась!

– А рязанцы где?

– Стоят на месте, может, нас ждут?

– Пусть ждут.

– Поторопиться бы, Ягайло Ольгердович?

– Куда?! Кони не кованы! Лошадей сгубить хочешь?!

Князь весь день не находил себе места, то и дело поглядывая в сторону Дона и Непрядвы. Что там происходит?

А там была битва не на жизнь, а на смерть…

К Дмитрию и Боброку подъехал Владимир Андреевич:

– Митрий, от Семена Мелика весть принесли. Мамайка за Доном недалече уж, движется не спеша, видно, Ягайлу ждет. Нам еще полдня, и дальше нельзя. Как раз до света к берегу успеем, встанем, чтоб ордынцы завтра не переправились.

Князь только кивнул:

– Давай вперед поедем, место посмотрим. Может, надумаем чего. Ягайло далеко ли?

– Нет, в дне пути отсюда, не больше.

– А Олег?

– Там же.

– Не сговорятся?

– Всякое быть может, но не тать же Олег! Помочь не поможет, но в спину бить не станет. Ему свои не простят.

Боброк поддержал:

– Не таков он, чтоб своим в спину Мамайке в помощь бить!

– А как мыслишь, Ягайлу долго продержит?

– Он держать не станет, ежели пойдет Литва, то дорогу уступит. Разве что Ягайла сам не рискнет прямо на Олега идти…

– Дай бог, – вздохнул Дмитрий. – Ну, поехали. Нам время терять нельзя, если Ягайло все же решится, то в клещи нас возьмут знатно.

Два всадника, пожилой и два молодых, годившихся ему в сыновья, поторопили своих коней к берегу, туда, где впадает в Дон небольшая речка Непрядва и где на другой стороне раскинулось широкое, окаймленное леском поле, прозванное из-за обилия маленьких быстрых птичек Куликовым. Этой речке и этому полю суждено войти в историю России и всего мира в названии Куликовской битвы.

На берегу их уже ждали двое местных жителей, то ли их успели привести заботливые воеводы, то ли сами догадались, что помощь нужна.

– Здраве будь, князь Димитрий Иванович. Мамайка там пока, за Доном. А брод вот тут и тут есть. Непрядва мелкая, может, ее запрудить успеете?

– Погоди запруживать. Расскажите лучше, что на том берегу?

Мужик согласно кивнул и принялся на песке рисовать что где.

– Тута этот холм… вот тута поле… неширокое, но и немалое… Это Дон, это Непрядва…

Приятель поправлял его, время от времени они даже спорили, но сошлись на одном:

– Кроме как тута вброд Дон не перейти.

Потом переправились на другой берег и долго ездили между Доном, Непрядвой, Нижним Кубяком и Смолкой.

– А что, посреди поля болотце, что ли?

– Ага, – соглашался мужик, – с того и поле Куликовым зовут. Но то болотце неопасно, оно только после сильных дождей вязнет, а так нет. Ныне сухо.

Сопровождавший князей и воеводу писец старательно наносил острием шила очертания речек, холмов, рощи на бересту. Пригодится, чтобы обдумать. А думать приходилось, берега и у Дона, и у Непрядвы крутые, само поле Кубяком и Смолкой зажато, точно поделено на две части…

– Ладно, посмотрели, пора и ехать, – вздохнул Дмитрий. – Что думаешь, Дмитрий Михайлович? – обернулся он к Боброку.

– Есть мысль. Поедем в лагерь, скажу. А переправляться сегодня надо, завтра будет поздно. Ежели Мамай раньше нас сюда попадет, то будет сидеть до подхода Ягайлы и Олега. Вот тогда трудно придется.

– Трудно и так придется. Ты прав, командуй, чтоб мостили переправу, мужики сказывают, здесь и брод неплохой, часть коней так перейдет…

Пока ездили поле смотреть, в стане прибавление: едва вывернув из-под носа у ордынцев, примчались ратники от Тихой Сосны. Пусть их немного, там вообще люда мало, но Дмитрий, увидев таких помощников, едва смог перевести дыхание. Уж кому бояться ордынцев больше, чем им? Олег с какой силищей в стороне стоит, а эти точно зная, что сметут ордынцы все их дома в ответ, все равно пришли встать вместе со всеми за землю Русскую!

– Семьи-то куда подевали?

– В лесу попрятаны, – едва переводя дух от бешеной скачки, отвечал Федор Елецкий, мотая головой и отплевываясь от пыли.

– Как же вам-то уйти удалось?

– Только-только проскочили. Ох и силищу он ведет, Дмитрий Иванович, – Федор перешел едва не на шепот.

– Да и нас немало, – обвел рукой стан великий князь.

– И то я смотрю! Всю Русь собрал?

– Не всю, но многую.

В лагерь снова примчался Семен Мелик со своими. Глазами блестят, взъерошенные, точно после хорошей драки:

– С ордынцами столкнулись! У Гусиного брода! Едва смогли уйти. Совсем недалеко они. И языка с собой притащили.

В стороне, так, чтоб слышал только князь, Семен закрутил башкой:

– Ох и тьма тьмущая их, Дмитрий Иванович! Счету нет.

– Ты язык-то придержи.

– Я только тебе, а остальным наказал молчать.

– Молодцы.

Привели и пленного ордынца. Толстомордый, важный, глазом косил презрительно, мол, всем вам не иначе как погибель. Но стоило Боброку с намеком занести над ним кулак, ордынец весь сжался, стал просить, чтоб не били, рассказывать все, что знал. Выходило невесело: Мамай войска привел несметно, идет не торопится, литвинов поджидает и Олега Рязанского. Дмитрий с Владимиром переглянулись со вздохом. Ох, не ошибиться бы в надеждах на Рязанца…

Боброк татарину для порядка все же вдарил, не сильно, но тот отлетел кувырком, а когда приподнялся на колени, то долго что-то бормотал, сплевывая кровь от выбитых зубов. Воевода покосился:

– Чего брешет-то?

– Ругается всяко! – развел руками толмач. – Обещает тебя первым под нож пустить и шкуру снятую на воротах твоего дома повесить…

– Ах ты ж!.. – крепко выругался в свою очередь Боброк. – На мою землю пришел и меня же лаешь?!

Почуяв новую угрозу быть битым, ордынец замотал головой, зачастил:

– Карош урус… карош…

Воевода поморщился:

– Уведи его, Христа ради, убью ведь гаденыша!

Когда пленника увели, князь попытался ободрить окружающих:

– Ну, про несметное число он врет, чтоб нам страшнее стало…

Живо откликнулся Дмитрий Всеволож:

– Не о его бахвальстве речь, княже. Пусть себе мелет, что хочет, мы и без него знаем, что великую силу Мамайка ведет, иначе бы с места не двинулся. Надо думать, что с литовцами делать, коли Ягайло да Олег Рязанский за спиной окажутся да ударят по сговору с Мамайкой, не сдюжим ведь!

– Потому и прошу поспешить, пока не подошел литовец. Надо вынудить Мамайку раньше времени бой принять. Только как?

Боброк покачал своей большой, тяжелой головой:

– На тот берег надо, иначе он сам не перейдет, пока ему подмога не подойдет. Будет стоять и ждать. А нам что тогда делать?

– На том берегу позади нас река будет, отступать некуда…

– Да ведь нам и так отступать некуда! Нам отсюда два пути: либо домой с победой, либо костьми в землю. Не сдюжим, так все головы сложим. А одолеем проклятых, так и Ягайло в спину ударить не сможет, Дон на защиту встанет.

– А ведь воевода прав! Все ли так мыслят?

Остальные князья и воеводы согласно зашумели, мол, не отступать пришли, насмерть биться.

– Тогда переправляемся на другой берег, пока Мамайка не подошел. И все переправы за собой порушим. Сегодня до конца дня перейти надо, чтоб завтра поутру вражину встретить, пока ему подмога откуда не подошла.

– Завтра праздник-то какой! Рождество Богородицы! – вдруг осознал кто-то.

– То и хорошо! Богородица защитница Руси, неужто не поможет детям своим с погаными сладить? Верю, заступится за русских людей, одолеем страшного ворога!

А еще в лагерь вдруг приехали двое иноков из Радонежа. Большущего роста, настоящие богатыри в схиме, с огромными кулачищами, каждый с пуд весом. Сказали, что присланы игуменом Сергием к князю.

Боброк, увидев монахов, чуть всполошился:

– Чего?! С Сергием что?

– Нет, грамоту от него привезли к князю с благословением.

Дмитрий Иванович грамоту принял с радостью, но потом озабоченно поинтересовался у иноков:

– Почему вы-то? Неужто распознал?

Тот, которого называли Ослябей, сокрушенно кивнул:

– Давно все ведал. Преподобный Сергий насквозь видит, но молчал пока. А как весть про поход дошла, спешно нас и отправил, сняв обет.

– Воевать пойдете?

– А то?! – возмутились оба инока.

– От игумена благословение получили?

– А то!

– Ну, добро.

После ухода иноков Боброк осторожно поинтересовался у Дмитрия:

– Ты о чем с ними говорил? Про что Сергий догадался?

– Я их давно к игумену приставил, чтоб стерегли пуще глаза. В Троицкую обитель много всякого сброда ходить стало, а Сергий точно простой монах, вот и отправили с Владимиром туда двоих детей боярских.

– А второго как зовут?

– Пересветом.

– Имена-то какие, точно не православные.

– У них в обители другие есть, а я как раньше звали помню. Плохо, что Сергий распознал и прочь отправил. Но хорошо, что с нами, каждый не по одному врагу наземь положит.

Не знал князь Дмитрий Иванович, что бой Пересвета с ордынским Темир-мурзой (Челубеем) поднимет дух русских воинов и спасет немало жизней, которые могли бы прерваться от руки «Железного воина». А Ослябя и впрямь голыми руками скрутит не одного вражину, потому как кулаком способен валить с ног лошадь. Имена обоих иноков из Радонежа навеки останутся в памяти потомков. В том числе и с помощью самого Дмитрия Ивановича.

О благословении на трудный бой, присланном преподобным Сергием из Радонежа, оповестили войска. Это сильно обрадовало многих и многих. Сергий с нами! Что могло быть дороже? Вовремя прислал своих иноков игумен Сергий Радонежский.

До самого позднего вечера спешно ладили мосты, переезжали сами и перевозили обоз. Те, кто уже был на другом берегу, сразу занимали оговоренные места, раскладывали походные церкви. Пора вечерю служить, тем паче перед праздником. Удары, разрушающие ненужные уже мосты, временами заглушали доносящиеся отовсюду певческие голоса.

Подпевали все, кто мог и не мог. Хриплые, грубые голоса ратников вплетались в хоры певчих и как-то сразу подстраивались, точно всегда пели на клиросе. Молились истово, прося заступничества в правом деле у Богородицы. Не за себя просили, за Русь многострадальную. Каждый понимал, что если завтра не выстоит, то в полон пойдут его мать и жена, его дети, потому как больше с ворогом справиться будет некому.

Одна надежда – на божью помощь да на свой меч. Но не было тех, кто пожалел, что пошел в поход, что завтра окажется супротив силы великой и может домой не вернуться. Боброк прислушался к тому, как молится пожилой уже воин, видно не дружинник, а просто ополченец. Мужик, оторванный бедой от сохи, просил Богородицу только не оставить раненым и беспомощным, чтоб не стать обузой для детей. А еще просил, чтоб позволила как можно больше ордынцев положить за матушку Настасью, что в Орде сгинула, за брата Петра, за сестриц Олену и Марью, за тестя своего Ондрея… Он долго еще перечислял всех, за кого завтра собирался мстить ордынцам.

Воевода покачал головой: многих же в его роду обидели проклятые. Позже, увидев мужика еще раз, спросил:

– Ты откуда?

– Рязанские мы.

– А как ты сюда попал, ваш князь далеко стоит…

– Пущай стоит! – согласился мужик. – Он нам не запрещал с остальными супротив Мамайки биться. Ему самому нельзя, чтоб снова нашу землю не жгли, а нам вместо него можно! Нас много тут, и воеводы есть.

Хитер Олег Рязанский, ох, хитер… Что тут скажешь? Может, потому и любят его рязанцы, что видят – князь не о себе думает, у него всякий час дума только о Рязани, тем и живет. А что хитрить приходится, так в том его сила, ему с ратной от бесконечных набегов не выстоять, приходится все время ужом ползать. Вот он на брюхе…

До темноты и Дмитрий, и Владимир, и сам Боброк без конца обходили, объезжали полки, ободряя и поддерживая, особенно ополченские. Все же дружины привыкли к лязгу оружия, к мыслям о ранах, о боли, а вчерашние пахари и купцы, плотники да гончары, кожемяки да ткачи… им каково знать наперед неминучее? За меч берутся только из-за беды страшной.

Вот сейчас князья и воеводы и старались утвердить их в духе, вселить не просто надежду, а твердую уверенность, что одолеть Мамая можно, сколько бы он войска ни привел! Потому как без надежды и уверенности в поле ратное выходить не стоит, сразу погибель найдешь либо полон, что еще хуже.

Еще и еще раз повторяли построение: впереди Сторожевой полк, его задача не допустить ордынских лучников до русских рядов; потом Передовой полк, этому будет трудней всего, он должен выдержать первый, самый сильный удар пехоты (слышно, Мамай генуэзцев привел, они вооружены и защищены отменно); за ним встанет Большой полк, где будет великокняжеский стяг; по бокам полки Левой и Правой руки.

Дмитрий Иванович хмурился:

– Владимир, полк Правой руки силен, там конные хорошо вооружены, а вот слева не просто пешцы, а ополченцы. Им непривычно меч в руках держать. Как бы не дрогнули…

– Поставь позади них резерв, если надо, поддержат.

– Да, – согласился и Боброк, – главное – не дать себя окружить. Ордынцы это любят.

– Мы вроде плотно встали от Кубяка и оврагов до леса. Только бы выдержали в центре. Мамаю больше деваться некуда будет, по центру пойдет…

Что-то мучило всех троих, конечно, хорошо, что проходов по флангам не оставили, но стоит хотя бы одному флангу ослабнуть, и остальные попадут в мешок.

– Выстоим! – заверил князя воевода Боброк.

– Нам не только выстоять надо, Дмитрий Михайлович, нам их побить надо, не то развернутся и завтра снова нападут, да еще Ягайло на помощь придет. И Олег тоже.

Семка, который на Дон пришел с московским боярином Миколой Вельяминовым, любовно смотрел на молодых князей. Кто из давних деревенских знакомых увидел бы рослого красавца, не узнал. Да и как узнать в плечистом богатыре с вьющейся бородкой тоненького мальчишку, которого тетка держала в хлеву и била нещадно?

Но сейчас Семен пришел защищать от ворога и эту тетку, и всех других русских. И неважно уже было, из Москвы или Костромы, из Новгорода или Ростова, из Коломны или Пскова… За их спиной стояла вся Русь, а потому разбирать не приходилось. И они тоже ныне вся Русь без разбора кто откуда. А объединяет всех вера Христова, и все понимают, что поддадутся поганым – пропадет и вера дедова, потому как басурманам ныне храмы святые не надобны, а отцы святые хуже шила в боку. А русскому человеку без веры как? Потому и стояли полки из разных городов за свою веру русскую, за Святую Русь.

Видно, это понял воевода Боброк. Дмитрий Михайлович вдруг показал на расположившиеся от одного леса до другого полки:

– Смотри, князь Дмитрий Иванович, то, что ты уговором начинал, беда доделала. – Сокрушенно покачал косматой крупной головой: – Да неужто людей русских только бедой вместе и можно собрать? Неужто Мамай на землю Русскую прийти должен был, чтобы князья меж собой распри забыли и рядом, не чинясь, встали?

Столько горечи слышалось в словах бывалого воеводы, не так уж давно пришедшего к Москве, что Дмитрий не выдержал, усмехнулся в ответ:

– А Мамайка и раньше на наши земли ходил. Только на сей раз не разорять ведь идет, не одних людей в полон брать, а всю Русь сразу. Ты про то ведаешь, что решил проклятый на нашей земле садиться? А это полон для всех и на веки вечные.

Немного посмотрев куда-то вдаль, князь со вздохом добавил:

– Потому нам с Дона назад пути нет. – Вдруг его голос повеселел: – А мы уже однажды его рати били! Как на Воже вместе встали, так и побили!

Сказал нарочно громко, чтобы слышали окружающие. Воины согласно загалдели, эти слова быстро полетели по стану, точно их ветром несло. Каждый вдруг вспомнил, что и правда, не так давно знатно Бегича побили. А все почему? Потому что вместе стояли, вот как сейчас. Тут же возражали: не-е… тогда не в пример меньше народа было… да и ратную науку хуже знали…

Владимир Андреевич скупо улыбнулся, иногда слово больше крепкого доспеха сделать может, хотя завтра и он будет нужен.

– Слышь, Митрий, а про то, что Мамай на нашей земле садиться решил, тоже надо бы людям сказать. Одно дело татя-набежника гнать, и совсем другое такого, что твой дом под себя забрать хочет да храмы святые пожечь!

Немного погодя и эти слова разносила молва по стану. Ярились молодые и старые, крепкие и едва державшиеся на ногах, бывалые воины и бездоспешные ополченцы, что прибились по пути без спроса, особенно на рязанских землях. Ворог не просто набегом идет, но и землю Русскую своей назвать хочет?! Не бывать тому! Костьми поперек его дороги ляжем, живота своего не пожалеем, но не пропустим проклятого за Дон.

А Дмитрия вдруг озаботило другое:

– Коли одолеем завтра Мамая, то ведь большими потерями. А ну как тот же Ягайло вдруг в спину ударит или Олег передумает?

Владимир уверенно замотал головой:

– Нет, княже, они хоть и не с нами, но не тати. У Ягайлы мать русская, неужто княгиня Ульяния простит сыну такой позор, чтоб своих в спину бить?! И Олегу рязанцы за свой город все прощают, но такого предательства не простили бы.

Дмитрий раздраженно бросил в ответ:

– А чего ж пришли тогда?

– А чтоб Мамай не обиделся!

Когда уже совсем стемнело, князь вдруг подошел к Боброку:

– Дмитрий Михайлович, ты, сказывали, приметы всякие знаешь, землю слушать умеешь. Может, послушаешь?

Воевода на миг замер, а потом вдруг кивнул:

– Хорошо, княже, поедем, послушаем поле. Только тайно надо, больше никого не бери.

Он понимал, что сейчас сотни внимательных ушей ловят каждое слово князя и воеводы, а потому просто показал, чтоб ехал следом. Они отъехали так, что стан стало едва слышно, остановили коней, сошли на землю.

Дмитрий смотрел внимательно, он знал, что Боброк ведает травы, что кровь останавливают, знает много примет погодных и вот таких – умеет перед боем слушать землю. А потому с любопытством ждал, что станет делать кряжистый Волынец.

Но тот делать не стал ничего, только шагнул ближе, чтоб никто, даже незаметно подкравшийся следом ничего не услышал, и вдруг сказал:

– Я, князь Дмитрий Иванович, не серчай на меня, ничего слушать не стану и примет выглядывать тоже. Потому как и без примет могу тебе сказать, что завтра все от нас зависит. Выдюжим, не дрогнем, так и одолеем ворога. А побежим, так никакие приметы не спасут! И Богородица только тогда помогать станет, если видеть будет, что сами крепки и духом, и телом!

Дмитрий опустил голову – верно, к чему и приметы, ведь сам все знает.

– А еще без примет могу сказать, что после завтрашней битвы много будет слез материнских да женских пролито. Если и победим, то далеко не все отсюда домой вернутся.

Тоской сжало сердце Дмитрия, он хорошо понимал, сколько семей осиротит завтрашняя битва. Но иначе уже было нельзя. Мамай отверг обещания выхода и большие подарки, ему нужна только вся Русь без остатка.

Когда вернулись в стан, там уже все знали, что князь с Боброком поехали землю слушать и приметы смотреть. Сотни голов повернулись в их сторону, множество глаз впились в лица, мол, что услышали?! Боброк замер: а ну как сейчас князь скажет, что воевода вовсе не слушал? Не все поймут, решат, что побоялся плохие приметы высказать, а сомнение – плохой советчик в тяжелой битве.

Но князь поднялся в стременах, громким голосом произнес:

– Добрые приметы увидели! Только все к одному сходится: от нас те приметы зависеть будут, и помощь Господня будет только тем, кто сам не отступит, не побежит от ворога лютого!

Воевода едва сдержал улыбку: ай да князь! Молодец! Скоро весь стан будет знать, что приметы добрые и Господь поможет. Верно, людям на смерть идти легче с мыслью, что Господь не оставит своей милостью.

У шатра их встретил Владимир Андреевич, кивнул:

– Поговорить надо…

– Говори тут, – устало вздохнул Дмитрий.

– Нет, пойдем с воеводой в шатер.

У князя неприятно похолодело в сердце, неужто вести плохие от разведчиков получил?! Ягайло или Олег с места двинулись? Так и спросил, но Владимир отрицательно помотал головой:

– Нет, стоят, как стояли. Я о другом. Был такой великий воин Александр, что Македонским прозвали, помнишь ли?

Князь кивнул, воевода слушал просто молча, его исторической премудрости не учили, некому, да и некогда было. Он все в бою постигал. Но слушал внимательно, Владимир и сам воевода опытный, не одну битву прошел, мальчишкой полки водил, и, говорят, с толком.

– Так вот у него хитрость такая была…

Владимир что-то рисовал углем прямо на стене шатра, объяснял…

– Вот ты тот полк и поведешь! – решил князь.

– Я?! Не-ет!.. Стоять, пока другие биться будут?! У меня воли не хватит, Дмитрий.

Глаза князя лукаво блеснули:

– А я тебе воеводу Боброка в помощь поставлю. Вдвоем пойдете!

Теперь возмутился уже Боброк:

– Да что ж это, княже! Меня лучше в первые ряды поставь, я одним кулаком с десяток татей в землю вгоню!

– Впереди я сам пойду! А Владимир дело говорит, ордынец, он только в первый час атаки силен, если его измотать, то потом не просто не пустить, а погнать можно! Наша задача не отбить, а разбить наголову, так ведь? Вот вам двоим эта роль и выпадет. Только об одном прошу: не гоните до самой Орды, не то возвращаться далеко придется!

Невеселая шутка не обманула воевод, Владимир фыркнул:

– Он сам впереди пойдет! И сразу погибнешь!

– Я воин! – взъярился князь.

– А кто сомневается? Да только, Дмитрий, твоя погибель хоть и красна на миру, а всем навредит. О том подумал?

И все же некоторое время спустя один из полков (большой, добрая четверть войска и все конные) вдруг исчез в надвигающемся тумане. Увели его двое воевод – Владимир Андреевич Храбрый и Дмитрий Михайлович Волынский по прозвищу Боброк. Куда? То им лучше знать. Полк исчез в темной пелене, точно и не было его.

В леске, куда пришли тайно, вдруг наткнулись на двух мальцов, что пасли своих коней на небольшой полянке.

– Эй, вы откель здесь?!

– А мы завсегда тут коней пасем.

– Уходили б, ребятушки, тут завтра жарко будет.

Старший, рассудительный, спокойный, согласился:

– Завтра и пойдем.

– Ныне идите. Завтра отсюда звука доноситься не должно.

Мальчишка рассмеялся:

– Не, отсюда нескоро что услышат!

– Ты потише, ордынцы рядом, не проведали бы! – осадил мальчишку бывалый дружинник. – По вечерам вокруг хорошо слышно.

– Не! – отмахнулся тот. – Ветер от них дует.

Прислушались, ветер действительно дул со стороны Мамаева войска, у кого слух хороший, мог в дальнем шуме даже разобрать конское ржание. Правда, большинство все равно ничего не услышало, кроме потрескивания сучьев в костре. А мальчишка вдруг продолжил:

– Тута ветер как заговоренный, всякий час в свою сторону дует, не ошибешься.

Слушатели заинтересовались:

– Это как?

– А вот так! – Рассказчик был явно доволен таким вниманием. – Поутру – отсюда вон туда, когда солнце верхушек тех деревьев коснется, то вот так, – он показал рукой, – а после, как на другую сторону леска перейдет и тех верхушек коснется, так сразу меняется и дует вон так!

Вокруг раздался смех:

– Ох и врать горазд! Чтоб ветер дважды на дню направление менял!

Мальчишка обиженно захлопал глазами, закрестился:

– Вот ей-ей не вру! Завтра сами увидите. До рассвета оттуда к нам дуть будет, а потом сменится, как я сказал!

Воевода Боброк невесело усмехнулся, подумав, что завтра, пожалуй, им будет не до смены ветра, живыми бы остаться, да ордынцев побольше положить!

Мальчишек с трудом удалось выпроводить к берегу Дона, но воевода прекрасно понимал, что никуда они не уйдут и в ночи переправляться не станут. Но отвлекаться на мальцов времени не было. Снова проверил, так ли все стоят, еще раз напомнил, чтоб рты закрыли и дышали через раз. Татарин ни сном ни духом ведать про Запасной полк не должен! Лошадям на морды надели мешки кто с овсом, а кто просто с травой, чтоб не заржали до срока.

В ту ночь спал мало кто, больше сидели у костров, говорили про жизнь, рассказывали друг дружке про себя. Только разговоров об ордынцах почему-то почти не было. Чего о них говорить? Бить их надо, и вся недолга!

Семен подошел к костру, у которого пристроились два рослых, плечистых монаха. Сначала думал, что из тех, что с походными церквами пришли, даже в глубине души чуть пожалел, что не воины они. Таким с десяток ордынцев уложить – одной рукой махнуть. Но, прислушавшись к разговору, понял, что не белые монахи-то, иноки они радонежские!

Не стерпел, подсел ближе. Их расспрашивали о Сергии, глаза окружающих горели, хотелось все знать об игумене. Один из богатырей в рясе рассказывал о походе Сергия… в Нижний Новгород. Смущался, оттого что говорил с чужих слов, честно в том признаваясь. Просто слышал, что отец Сергий приказал нижегородцам в храмы не ходить…

Семен не стерпел:

– Не в храмы не ходить приказал, а повелел именем митрополита Алексия закрыть те храмы.

К нему живо обернулись:

– А ты откель знаешь? Нижегородский?

– Не, он с московским болярином пришел, – возразил кто-то сбоку.

– А в Москву с Сергием! – гордо добавил Семка.

– Инок, что ли?

– Не, я не инок… Просто так случилось, что убег из своей деревни следом за Сергием и его людьми, когда он обратно возвращался из Нижнего…

Инок согласно кивнул:

– Слышал я такую историю, привел, мол, игумен из деревни, что по пути попалась, двух мальчишек. Только после один из них с Иваном Вельяминовым ушел.

– А второй? – подозрительно заинтересовались вокруг.

– С Миколой Васильевичем Вельяминовым.

– А ты с кем?! – десятки глаз вперились в Семена.

– Ну, ежели я тут с Миколой Васильевичем, стало быть, не лишен головы вместе с его братом?

– Верно гутарит… И отца Сергия знаешь?

Семен врать не стал, отрицательно помотал головой:

– У митрополита Алексия долго был, а вот с Сергием близко говорить после не приходилось…

Раздосадованные таким поворотом дела ратники отвернулись от Семена, потеряв к нему интерес. А сам Семка вдруг живо вспомнил свое голопузое детство, тетку, бегство сначала Никитки, а потом и свое собственное, жизнь в Москве, Кучково поле и почему-то Олену, которая ждет его в рязанской деревне. А какой, он и сам не знал. Стало вдруг досадно, про деревню не спросил, как искать-то станет?

Когда все вокруг окончательно укутал туман и ратники от костров мало-помалу все же разошлись, к Семену подсели оба инока.

– Ты давно из монастыря?

– А я и не принимал постриг.